Позывной "Надежда"

Миша вышли к ожидавшему его “уазику”. Еще раз оглядел дом, часть центральной аллеи, аккуратно сел на переднее сидение и захлопнул дверцу. Потер щеку, вспомнил вчерашний прощальный поцелуй Светы. Он был тем, особенным, поцелуем, когда знаешь, что расстаешься не навсегда, а лишь до новой встречи. И знаешь это наверняка.

Глава 6

Лето девяносто первого выдалось душным и тревожным. Миша жил в квартире бабушки на улице Романова и заканчивал второй курс института. Несмотря на свои основные заботы: лекции, конспекты, экзаменационные сессии, Миша со Светой находили время для чтения газет и политических новостей по радио и телевидению. Все это ребята довольно часто по вечерам обсуждали у Светы на кухне. Она жила вместе с матерью, Аллой Леонидовной на улице Державина, буквально в двух шагах от бабы Ани. В редких письмах мама писала, что по слухам их гарнизон вот-вот расформируют. В последнем письме Валентина Николаевна написала сыну, что Геннадий Петрович уже подал рапорт в Минобороны об отставке по состоянию здоровья. Миша несколько раз писал тете Ире, но получил только одно письмо. Она сообщила, что уже давно не получала вестей от мужа и сына.

Однажды ближе к вечеру, оставшись вдвоем на старой бабушкиной кухне, Миша и Света обсуждали последние новости из их родного гарнизона. Внезапно раздался звонок в дверь. Анна Семеновна, шаркая домашними тапочками, пошла открывать. В прихожей Миша услышал до боли родной баритон: -Ну, здравствуй, Анна Семеновна. Не ждала зятя так скоро?

Миша замер с чашкой на полпути ко рту. Он переглянулся со Светой. Та тоже была шокирована, не меньше Миши. Но это был голос отца, ошибиться было невозможно.

- Пап?! - Миша вскочил с табурета, чуть не опрокинув его, и почти бегом, насколько позволяла нога, вышел в прихожую.

Геннадий Петрович в полном обмундировании, сверкая полковничьими звездами, стоял на пороге один, без чемоданов. Только небольшой черный саквояж. Вид у него был довольно усталый. Видимо дорога его здорово вымотала. Рядом стояла баба Аня и радостно улыбалась. Увидев сына, его глаза тут же потеплели.

- Ну, здравствуй, сын. - Он шагнул вперед, крепко обнял Мишу одной рукой, второй он держал саквояж. - Как вы тут?

- Пап, почему ты один? А где мама? - Миша оглянулся за его спину, будто мама могла спрятаться на лестнице.

- Она позже приедет. В конце августа. - Отец прошел на кухню и поставил саквояж на табурет. - А я решил заранее приехать. Надо кое-какие дела утрясти, пока еще есть время.

Анна Семеновна семенила следом за зятем и внуком на кухню. Она уже успела опомниться от неожиданного визита.

- Проходи, Геннадий Петрович, проходи на кухню-то, - суетилась она. - Я, вона, как чувствовала, пирог с утра затеяла.

Света, сидевшая за кухонным столом, во все глаза смотрела на Геннадия Петровича, еще не оправившись от шока. Видимо, она задавала себе те же вопросы, что и Миша.

- Здрасти, дядь Ген, - испуганно поздоровалась она. Потом осторожно спросила: - Есть новости от папы? Вы его видели? Когда он приедет? Мы с мамой уже месяц ничего от него не получаем...

Геннадий Петрович сел за стол напротив Светы, на секунду замялся. Миша сразу уловил эту заминку, он слишком хорошо знал отцовскую манеру держать паузу перед неприятными известиями.

- Есть новости, Света, - сказал он наконец, не поднимая головы. - Обо всем сейчас расскажу. Дайте только отдышаться. Анна Семеновна, золотая моя, налей-ка мне твоего чаю, да покрепче. А то от этой бурды вагонной изжога одна.

Пирог под полотенцем медленно остывал нетронутым. Никто уже и не думал о еде. Геннадий Петрович сидел, сцепив руки перед собой и опустив взгляд на скатерть. Миша смотрел на отца и видел перед собой не полковника, не сурового офицера, а просто уставшего пожилого человека, которому предстоит сказать что-то тяжелое, неприятное.

- Начну с плохого, - сказал он наконец, и в кухне стало совсем тихо. - Костя..., - он кашлянул в кулак. - Константин Сергеевич погиб. В Карабахе.

Света охнула, зажав рот ладонью. Ее глаза мгновенно налились слезами. Миша сидел неподвижно и молчал. Слова Геннадия Петровича о смерти отца Сергея не сразу дошли до его сознания. Он вперил свой взгляд в лицо отца.

- А Серега? - наконец выдавил он.

- Тяжело ранен. Там же, в Карабахе. Сейчас лежит в госпитале, в Москве. - Отец посмотрел на сына прямо, тяжело. - Жив он, Миша, жив. Врачи говорят, организм молодой, выносливый. Выкарабкается. О смерти отца еще не знает. Врачи запретили ему сообщать, пока состояние не стабилизируется.

Света беззвучно плакала. Анна Семеновна, ничего не говоря, обняла ее за плечи, притянула к себе, как маленькую. Миша молчал, глядя в одну точку на клеенке. Бедная тетя Ира. Он понял, почему от нее был один-единственный ответ на его письма. Она знала. Знала и молчала, не в силах написать.

- Мама... - тихо начал Миша, подняв глаза на отца.

- Мать приедет с контейнерами, в конце августа, как и было обговорено. - Отец расправил плечи, возвращая себе привычную деловитость, ему так было легче. Потом обратился к Свете: - А отец твой со мной приехал. Сдал все дела по дивизии, получил документы. Ты же его знаешь, Света. С вокзала сразу в штаб округа, отмечаться. Скорей всего он оттуда и Алле позвонил. Так что, встретишь его вечером.

- Значит, дядя Стас уже здесь? - переспросил Миша, посмотрев на Свету, которая вытирала мокрые щеки тыльной стороной ладони.

- Да, - кивнул отец. - Вечером соберемся, обсудим, как дальше жить будем. - Он помолчал, отхлебнул остывший чай. - Кстати, Станислав и мне уже работу нашел. Старшим преподавателем в училище, по штатному расписанию. Хватит с меня бесконечных разъездов и “командировок”. Устал я, Миша. Пора уже спокойно пожить в старости. - Геннадий Петрович снова повернулся к Свете:

- Светочка, передай маме, что я поговорил с Валей. То место, что она ей предложила... Ну, в общем, Валя согласна. Не хочет пока есть силы дома сидеть. Передашь? И еще. Ира Смирнова тоже с ней приедет. Не может больше одна в гарнизоне сидеть, да и ни к чему уже. Ты уж скажи матери-то, пусть и за Иру похлопочет. Мы же как одна семья.

Света согласно кивнула. Геннадий Петрович вдруг улыбнулся и хитро подмигнул Свете:

- Аллочка хорошо пристроилась, - сказал он с усмешкой. - Заместитель главы администрации Центрального района, ни много ни мало. И Стас... - он не договорил. За столом снова повисла тишина. И в ней было не только горе, но жизнь, продолжающая идти своим чередом даже рядом с бедой, требующая своих решений, работы, устройства. Миша с надеждой посмотрел на отца:

- Пап, а Сереге можно написать? - спросил он. - Ну, в госпиталь.

- Адрес узнаю, тогда и напишешь, - коротко ответил отец.

Вечером, как и договаривались, собрались у Владимировых, в большой трехкомнатной квартире на втором этаже, доставшейся Станиславу Викторовичу вместе с новой должностью в штабе округа. Алла Леонидовна накрыла стол по-простому, без изысков, как привыкла еще в гарнизоне: отварная картошка, селедка, банка малосольных огурцов, привезенная еще из гарнизона. О прошедшем тяжелом дне никто вслух не вспоминал. Но мысли сидевших за общим столом в большой кухне были об одном: о погибшем капитане Смирнове, о его сыне Сергее, проходящем лечение в московском госпитале, о его жене Ирине, все еще находящейся в гарнизоне. Разговор долго крутился вокруг бытовых проблем: кто где будет прописан, кому какие льготы положены, кто где будет получать спец пайки, как оформить съемное жилье. При упоминании о съемном жилье Геннадий Петрович отставил стакан с чаем и заговорил тем ровным, безразличным тоном, каким обычно докладывал начальству о выполненном задании:

- Я тут вот что подумал. Я квартиру буду покупать. И не одну, а сразу две.

Разговоры за столом сразу прекратились, и на кухне стало тихо. Миша поднял глаза от тарелки.

- Пап, зачем нам две квартиры? Нам и одной за глаза хватит.

- Одна для нас, - коротко ответил отец. - Вторая... Вторая на будущее.

- На будущее? На чье будущее? - не понял Миша.

Света, сидевшая рядом с ним и хрустевшая огурцом, всем телом повернулась к другу:

- Как это чье? Твое, конечно, чье же еще. - Света сказала это так, будто вопрос был из разряда “сколько будет два плюс два”. - Дядь Ген правильно решил. Спроси у мамы - квартиры сейчас дешевые, кооперативы разваливаются, все продается за бесценок. Пойми ты, Мишк, пройдет еще года три-четыре и все, за такие цены ты и на окраине не купишь. А так у тебя будет своя крыша. Особенно когда жена, ребенок... Или ты решил с женой у родителей или у бабушки ютиться?

- Я сам себе куплю, - упрямо сказал Миша, не глядя на Свету. - Сам заработаю. Своими руками. Своей головой.

Алла Леонидовна отложила вилку с нанизанной на нее картофелиной и посмотрела на Мишу. В ее взгляде была не только привычная строгость, но какая-то мягкая прямота, с какой она обычно разговаривала с дочерью.

- Миша, послушай меня минуту. - Она произнесла это спокойно, не повышая голоса, и это спокойствие было весомее любого крика. - Это не родительская подачка и не попытка тебя купить. Я знаю твоего отца слишком хорошо, чтобы подумать такое. Он своим здоровьем и своей кровью заработал эти деньги. Просто пойми - время сейчас такое. Если у него есть возможность купить квартиру для себя и своей семьи, грех отказываться. Ты сейчас молодой, гордый. Только, Миша, гордость хороша тогда, когда ты не думаешь, что завтра будешь есть и во что будешь одеваться. Ты сам видишь, страна разваливается на глазах, и глупо отворачиваться от того, что тебе же на пользу.

Алла Леонидовна говорила именно так, как сказала бы ему его мать, не поучая, а подсказывая по-родственному, без давления. Миша в полном молчании смотрел на Аллу Леонидовну, потом его взгляд уперся в скатерть. Наконец он выдавил:

- Ладно. - По голосу все поняли: он не сдался, а только отступил. - Пусть будет вторая квартира. Но я хочу, чтобы вы знали. Я сам зарабатываю и не сижу на шее у бабушки.

- То есть как зарабатываешь? - насторожился отец.

- А так. Работаю по вечерам охранником, в одном из новых коммерческих банков. Тот, что недавно открылся, на Кирова. Ночная смена, три раза в неделю. И бабе Ане лекарства покупаю, на свои.

Все за столом переглянулись. Новость, услышанная от Миши, действительно вызвала удивление. На кухне снова стало тихо, но это уже была другая тишина. Геннадий Петрович смотрел на сына, будто видел его первый раз в жизни. Так он смотрел на вокзале, после Афгана.

- Ты молодец, сын, - наконец сказал Геннадий Петрович. Голос слегка дрогнул, в нем пробилась гордость, которую он не привык показывать. - Молодец. Не прячешься от жизни. Не отсиживаешься.

- А то! - усмехнулся Станислав Викторович, разливая по стаканам коньяк. - Весь в отца!

Алла Леонидовна, довольная тем, что дело улажено, снова взяла деловой тон:

- Гена, с квартирами я вам помогу, и подобрать, и оформить. У меня в комитете по имуществу уже есть свои люди. Все сделаем без обмана и без переплаты. - Она на секунду задумалась, вспоминая что-то еще. - И вот что. Иру я тоже возьму на себя. Насколько я помню, она ведь в гарнизонном ателье мастером по пошиву была, у нее золотые руки. Устрою ее у знакомой, она ателье держит в центре. Между прочим, лучшее в городе. Туда так просто не берут. Поговорю с Тоней, устроят ее сразу, без испытательного срока. Ире как воздух сейчас работа нужна. Не дело, чтобы вдова офицера ходила с протянутой рукой. Стоп! У нее же еще дочка есть, или я ошибаюсь?

Света кивнула:

- Да, мам, Вика, то есть Виктория... Серегина сестренка.

Алла Леонидовна слегка потерла лоб:

- Дочь устроим в школу здесь же. Это не проблема.

На этом всеобщее семейное собрание было окончено. Миша с отцом вернулись в квартиру Анны Семеновны. Геннадий Петрович не стал все рассказывать теще, незачем обременять лишними мыслями голову старой женщины. Сказал просто, мол, покупаю квартиру перед приездом жены. Потом все вместе переезжаем в нее. И добавил, что Алла определила ей социального работника. Чтобы лекарства покупала, продукты, сопровождала по врачам. Сказано это было таким категоричным тоном, что Анна Семеновна даже боялась что-либо возразить зятю. Только согласно кивала головой, как китайский болванчик.

Как и обещала, квартиры Алла Леонидовна помогла оформить быстро и без лишней волокиты. Уже к сентябрю девяносто первого года Геннадий Петрович получил ключи от обеих квартир. Одна, трехкомнатная, тоже на улице Державина, рядом с Владимировыми, теперь полностью принадлежала семье полковника Шумского. Вторая, двухкомнатная в новом доме на улице Кирова, была тайно оформлена на имя Миши. Геннадий Петрович и Валентина Николаевна с самого начала понимали: эта квартира, как и квартира Анны Семеновны, инвестиция в будущее их сына.

В конце августа приехала Валентина Николаевна. Приехала не с пустыми руками - два контейнера, забитые мебелью, домашними вещами и электроприборами. Во втором контейнере привезли машину Геннадия Петровича, купленную им незадолго до расформирования гарнизона - темно-синюю “Ауди 80”, гордость старого полковника. На новосибирском вокзале Валентину Николаевну, уставшую в дороге, но помолодевшую, словно она скинула с плеч груз многолетних гарнизонных переездов, встречал Миша вместе с отцом. Обнимая мать, Миша искренне радовался, что семья, наконец, снова собралась под одной крышей. После обустройства Алла Леонидовна быстро подыскала работу Валентине Николаевне. Врач-гинеколог с многолетним стажем для городских больниц Новосибирска была на вес золота. Звонок главврачу одной из гинекологических больниц и Валентина Николаевна уже была принята на должность старшего ординатора отделения плановой хирургии. По договоренности с главврачом, она работала только в дневное время пять дней в неделю. В первый рабочий день она вернулась домой взволнованная, как студентка после экзамена. В этот вечер вся семья Шумских собралась на кухне Анны Семеновны и Валентина Николаевна подробно, в деталях, рассказывала о том, как прошел день, о новых сослуживцах и порядках в больнице. Анна Семеновна слушала дочь, кивала, подливала чай. Никто из сидящих рядом с ней тогда даже не думал, что жить старушке осталось меньше полугода.

Анна Семеновна умерла в феврале тысяча девятьсот девяносто второго года, в своей квартире. Ушла тихо, во сне: остановилось сердце. Миша в это время был на занятиях. Пришел вечером проведать бабушку и застал в ее квартире непривычную, придавленную тишину. Вызвал скорую, позвонил родителям. Он долго винил себя, что не заметил, ничего не почувствовал. Бабушка в последние недели ни на что не жаловалась. Ну разве что все чаще и чаще присаживалась отдохнуть на кухне, объясняя это старческой ленью и возрастом. За те два года, что Миша прожил у нее, Анна Семеновна была для него не просто родной бабушкой, она была единственным человеком, с кем можно было посидеть вечером просто так, спокойно и без того напряжения, какое всегда невольно проскальзывало в его отношениях с отцом. Даже к Свете Анна Семеновна относилась по-доброму, ласково. Света иногда приходила к ней без Миши, просто посекретничать о своем, женском. Она по-своему любила старушку, которая старалась относиться к девушке как к родной внучке. Такое отношение все больше и больше привязывало Свету к Мишиной бабушке. Хоронили Анну Семеновну всей семьей, вместе с Владимировыми. Миша не помнил сами похороны, они прошли как в тумане: могила, гроб, батюшка с раскачивающимся кадилом, фигуры в черном, размытые лица: мамы, Светы, Аллы Леонидовны, тети Иры; на поминках Миша почти не говорил, только смотрел на опустевший бабушкин табурет у плиты.

Светлым пятном в ту тяжелую зиму стала новость о Сергее. Света позвонила Мише рано утром, перед лекциями в институте. Он слышал крайне взволнованный голос подруги и не мог поверить своим ушам: Сергея переводят из московского госпиталя в новосибирский, поближе к семье. Света, не в силах сдержать радости, кричала в трубку:

- Мишк, врачи сказали, что его состояние стабильное! Он уже может самостоятельно двигаться, хоть и не долго. Но это только пока! Главное - Серый идет на поправку!

Сразу после лекций Миша со Светой поехали в госпиталь, встретиться с близким другом. Их обоих провели к палате и оставили одних. Миша долго стоял у двери, не решаясь сразу ее открыть. Он с болью смотрел на Свету. Он снова и снова переживал внутри себя свое собственное ранение и ему было страшно увидеть израненного друга. Каждый раз он брался за ручку двери и каждый раз рука соскальзывала с холодной деревяшки. Света не торопила Мишу, она понимала его состояние. Он должен сам открыть, понять, что Серый жив, что война для них уже закончилась. Навсегда. Наконец, они вошли в палату. Когда дверь скрипнула, Сергей, лежа на больничной койке, повернул голову и попытался приподняться, помогая себе здоровой рукой. По его сильно исхудалому лицу расползалась знакомая улыбка. Он сутулился, раненая правая рука слушалась плохо. Миша, чуть прихрамывая, подошел к койке и покачнулся. Схватился за изголовье. По щекам проползли две крупные слезинки. Миша тяжело присел на стоявший рядом с тумбочкой табурет, медленно вытянул раненую ногу и только потом смог обнять друга, стараясь не задеть его раненую руку. В этом объятии было все: радость встречи, сильные душевные переживания, почти физическая боль за близкого друга. Миша не видел, как скривилось в гримасе лицо Сергея, как сильно дрожала его здоровая рука, лежащая на его спине. Света стояла рядом, с другой стороны больничной койки. Она, не скрываясь, плакала в голос, с надрывом, как плачут по покойнику. В палате стояла гробовая тишина. Никто из раненых, лежащих рядом, не посмел нарушить встречу этих двух молодых парней, прошедших ад войны и выживших наперекор судьбе. Наконец, Миша выпустил из своих объятий Сергея и тот откинулся на подушку. Посмотрел на Мишу:

- Ну, здоров, бродяга, - сказал он хрипло, дрожащим от сильного волнения голосом, - Гляжу и тебя жареный петух успел клюнуть. Ничего, Миха, ничего. Подлечат нас и снова станем как прежде... - Он повернул лицо к Свете:

- Светк, да не реви ты так. Видишь же, живой я. Правда, не совсем здоровый. Давай, обниму тебя как раньше. Мы так долго не виделись. - Сергей протянул к ней здоровую руку. Света, всхлипывая, присела к нему на койку, взяла его руку в свои, прижала к груди. Говорить она не могла из-за душивших ее рыданий.

- Ну, студенты, рассказывайте, как вы тут без меня?

Радость от встречи была настоящая, но недолгая. Очень скоро разговор уперся в молчание, которое им, троим, было понятно без слов. Про смерть отца Сергей узнал еще в московском госпитале, спустя месяц после того, как он немного окреп. Сейчас, глядя на Мишу, он с болью произнес: “Миха, я даже не успел с ним проститься”. Миша, не говоря ни слова, положил руку ему на здоровое плечо. Сказать было нечего. Он и сам слишком хорошо знал, каково сейчас другу. Единственная новость, от которой Сергей немного воспрял духом - его мать и сестра здесь, в Новосибирске. Друзья не стали посвящать его в подробности. В свое время он сам все узнает. Света, оправившись от волнения и слез, просто сказала:

- Серый, теть Ира с Викой теперь совсем рядом с нами живут. Работает в ателье, в центре.

Сергей удивленно посмотрел на Мишу, потом на Свету:

- Как это вышло? - в его тоне сквозило неверие.

- А я почем знаю, - Света последний раз шмыгнула носом и пожала плечами с таким невинным видом, что Миша едва сдержал улыбку. Он отлично знал, чьих рук дело. Но Алла Леонидовна строго-настрого наказала не распространяется о ее помощи. Ни одной живой душе. Ей не хотелось, чтобы Ирина чувствовала себя обязанной ей за помощь. Пусть вдова боевого офицера просто радуется хорошей работе, полученной ей по заслугам.

С этого дня друзья взяли Сергея в оборот основательно. Навещали его по очереди, приносили книги, домашнюю еду, фрукты. Делились институтскими новостями и сплетнями. Мише и Свете не хотелось, чтобы Сергей чувствовал себя вырванным из жизни. Мать, Ирина Альбертовна, тоже каждый вечер после работы приезжала к сыну, рассказывала ему об успехах Вики в школе, о своей работе. Они ни словом не обмолвились о смерти Константина Сергеевича. Эту боль каждый из них хранил глубоко в душе, как очень дорогую семейную реликвию, не доступную для чужих глаз. На выходные она приезжала вместе с Викой, для которой старший брат уже стал легендой, о которой она с гордостью рассказывала в школе своим новым подругам. Восстанавливался Сергей все лето, упорно разрабатывая раненую руку. Но как он не старался, пальцы так и не восстановили свою чувствительность и слушались плохо. Единственное, чего он добился тренировками - теперь он мог, пусть криво, но писать. К осени Сергей сумел добиться главного. Он поступил, как и мечтал, в инженерно-строительный институт. Одно немного огорчало: два потерянных на лечение года никуда не делись и он, вместо своих ровесников, оказался среди вчерашних школьников, на первом курсе. Имея упертый характер и хорошо тренированную память, Сергей очень скоро, к зиме, сдал экстерном экзамены за первый и второй курс. В сентябре он уже начал учебу на третьем курсе. Тем временем Миша со Светой уже перешли на четвертый курс. Они еще не догадывались о событиях, которые полностью перевернут их жизнь. События, которые еще крепче свяжут их между собой, крепче, чем семейные узы.