Позывной "Надежда"

Миша повертел в руках маленькую красную звездочку на колодке, еще пахнущую свежим металлом. Странное, почти отстраненное чувство охватило его. Как будто эта награда предназначалась не ему, а тому, прежнему Мише, оставшемуся на перевале, вместе с Юркой. Если бы кто-нибудь спросил у него, поменял бы он этот орден на жизнь Юрки, ответ был бы однозначным и до боли очевидным.

В тот же вечер, сидя на своей койке в опустевшей на ночь палате, он наконец написал матери правду. Писал долго, зачеркивая целые абзацы. Начинал заново. Он не хотел, чтобы это выглядело жалобой или подвигом. Он хотел одного - когда он вернется домой, его встретили таким, каким он вернется.

“Мама, в прошлом письме я написал неправду. Я обманул тебя. Не было никакого нового места службы. Я сопровождал караваны в Афганистане, был тяжело ранен в последнем бою. Лежал в госпитале в Кабуле, потом в Ташкенте, сейчас долечиваюсь в Москве. Врачи говорят, буду хромать, но ходить буду нормально. Я полностью комиссован мама. Домой возвращаюсь насовсем, так и не дослужив положенный срок. Прости меня, что не написал сразу. Не хотел, чтобы ты волновалась, что ничем не можешь помочь. Скоро буду дома. Обнимаю тебя и папу. Миша”.

Письмо он отправил на следующее утро - вместе с телеграммой, в которой коротко сообщил дату и номер поезда до Котбуса.

Глава 5

Поезд подходил к Котбусу под вечер, когда на город уже опускались сумерки. Миша в форме сержанта ВДВ стоял у окна в тамбуре, опираясь на трость, которую ему выдали в московском госпитале. Для Миши она была непривычной, чужой вещью, которую он всю дорогу порывался где-нибудь оставить, но всё не решался. Нога тупо ныла от долгого сидения, но он специально вышел в тамбур заранее, чтобы не хромать по проходу вагона на глазах у попутчиков, разглядывавших его новенький орден, медаль и одну красную нашивку на кителе с тем особым, неловким любопытством, каким разглядывают вернувшегося с войны.

Ярко освещенный перрон был практически пуст. Миша вспомнил, на его проводах весной он был шумный и многолюдный. Сейчас же лишь у самого края, там, где должен был остановиться его вагон, стояла небольшая группа людей. В одной фигуре, стоящей чуть впереди, с неестественно прямой спиной, Миша мгновенно узнал отца. Поезд, дернувшись, остановился. Миша, стиснув зубы, стал спустился по ступенькам, стараясь беречь ногу. Одновременно он пытался показать, что с ногой все в порядке. Но обмануть своих родителей ему не удалось. Как только его нога коснулась перрона, он невольно покачнулся. Оперся о трость, ища опору. Лицо Валентины Николаевны исказилось так, будто ее ударили наотмашь.

- Мишенька! Сыночек! - Валентина Николаевна, всхлипнув, бросилась к нему, забыв обо всём. Обхватила руками сына, прижалась лицом к его груди. Миша почувствовал, как она вся дрожит. - Мишенька, сынок... ты живой... - Она плакала, почти беззвучно. Но слезы матери, капавшие на его китель, на орден, жгли, словно раскаленные капли бензина из взорванного “наливняка” там, на Саланге. Миша обнял ее одной рукой, второй по-прежнему опираясь на трость. Он гладил мать по спине, повторяя тихо, как в детстве:

- Ну всё, мам... всё... я тут, я дома.

Через ее плечо он увидел отца. Он стоял в парадной форме, в нескольких шагах от них, не двигаясь. Впервые лицо старого полковника выражало не привычную сдержанную суровость офицера, а что-то беззащитное, почти детское. Валентина Николаевна наконец отстранилась, вытирая слезы. Она снова и снова оглядывала сына. Как он слегка прихрамывает, как неуклюже опирается на трость, как неловко держит вес тела. Она снова всхлипнула, но уже тише, зажимая рот ладонью.

- Мам, - Миша взял ее за руку, - ну хватит. Я живой. Ну, подумаешь, хромаю немного. До свадьбы заживет.

Геннадий Петрович подошел ближе. Он остановился в шаге от сына, оглядел его с головы до ног. Глаза скользнули по лицу Миши: осунувшемуся, возмужавшему за несколько месяцев. Его взгляд переместился на орден, нашивку и, наконец, на трость. Он медленно взял сына за плечи. Что-то дрогнуло в бравой выправке старого полковника. Миша, к своему удивлению, увидел, как у отца, всю жизнь презиравшего слабость и учившего ее никогда не показывать, на глазах блеснули слезы.

- Ну, здравствуй, сын, - голос отца прозвучал непривычно хрипло. Он крепко, до боли, обнял Мишу, и в этом объятии не было ничего от военной сдержанности. Только страх, копившийся месяцами за сына, которого сам же и отправил служить, как положено, без всякой “брони”. Миша тоже обнял отца, по-мужски, сдержанно:

- Здравствуй, пап.

Внезапно из-за спины отца донесся звонкий, срывающийся голос:

- Мишка!!

Света вылетела откуда-то сбоку и, не дожидаясь своей очереди, повисла у него на шее, чуть не сбив с ног. Миша едва успел опереться на здоровую ногу.

- Мишк, живой! Живой, чертяка! - Света то смеялась, то всхлипывала, колотя его кулачком по плечу. - Ты хоть знаешь, сколько я теть Вале звонила?! Каждую неделю! “Теть Валя, есть что-нибудь от Мишки?” А ты... - она отстранилась. Разглядела трость, орден, нашивку. Ее голос вдруг перешел на шепот, словно она не верила увиденному. - Мишк, что у тебя с ногой?

- Ерунда. Просто ранение, - с улыбкой ответил Миша. - Заживет, Светуль. Не бери в голову.

- Тебя ранили! - Света говорила, словно сама себе утверждала очевидный факт. Она снова притянула Мишу к себе, но уже осторожнее, словно боялась сделать ему больно. - Я ведь чувствовала... Чувствовала, что что-то не так! Не писал, не звонил... А теть Валя все свое: “служит, наверное, просто некогда ему”, а ты... там...

- Прости Светуль, - тихо сказал Миша. - Понимаешь, я не мог написать раньше. Не хотел пугать. Чтобы вы тут с ума не посходили из-за меня.

- Дурачок ты, Мишк, - беззлобно шепнула Света в ответ, не отпуская его. - Мы и так с ума посходили. Без всяких писем.

Миша смотрел на милое лицо Светы, ее карие, лучистые глаза, ее звонкий голос. Как ему не хватало ее сестринской заботы, ее участия там, в суровых и грозных горах Гиндукуша. Сейчас рядом с мамой и Светой Миша ощущал ту душевную, семейную, чисто женскую теплоту и он был счастлив. Геннадий Петрович первым опомнился. Он вдруг сразу посуровел, окинул взглядом перрон. Он снова стал не просто отцом, а офицером.

- Ну все, хватит тут стоять, - сказал он, беря из рук Миши небольшой чемодан. - Дома еще наговоримся. Поехали.

Света держала Мишу за руку всю дорогу до машины, не выпуская ее ни на секунду. Как будто боялась, что он снова исчезнет, стоит ей только отвернуться. Валентина Николаевна молча шла с другой стороны, то и дело поглядывая на трость, на то, как сын слегка прихрамывает. Но она сдерживала себя, зная, что сын не потерпит ничьей помощи. На пустой привокзальной площади одиноко стоял все тот же отцовский “уазик”. Увидев пустую кабину, Миша заметно удивился:

- Пап, ты что, пока меня не было, уволил своего водителя?

Геннадий Петрович посмотрел на сына, уголки его губ немного приподнялись:

- Ну, зачем же так радикально, - с плохо скрываемой усмешкой ответил он. - Дал ему полсуток свободного времени. Садись, сынок. Я сам поведу.

Когда все расселись, “уазик” медленно выехал с площади и покатил по вечернему Котбусу. Те же узкие улочки, черепичные крыши, редкие фонари. Миша сидел впереди, с вытянутой ногой, насколько позволяло пространство. Геннадий Петрович внимательно глядел на дорогу, замечая боковым зрением, как напряжена спина сына, как его внимательный взгляд перебегает с одной крыши дома к другой, как ладонь сжимает трость, словно она цевье автомата. Привычка всюду чувствовать опасность, пока она не проявилась. Даже здесь, в мирном Котбусе. Геннадий Петрович молча вел машину, изредка останавливаясь на светофорах или пропуская встречные машины на перекрестках. Он сам недавно вернулся из Сирии, где провел в дали от жены почти полтора года. Вернувшись назад, Геннадий Петрович дал слово, что это последняя его “командировка”. Он очень хорошо понимал сына. Не раз он испытывал на своей шкуре такие резкие переходы от войны к мирной жизни. Он снова и снова украдкой поглядывал на сына. Ничего, еще пара месяцев и пообвыкнет жить без свиста пуль и грохота разрывов. Света с Валентиной Николаевной ехали сзади и всю дорогу тихо переговаривались о чем-то своем, незначительном. Будто специально заполняя тишину кабины словами, лишь бы не молчать. С заднего сиденья доносились обрывки разговора. Света рассказывала Валентине Николаевне про какую-то знакомую, недавно вышедшую замуж. Миша поймал себя на мысли, что этот пустой, домашний разговор звучит для него как что-то давно забытое, из другой, довоенной жизни. Проехав массивные ворота КПП, машина свернула к дому. Знакомый двор, знакомые окна второго этажа. На кухне горел свет, хотя дома никого не было. Видимо, нарочно оставили, чтобы возвращаться в темную квартиру.

- Приехали, - сказал отец, глуша мотор. Геннадий Петрович снова стал полковником, собранным, решительным, твердым. Света под благовидным предлогом попрощалась с Геннадием Петровичем и Валентиной Николаевной. Подойдя к Мише, посмотрела ему в глаза:

- Мишк, обещай, что ты больше не пропадешь надолго. - Света лбом уткнулась ему в плечо. Миша погладил ее по волосам и мягко сказал:

- Обещаю, Светуль. Теперь мы вместе. Надолго. Лишь бы... - Миша не договорил, но Света поняла. Он беспокоился о Сергее. Он догадывался, что друг то же, как и он, проходит службу в частях ВДВ. Одному Богу известно, где он сейчас и что с ним. “Только не как с Юркой” - мелькнула мысль и исчезла. Словно само сознание боялось повторения уже пережитого, перегоревшего. Света легонько отстранилась, крепко сжала его руку:

- Не думай о плохом, Мишк. - Она снова подняла на него глаза. Грустные, тревожные. - Ты же вернулся. И он вернется. Я знаю. Я верю. - Она привычно коснулась губами щеки. Помахала еще раз на прощание родителям и побежала в сторону гарнизонного госпиталя.

В квартире пахло, как всегда, котлетами и выпечкой. Как в детстве, домашним, надежным. Валентина Николаевна сразу же захлопотала у плиты. Она не могла усидеть на месте: надо накормить сына с дороги. Геннадий Петрович молча сел за стол, положив перед собой руки - крупные, крепкие, но уже с заметной сеткой морщин, которых Миша раньше не замечал.

- Садись, сын, - сказал он. - В ногах правды нет.

Миша сел, вытянул раненую ногу в сторону. Трость прислонил к стене. Ему не хотелось, чтобы она маячила перед глазами весь вечер. Валентина Николаевна поставила перед Мишей тарелку с котлетами и жареной картошкой, положила на стол хлеб, налила в стакан свежий чай. Присела рядом, не сводя с него глаз.

- Ешь, сынок, - ласково сказала она. - Исхудал весь, одни глаза остались.

Есть не хотелось. Миша, чтобы не обидеть мать, взял вилку и отломил кусочек котлеты. Ему просто хотелось сидеть за столом, в тепле, слушать тихий звон посуды и ни о чем не думать. Геннадий Петрович, отпив глоток чая, заговорил первым. По его тону было понятно, он готовился к этому разговору заранее.

- Сын, я хочу тебе сказать вот что, - начал он, глядя куда-то в сторону. - Я верю, что ты поймешь мое решение о твоей службе и не станешь осуждать своего старого отца. - Геннадий Петрович сглотнул комок и снова отхлебнул чай. Его зубы чуть стукнули о край стакана. Миша долго смотрел на него, отставив вилку с нетронутой котлетой. Потом положил свою ладонь на его руку:

- Я понимаю, пап. - В голосе Миши не было осуждения, только усталость. - Я на твоем месте поступил бы точно также. Там... там я был единственный, кто мог бы остаться в Союзе и спокойно дослужить свой срок где-нибудь при штабе. А вот другие не могли... У Юрки Лемехова остались под Рязанью мать и сестренка. Из всего нашего взвода, наверно, выжил только я один. - Миша мотнул головой, словно отгоняя видения того последнего для него боя. Валентина Николаевна всхлипнула. Геннадий Петрович грозно взглянул на жену. Она встала и неслышно ушла в спальню.

- Сынок, - снова начал Геннадий Петрович, глядя на стол, - я не могу от тебя что-то требовать. Но просто послушай меня. - Теперь его взгляд был прикован к Мише. - Сегодня утром я был в штабе гарнизона. Им нужен помощник по строевой части. Работа легкая, не пыльная. Бумаги, учет. Пока твоя нога не заживет как следует.

Миша перестал жевать и отложил вилку.

- Спасибо тебе, пап, но нет.

- Да ты хоть выслушай! - Голос отца снова стал твердым, как сталь. - Никто не собирается гнать тебя обратно в строй. Пересидишь тут полгодика, оглядишься...

- Я не буду отсиживаться, - перебил его Миша. Геннадий Петрович узнал в сыне себя самого. В Мише говорило не мальчишеское упрямство, а спокойная, взрослая рассудительность. - Я уже все решил. Буду поступать. В институт.

За столом стало тихо. Валентина Николаевна, снова стоявшая в дверях кухни, опершись о косяк, замерла с полотенцем в руках.

- В какой институт? - коротко спросил Геннадий Петрович.

- В НЭТИ, Новосибирский электротехнический.

- Почему именно туда? - подала голос Валентина Николаевна. Она подалась вперед, услышав про Новосибирск.

- Специальности там для меня подходящие, - сказал Миша, потом добавил: - Мой друг Юрка мечтал поступить именно в этот институт... - Миша замолчал. Не только мечта его погибшего друга тянула его за Урал. Ему хотелось уехать подальше от всех гарнизонов, от чужих языков, от войны. От всего того, что напоминало бы ему о последних двух годах. Вдруг он вспомнил, как Валентина Николаевна неоднократно упоминала о ее матери, Мишиной бабушке, Анне Семеновне, давно живущей именно в Новосибирске. - И потом... там же баба Аня живет. Мам, помнишь, ты ж сама о ней рассказывала.

Валентина Николаевна задумалась. На секунду. Будто эта мысль пришла к ней только сейчас.

- Да... Мама... - тихо произнесла она, все еще задумчиво. - Она же в Новосибирске.

Валентина Николаевна замолчала, потирая пальцем подбородок. Миша смотрел на мать. Он понял - она уже что-то прикидывает про себя. Снова сын уезжает, снова будет вдали от нее, один. Хотя почему один... Он будет жить с ее мамой, под присмотром. В этом Валентина Николаевна была уверена. Геннадий Петрович помолчал еще немного, посмотрел на жену. Медленно повернул голову к Мише. Его суровое лицо смягчилось. Он не сдался, он принял решение сына.

- Хорошо, - сказал он. - Раз ты решил в Новосибирск, значит в Новосибирск.

- Я напишу маме сегодня же, - сказала Валентина Николаевна, обращаясь к сыну и мужу, -попрошу, чтобы приняла тебя, пока не встанешь на ноги. У нее квартира большая, места хватит. С тех пор, как Клава уехала, комната пустует. Вот ее ты и займешь. И прошу тебя, сынок, слушайся бабушку, помогай ей во всем. И лишний раз не расстраивай.

Миша согласно кивнул матери, чувствуя, как внутри понемногу отпускает. Впервые за долгое время у него появилось направление, а не просто стремление выжить любой ценой. Через два дня, ближе к вечеру, в дверь позвонили, настойчиво, по-свойски. Так могли звонить только два человека - Света и Сергей. Миша из своей комнаты услышал, как Света, влетев в квартиру, на ходу поздоровалась с Валентиной Николаевной и, бросив куртку на табурет в коридоре, ворвалась к нему в комнату.

- Мишк, привет! У меня новость! - Света подскочила к другу, как всегда, на ходу чмокнув в щеку. Миша сидел за своим письменным столом с учебником по физике в руках, который откопал еще со школьных времен. Он поднял глаза на Свету:

- Серый?

Света немного стушевалась, но ее лицо снова обрело радостное выражение:

- Нет. Папу переводят... Знаешь куда?

Миша отрицательно помотал головой:

- Нет. Куда?

- В Союз! - Света плюхнулась в кресло рядом и сложила руки на столе. Ее милая мордашка раскраснелась то ли от легкого морозца, то ли от новости. - В Сибирский военный округ. Его переводят на штабную должность. Приказ уже пришел, через три недели переезжаем. Насовсем.

- В Новосибирск? Серьезно?! - продолжая смотреть в учебник, взволнованно спросил Миша. Его сердце дрогнуло - неужели сама судьба подгадывает так удачно?

- Ну, а куда ж еще, - Света улыбнулась. Миша заметил, что в глазах подруги была не только радость.

- Штаб округа там же. Мама уже контейнер заказала. Заранее, ты ж ее знаешь.

Да, Миша хорошо знал семью Светы. Полковник Владимиров, для них с Сергеем просто дядя Стас, как и отец Миши, кадровый офицер, дослужившийся до полковника, был мягче характером, но никогда не разменивал честь на выгоду и не терпел лжи. Мать Светы, Алла Леонидовна, юрисконсульт Военторга, слыла в гарнизоне «железной леди». Она не делала различий между своей дочерью и ее друзьями. Порой доставалось от нее в свое время и Мише, и Сергею. Об одном разговоре Миша узнал от Светы уже после госпиталя. Когда отец объявил дома о своем решении не хлопотать за сына, Валентина Николаевна в отчаянии пришла к Алле Леонидовне с просьбой повлиять на мужа через ее связи. Та отказала наотрез, и отказала жестко. Она заявила, что спасать своего ребенка ценой чужого - это не материнская любовь, а грех. Что, если ее муж принял решение, значит, считает его единственно правильным. Что она скорее сама отправила бы сына воевать, чем стала бы посмешищем для всего гарнизона. Валентина Николаевна тогда ушла от нее вся в слезах. Но, несмотря на этот разговор, они так и остались подругами. И с тех пор мать Миши больше даже не пыталась заводить подобных разговоров с отцом. Миша оторвался от учебника, посмотрел на Свету. Та молчала, крутя подол своей короткой юбки.

- Значит, поступаем вместе, - сказала она тише, уже без прежнего запала. - Как и договаривались.

-Конечно, вместе, - повторил за ней Миша.

За столом ненадолго повисло молчание. Привычное, с детства, когда слова уже были не нужны. Вдруг Света спохватилась, полезла в карман юбки, и вытащила помятый конверт.

- Ой, Мишк, чуть не забыла. От Серого письмо пришло. На наш адрес. Наверное подумал, что я прочитаю и тебе отошлю.

Света протянула письмо. Миша развернул сложенный вчетверо листок, исписанный крупным, торопливым почерком.

“Светка, привет. Пишу коротко, времени в обрез. Служу в ВДВ, попал в учебку так же, как и планировал. Только вот сюрприз. Нашу часть перебросили в Карабах. Что тут творится, лучше не спрашивай. Напишу, как смогу подробнее. Как там Мишка, отписался уже? Когда прочитаешь, напиши ему от меня. Все, обнимаю крепко. Жду письма. Держитесь без меня. Сергей”

Миша дочитал и медленно опустил руку с письмом на стол. Карабах. Название местности, о котором он слышал только по радио, в сводках новостей. Теперь далекий Карабах вдруг стало для него таким же личным, как Саланг и Кабул. Миша тяжело вздохнул и с тревогой посмотрел на Свету.

- Думаешь, у него всё нормально? - тихо спросила Света, глядя на него в упор, словно искала ответ в его глазах. Но Миша не ответил сразу. Он долго смотрел на конверт, на письмо, на знакомый почерк, и впервые с момента возвращения домой почувствовал, как война, из которой он сам чудом выбрался, снова затягивает его. Уже через близкого друга, оставшегося там, куда он, Миша, уже никогда не доберется.

- Не хочу тебе врать, Светуль, я не знаю, - сказал он наконец. - Будем ждать писем, больше нам ничего не остается.

Ответ от бабы Ани пришел через две недели. Короткое, но теплое письмо, написанное аккуратным, чуть дрожащим почерком. Мама читала Мише и отцу вслух, сидя за кухонным столом.

“Дорогая моя доченька Валюша, зачем ты спрашиваешь моего разрешения. Конечно пусть Мишенька едет. Я так соскучилась по своему внучонку, столько лет его не видела, только на фотокарточках и узнаю. Комната до сих пор свободна, найду, чем покормить, за это не беспокойтесь. Теперь будет с кем поговорить, а то все телевизор да телевизор. Скажи Мишеньке, пусть приезжает. Буду его ждать с нетерпением. Целую, твоя мама” - на последних строчках письма ее голос чуть дрогнул.

На сборы у Миши ушло два дня. Он собирал и укладывал свои нехитрые вещи в старый чемодан, тот самый, с которым вернулся домой из госпиталя. Валентина Николаевна все время суетилась рядом, то и дело что-нибудь подкладывая: то теплый свитер, то банку варенья, то школьный аттестат с выпиской, завернутый в клеенку.

- Адрес бабушки перепиши и Свете оставь, она очень просила, - сказала Валентина Николаевна. - На всякий случай.

Миша кивнул. Вечером со службы вернулся отец. Миша медлил, не зная, как начать. Наконец, решившись спросил:

- Пап, ты можешь узнать... про Карабах? Что там происходит? По газетам и радио не поймешь ничего.

Геннадий Петрович посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом. Затем глухо спросил:

- Тебе то зачем? Ты уже свое отслужил.

Миша поморщился, как от зубной боли. Он до сих пор не мог смириться с напоминанием об Афганистане и его ранении. Но решил ничего не утаивать от отца:

- Серегу Смирнова туда перебросили. Он в письме написал. Ну, так что, узнаешь?

Геннадий Петрович нахмурился, зыркнул на сына из-под бровей:

- Смирнов в Карабахе? - переспросил он. И, помолчав, добавил, понизив голос, будто не хотел, чтобы услышала мать из соседней комнаты: - Узнать-то узнаю. Только вот что я тебе скажу сынок. Как есть скажу, а не как в газетах пишут. Не заварушка там будет, сын. Война. Настоящая.

Миша ничего не ответил на страшные слова отца. Он смотрел, как он спокойно расстегивает китель, пуговицу за пуговицей. И вдруг снова, как наяву, увидел горы над Салангом, услышал грохот фугаса под колесами БТРа, взрыв “наливняка”. Афганистан, Карабах - разные названия, разные горы, но через них тянулась одна нить: чья-то команда, чей-то приказ. А в конце обугленный металл, и тела ребят у раскуроченных взрывами грузовиков, для которых письмо от матери станет в их жизни последним. Миша подумал о Сереге, о его взводе где-то там, в горах. И ему за долгое время стало по-настоящему страшно. Не за себя, за друга. На следующий день пришла Света. Пришла без обычного своего шумного напора. Наоборот, была притихшая, скромная, домашняя. На пороге она сразу сказала:

- Теть Валь, в субботу мама и папа приглашают Вас и дядю Гену к нам, на прощальный ужин. Все придут.

Валентина Николаевна, кивнула и ушла на кухню. Миша и Света остались в его комнате наедине.

- Ну, вот и все, - сказала Света, проводя пальцем по письменному столу Миши. - У тебя сегодня поезд. Разъезжаемся мы.

- Не разъезжаемся, - поправил Миша подругу. - Вы ж после меня через неделю приедете. Вот, кстати, держи адрес бабушки, - Миша вынул из ящика письменного стола бумажку с адресом. Света сложила лист вчетверо и спрятала в карман джинсов.

- Эх, Мишк, - она подняла на него глаза. В них было что-то, чего Миша раньше не видел. Не привычная насмешливая бойкость, не игривость. Тихая, спокойная нежность, какая бывает только между людьми, которые прожили бок о бок рядом целую жизнь. - Понимаешь... Я так привыкла к тому, что ты и Серый всегда со мной. С того самого “горшкового” возраста. - Света невесело усмехнулась.

- Не переживай, Светуль, - уверенным тоном сказал Миша. - Я буду с тобой. Только уже не здесь, а в Новосибирске.

Света улыбнулась, вытерла рукавом нос, будто стесняясь своей же сентиментальности.

- Как мы приедем, я сразу найду тебя. Адрес у меня есть. Хоть из-под земли достану, ты меня знаешь.

- Знаю, - коротко усмехнулся Миша.

Света вдруг порывисто обняла его. По-детски, сильно. Так она обнимала его, когда они мирились после крупной ссоры на школьном дворе. Им обоим тогда было по десять лет.

- Береги себя, Мишк, - прошептала она и привычно коснулась губами его щеки. - Хватит с меня и одного раза, когда я чуть с ума не сошла.

- Постараюсь. Даю слово, - тихо ответил Миша, обнимая ее в ответ.

За три часа до поезда Миша забежал попрощаться с Ириной Альбертовной Смирновой, тетей Ирой, матерью Сергея. Самого Константина Сергеевича не было дома, он снова уехал в свою “командировку”. Интуиция подсказала Мише, что он отправился именно туда, где сейчас находился его сын Сергей. Тетя Ира по-доброму, как сына, обняла Мишу, пожелала ему хорошей дороги и благополучно освоиться на новом месте. Миша пообещал ей написать, как приедет, чтобы узнать о судьбе друга. Следующей на очереди была семья Владимировых. Станислав Викторович, обычно сдержанный и немногословный в общении, на этот раз обнял Мишу по-военному, похлопав его по спине:

- Ну, солдат, чтобы дорога твоя была легкой... А наша встреча быстрой.

Алла Леонидовна, никогда не проявлявшая эмоций на людях, вдруг смахнула слезу и в свою очередь обняла Мишу за плечи. Лишь сказала на прощание:

- Счастливо доехать Миша. Как обустроимся, ждем тебя на новоселье.

Миша собирался выходить. На улице перед домом уже стоял отцовский “уазик” с его чемоданом. Станислав Викторович, провожавший его до двери, наклонился к самому уху Миши и тихо произнес:

- Михаил, не забывай нас. Ну, будь здоров. - И крепко, по-мужски стиснул руку.