Брак без согласия

Фиона

Брак без согласия

Глава 1

В три сорок семь утра я поняла, что сейчас упаду.Не в переносном смысле — в самом прямом. Ноги гудели, в глазах двоилось, а судно в руках вдруг стало невероятно тяжёлым. Я привалилась плечом к стене, сделала вдох. Вдох получился сиплым, как у старухи. Не спала двадцать два часа. Смена в клинике, потом кафе, потом снова клиника — потому что Оксана попросила подменить, у неё что-то с матерью, а я не умею говорить «нет», когда у кого-то что-то с матерью.Шла на автомате. Третий этаж, поворот, ещё один пролёт. Лестница служебная, здесь всегда пахнет хлоркой и чем-то металлическим. Лампы горят через одну, экономят. Я знала этот маршрут наизусть — каждую ступеньку, каждую трещинку в кафеле. Ночной санитар — это не профессия, это состояние. Ты ходишь по коридорам, как призрак. Тебя не замечают. Ты не замечаешь себя.В руках — судно. Обычное больничное судно, металлическое, с крышкой. Из-под крышки пахнет. Я не смотрю. Просто несу. Донести до санитарной комнаты, вылить, обработать, вернуть. Обычная процедура. Сто раз делала.Я уже видела впереди дверь на четвёртый этаж — там санитарная, там примут, и я смогу спуститься в ординаторскую и, может быть, даже поспать двадцать минут на кушетке, пока Галина Павловна не найдёт, чем меня загрузить.Дверь открылась.Я не успела среагировать. Просто не успела — рефлексы спят, когда ты спишь на ходу. Кто-то шагнул навстречу, я дёрнулась в сторону, судно качнулось. Крышка — плохо защёлкнутая, потому что спешила, потому что всегда спешу — соскочила.Содержимое плеснуло вперёд.На мужчину.На его пальто.На его лицо.Я замерла. Судно в руках, пустое уже, только на дне плещется остаток. А передо мной стоит человек — высокий, светловолосый, в тёмном пальто, которое теперь покрыто пятнами. На щеке — капля. На воротнике — разводы. На груди — мокрое пятно, и с него капает.Он не двигается.Секунду. Две. Три.— Извините! — выпаливаю я. — Извините, пожалуйста, я не хотела, я вас не заметила, я спешила, простите, я сейчас...— Ты что, совсем идиотка?! — перебивает он. Голос — как удар. Отскакивает от бетонных стен, бьёт по ушам. — Ты вообще головой думаешь или она у тебя для красоты?!— Я не специально! Честное слово, я...— Фу. — Он смотрит на свои руки, на пальто, на мокрое пятно на груди. — Отвратительно. Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты понимаешь, что это такое?!— Я извинилась! Я правда...— Это дерьмо! — орёт он. — Ты вылила на меня дерьмо! Человеческое дерьмо! Ты — тупая, безрукая, никчёмная...— Хватит! — кричу я. Голос срывается. — Хватит орать на меня! Я ведь пытаюсь извиниться!— Извиниться?! — Он почти смеётся. Почти. Но это не смех, это что-то злое, как кашель. — Ты пытаешься извиниться? Ты? Да что ты вообще о себе возомнила?! Ты никто! Ты ноль! Ты здесь никто, поняла?! Такие, как ты, должны сидеть дома и не высовываться, а не ходить по клиникам и разливать дерьмо на людей!— Ну хватит уже! — Я кричу в ответ. Слёзы уже близко, я чувствую их, горячие, злые, они подступают к горлу. — Я знаю, что виновата! Я знаю! Но унижать-то зачем?! Я тоже человек!Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Но я не слушаю. Я разворачиваюсь. И иду вниз по лестнице. Быстро. Судно в руках. Слёзы на щеках — я их не вытираю, не могу, руки заняты.— Завтра в девять утра! — кричит он вслед. — Кабинет Галины Павловны! Административный корпус! Услышала?!Я не отвечаю. Просто иду. Вниз. К выходу. В темноту.Выбегаю на улицу. Ночь. Холод. Фонарь мигает. Я сажусь на бордюр — прямо в мокрый снег, плевать, — ставлю судно рядом. И вот тут меня накрывает.Слёзы. От злости. От обиды. От усталости. Я плачу, вытираю лицо рукавом, но слёзы всё равно текут. Двадцать два часа без сна. Две работы. Мамины лекарства, которые дорожают каждый месяц. И этот мужик, который орал на меня, как на последнюю тварь.Я сижу, смотрю на судно рядом. Пустое, грязное. И понимаю: завтра в девять утра. Кабинет Галины Павловны. Административный корпус.Это увольнение.

Глава 2

Смена закончилась в семь. Я переоделась, умылась в служебном туалете — холодная вода, серое мыло, бумажные полотенца, которые не впитывают. Посмотрела на себя в зеркало. Двадцать два года, а под глазами — тени. Кроссовки — те самые, с треснувшей подошвой. Волосы собраны в хвост. Форма мятая — спала в ней.

До девяти оставалось два часа. Домой ехать смысла не было — всё равно обратно. Я пошла в ординаторскую. Там никого. Кушетка жёсткая, под голову — свёрнутая куртка. Я легла. Закрыла глаза. Думала, что не усну. Уснула.

Через час меня разбудил телефон — будильник. Я села, потёрла лицо. Голова тяжёлая. В сумке — конспекты. Анатомия. Я учусь в медицинском колледже, на третьем курсе. Завтра зачёт. Я достала тетрадь, села за стол, включила настольную лампу. Буквы расплывались. Я читала, но не понимала. Прочитала абзац, вернулась, перечитала. Бесполезно. Я закрыла тетрадь, убрала в сумку. Всё равно не запомню.

В девять я поднялась на третий этаж административного корпуса. Здесь другой воздух. Не хлорка, а кофе и что-то древесное. Ковролин вместо кафеля. Лампы горят все, ни одна не мигает. Я шла по коридору и чувствовала, как мои кроссовки оставляют следы на ворсе — не грязные, но всё равно чужие.

Кабинет Галины Павловны — в конце коридора. Дверь тёмная, тяжёлая. Я постучала.

— Входите.

Галина Павловна сидела за столом. Спина прямая, очки на носу, перед ней — папка. Она не предложила сесть. Просто посмотрела на меня поверх очков.

— Соколова. Вчера в три сорок семь утра на чёрной лестнице четвёртого этажа вы допустили нарушение. Пролили биоматериал на сотрудника клиники. Вы понимаете серьёзность?

— Да.

— Нет, не понимаете. — Она сняла очки. — Вы пролили содержимое судна на члена совета директоров. На человека, который владеет этой клиникой.

У меня внутри всё оборвалось. Владелец. Этот человек — владелец.

— Я... я не знала...

— Это не имеет значения. — Галина Павловна закрыла папку. — Соколова, вы работаете у нас полгода. Не на полную ставку. Без официального оформления. Вы понимаете, что я могу вас уволить прямо сейчас, и вы даже не сможете ничего оспорить?

Я кивнула. Горло сжалось.

— Садитесь, — сказала она вдруг.

Я села. Ноги не держали.

— Я не буду вас увольнять.

Я подняла глаза. Не поняла.

— Марк Владимирович... — она сделала паузу, — ...попросил не увольнять вас.

Марк Владимирович. Владелец. Человек, на которого я вылила судно. И он попросил не увольнять.

— Почему? — вырвалось у меня.

Галина Павловна поджала губы.

— Я не спрашивала. И вам не советую. — Она вздохнула. — Работайте как работали. Но если ещё раз что-то подобное — вы уходите. Без рекомендаций. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. — Она посмотрела на меня внимательно. — Я бы на вашем месте извинилась. Перед ним. Лично. Вы понимаете, о чём я?

— Да.

— Свободны.

Я вышла в коридор. Ковролин, кофе, лампы. Всё то же. Меня не уволили. Но внутри — пустота и звон.

Я шла к лифту. И вдруг остановилась.

В конце коридора, у окна, стоял он. Марк. В другом пальто — тёмно-сером, без пятен. Смотрел на улицу. Потом повернулся. Увидел меня.

Секунду мы просто смотрели друг на друга. Я — в мятой форме, с треснувшей подошвой. Он — в чистом пальто, с ровным пробором. Между нами — десять метров коридора, ковролин, лампы.

Я вспомнила слова Галины Павловны. «Извинилась бы. Лично».

Я подняла голову. Выпрямила спину. И пошла к нему. Ровно. Спокойно. Как будто мне всё равно. Как будто я не спала двадцать два часа. Как будто у меня не трясутся руки.

Остановилась в двух шагах.

— Марк Владимирович, — сказала я. Голос ровный. — Я прошу прощения за вчерашний инцидент. Это вышло случайно. Я не хотела. Но я должна извиниться. Потому что это было неправильно. С моей стороны.

Он смотрел на меня. Молча. Высокомерно. Как на что-то мелкое, что подвернулось под ноги. Не сказал ни слова. Просто смотрел. Долго. Так, что мне захотелось отвести взгляд. Но я не отвела.

А потом он развернулся. И пошёл. К лестнице. Не сказав ни слова.

Я стояла. Смотрела ему в спину. И внутри всё кипело. Он даже не ответил. Даже не кивнул. Просто ушёл.

— А вы не хотите извиниться? — сказала я вслух.

Он остановился. Медленно повернулся.

— Что ты сказала?

— Вы меня оскорбили. Вчера. Кричали. Называли безрукой идиоткой. Никчёмной. Говорили, что я никто и ноль. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Я извинилась. Вы — нет. Вы не хотите извиниться за то, что унижали меня?

Он смотрел. Секунду. Две. А потом усмехнулся. Одним углом рта. Холодно.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Ты вылила на меня дерьмо. На моё лицо. На моё пальто. И ты ждёшь, что я буду извиняться?

— Я не говорю, что вы не имели права злиться. Я говорю, что вы перешли границу. Оскорбления — это не злость. Это унижение.

— Унижение, — повторил он. Как будто пробовал слово на вкус. — Ты знаешь, что такое унижение, Соколова?

— Знаю. Вчера узнала.

Он шагнул ко мне. Ближе. Я не отступила.

— Я тебя не уволил, — сказал он тихо. — Ты это понимаешь? Я мог. Ты должна была вылететь отсюда вчера. Но я тебя оставил.

— Почему?

— Потому что пожалел.

Я замерла. Вот оно. Пожалел.

— Галина Павловна мне рассказала, — продолжил он. — Про твою мать. Про то, что ты одна. Про то, что ты работаешь на двух работах и учишься. Бедная девочка. Тяжело живётся. Я решил — пусть остаётся. Пусть работает. Мне не жалко.

— Мне не нужна ваша жалость, — сказала я. Голос ровный. Но внутри всё горело. — Мне не нужны подачки. Мне нужны извинения. Я перед вами извинилась. Извинитесь и вы.

— За что?

— За то, что оскорбляли меня. За то, что кричали. За то, что называли никчёмной. Я человек. И я не заслужила такого обращения. Даже если вылила на вас дерьмо. Это было случайно. А ваши слова — нет.

Он смотрел на меня. Долго. Как вчера — в конце лестницы. Изучающе. Как будто я — что-то, что он не ожидал здесь найти.

— Знаешь что, Соколова? — сказал он наконец. — Ты уволена.

Я замерла.

— Что?

— Уволена. Прямо сейчас. Иди в отдел кадров. Получишь расчёт.

— Да и пожалуйста, — сказала я.

Слова вылетели сами. Раньше, чем я успела подумать. Я стояла, смотрела на него — и улыбалась. Зло. Устало. Мне было плевать. Плевать на всё.

Он смотрел на меня. Секунду. Две. Три.

А потом развернулся. И пошёл. К лестнице. Шаги — ровные, спокойные. Как будто ничего не случилось. Как будто он только что не раздавил меня.

А я стояла. Смотрела ему вслед. И думала: ну и ладно. Найду другую работу. Я всегда находила.

Глава 3

Домой я добралась к одиннадцати.

Автобус, потом пешком через дворы. Комната в Люберцах. Восемь квадратов, кровать, стол, шкаф. Общая кухня с соседями. Я сняла кроссовки, бросила сумку у порога, дошла до кровати и упала. Даже не переоделась. Просто вырубилась.

Проснулась в пять. Темно. За окном — фонарь, светит прямо в комнату, шторы не помогают. Я лежала и смотрела в потолок. Трещина. Знакомая до последней линии.

Уволили. Ну и ладно. В шесть смена в кафе. Надо собираться.

Я встала. Умылась. Оделась. Вышла.

---

В кафе было людно. Вечер пятницы, музыка, гул голосов. Я надела фартук, встала за стойку. Оксана уже там — наливает кому-то пиво, улыбается. Она всегда улыбается. Даже когда устала.

— О, — сказала она, увидев меня. — Явилась. Как дела?

— Нормально.

— Нормально — это когда всё хорошо. А у тебя что?

Я протёрла стойку. Сказала, не поднимая глаз:

— Уволили.

Оксана замерла с бутылкой в руке.

— Что?

— Уволили. Из клиники.

— За что?!

— Судно разлила. На главного. Случайно.

— На главного?

— На владельца. На этого... грёбаного Марка Котова.

Оксана замерла.

— Марк Котов?

— Да. Владелец «Меридиан». Ты знаешь его?

— Знаю? — Оксана усмехнулась. — Да его весь интернет знает. Погоди.

Она достала телефон. Что-то там поискала. Протянула мне.

На фото — он. Марк. В костюме, на каком-то приёме. Стоит с бокалом, смотрит в камеру. Холодный. Ровный. Тот же взгляд — серые глаза, сжатая челюсть. Как вчера. Как сегодня.

Под фото — подпись: «Марк Котов, владелец сети клиник „Меридиан“». И дальше — текст. Много текста. Сеть клиник. Миллиарды. Отец — Владимир Сергеевич. Что-то про совет директоров. Я не читала. Я смотрела на лицо.

Вот кто кричал на меня вчера. Вот кто называл меня безрукой идиоткой. Вот кто уволил меня сегодня. Холодный. Расчётливый. Человек, который владеет всем этим.

— Мда, — сказала Оксана. — Ну ты даёшь.

Я вернула телефон.

— Ну и чёрт с ним, — сказала она. — Найдёшь другую. Ты не пропадёшь.

— Не пропаду.

Я протёрла стойку. Ещё раз. И ещё. Как будто это могло что-то стереть. Усталость. Обиду. Злость.

И тут звякнул колокольчик над дверью.

Я подняла голову.

Никита.

Он заходил сюда давно. Месяца три, наверное. Каждый вечер — примерно в одно и то же время. Заказывал кофе. Садился за стойку. Смотрел на меня. Улыбался. Тёплая, ленивая улыбка — как будто он никуда не спешит. Низкий голос, бархатный. Он всегда говорил со мной мягко. Как будто мы знакомы давно.

Он мне нравился. Но не как мужчина. Просто — приятный. Спокойный. Не давит. Не флиртует в открытую. Просто сидит. Просто улыбается. Просто спрашивает, как день.

И каждый раз приглашал куда-то. То в кино. То просто на кофе. То «погулять». Я всегда отказывалась. Учёба. Работы. Мама. Некогда. Он не обижался. Просто кивал. И приходил снова.

Сегодня он зашёл. Сел за стойку. Расстегнул куртку. Посмотрел на меня.

— Тяжёлый день? — спросил он.

Я кивнула. Не стала врать.

— Бывает, — сказал он. — Мне тоже сегодня не очень.

Он не спросил, что случилось. Не стал лезть. Просто заказал кофе. Сидел. Молчал. Иногда смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд — тёплый, спокойный. Не тяжёлый. Не как у Марка. Другой.

Он допил кофе. Встал. Достал бумажник. Положил на стойку деньги. И — салфетку. На салфетке — номер. Написан ручкой. Ровно. Красиво.

— Если вдруг захочешь, — сказал он. — Просто кофе. Без ничего. Я не тороплю.

Он улыбнулся. И вышел. Колокольчик звякнул.

Я смотрела на салфетку. На номер. Потом на дверь. Потом снова на салфетку.

Оксана подошла. Встала рядом. Посмотрела на салфетку. Потом на меня.

— Ну, — сказала она. — Он на тебя смотрит. Давно уже.

— Знаю.

— Нормальный мужик. Не то что эти... — она махнула рукой в сторону улицы, — ...в костюмах.

— Знаю.

— Дай ему шанс.

Я молчала. Смотрела на номер. Ровные цифры. Красивые. Как будто он старался.

— Один раз, — сказала Оксана. — Просто кофе. Что ты теряешь?

Я вздохнула. Взяла салфетку. Сложила. Убрала в карман фартука.

— Мне не до этого, — сказала я.

— Знаю, —сказала Оксана. — Но всё равно. Подумай.

Я не ответила. Взяла поднос. Два капучино, один латте. Столик у окна. Я шла, глядя под ноги — в мыслях. Салфетка в кармане. Номер. Ровные цифры. Уволили. Марк Котов. Всё это крутилось в голове, как в стиральной машине.

Я не заметила, как дверь открылась. Не заметила, как кто-то вошёл. Не заметила, как этот кто-то шагнул прямо на меня.

— Осторож...

Поздно.

Я врезалась. Поднос качнулся. Чашки полетели. Кофе — горячий, тёмный, с пенкой — выплеснулся вперёд.

На пальто.

На рубашку.

На лицо.

Я замерла. Поднос в руках, пустой. Чашки на полу. Кофе растекается по плитке. А передо мной стоит человек — высокий, светловолосый. В тёмно-сером пальто, которое теперь покрыто пятнами.

И я узнаю его раньше, чем он поднимает голову.

Пальто. Плечи. Осанка. Всё это я видела вчера. И сегодня. В коридоре. У окна.

Ужас. Холодный, липкий. От затылка к пяткам.

Он поднимает голову. Медленно. Сначала — только глаза. Серые. Светлые. И в них — узнавание.

— Да чтоб тебя, — говорит он. Тихо. Почти шёпотом. — Опять ты?

Я открываю рот. Ни звука.

— Ты что, следишь за мной?! — орёт он. Голос — как удар. Отскакивает от стен, бьёт по ушам. — Ты меня преследуешь?! Специально, да?! Вчера — на лестнице! Сегодня — здесь! Ты что, решила мне жизнь испортить?!

— Я не специально! — кричу я в ответ. — Я вас не видела! Вы вошли, я шла, я не...

— Ты не смотришь, куда идёшь! — орёт он. — Ты вообще никогда не смотришь, куда идёшь! Ты хоть понимаешь, что это уже система?! Вчера — одно! Сегодня — другое! Что дальше, Соколова?! Кровь?! Кислота?! Ты мне мстить решила?!

— Да за что мне вам мстить?! Вы меня уволили! Вы меня унизили! Вы...

— Я тебя унизил?! — Он тычет пальцем в пятно на пальто. — Это ты меня унижаешь! Второй день подряд! На глазах у людей! Ты вообще нормальная или тебя лечить надо?!

— Да пошло оно всё! — Я бросаю поднос на стойку. Руки трясутся. — Вы вообще нормальный?! Вы вчера меня оскорбляли, уволили, а теперь пришли сюда и орёте на меня, как будто это я вас сюда позвала!

— Администратора! — орёт он. — Живо!

Оксана уже бежит — я вижу краем глаза, как она выскакивает из-за стойки, как машет кому-то в зал. Администратор — женщина в белой блузке, лет сорока — появляется откуда-то сбоку.

— Что здесь происходит?

— Ваша работница, — Марк кивает на меня, — только что вылила на меня кофе. Вчера она вылила на меня. Неважно что. Сегодня — кофе. Я не понимаю, что у вас здесь за персонал, но это уже второй раз за два дня!

Администратор бледнеет.

— Извините, пожалуйста, — говорит она. — Это случайность, я уверена. Мы сейчас всё уладим. Комплимент от повара, десерт, что угодно...

— Не надо мне ничего! — обрывает Марк. — Я не за десертом пришёл! — Он поправляет пальто. Пятна не исчезают. — В мой вам совет. Увольняйте этих безруких. Иначе я перестану сюда ходить. И всем расскажу, почему.

Он разворачивается. И выходит. Колокольчик звякает.

Тишина. Я стою с подносом. Чашки на полу. Кофе растекается. Администратор смотрит на меня. Не зло. Устало.

— Вика, — говорит она. — Всё в порядке. Ты не виновата. Я видела — он вошёл и встал прямо у тебя на пути. Но давай... соберись, хорошо? День тяжёлый. Иди умойся.

Она уходит. Оксана подбегает. Что-то говорит. Я не слышу. Я смотрю на дверь. На колокольчик. Он ещё качается. Чуть-чуть.

Я стою. Поднос в руках. Чашки на полу. Кофе на плитке.

Так. Вика. Соберись.

Я наклоняюсь. Собираю чашки. Вытираю кофе. Оксана помогает. Молча. Мы всё делаем молча.

А в голове — одно.

Блин. Опять этот Котов.

Чёртов Котов.

Глава 4

В воскресенье я проснулась в полдень.

Не от будильника. Просто открыла глаза — и всё. Свет из окна, фонарь уже не горит, за окном серое небо. Я лежала. Смотрела в потолок. Трещина. Всё та же.

Я никуда не торопилась. Впервые за долгое время. Воскресенье — выходной. Полноценный. Не надо в кафе. Не надо в клинику. Не надо никуда.

Я лежала и думала.

Из клиники уволили. Кафе пока на месте — администратор сказала «соберись». Но кто знает, что будет завтра. Может, этот Котов опять придёт. Может, всё.

Я села на кровати. Обхватила колени. Уставилась в стену.

Что-то у меня всё пошло наперекосяк. Всё. Сразу. Как будто кто-то сверху взял и перевернул. Я работала, училась, тянула, не жаловалась. А потом — бам. Судно на владельца. Кофе на него же. Дважды. И теперь я сижу в комнате в Люберцах и не знаю, что будет завтра.

Может, Оксана права?

Она сказала — дай ему шанс. Просто кофе. Просто расслабиться. Просто почувствовать что-то, кроме усталости. Может, и правда. Может, мне надо просто выйти. Побыть с кем-то. Не думать. Хоть на час.

Я взяла телефон. Салфетка лежала на столе — я достала её из кармана вчера, положила. Номер. Ровные цифры. Красивые.

Я набрала. Долго смотрела на экран. Потом нажала «позвонить».

Он ответил после второго гудка.

— Да?

Голос низкий, бархатный. Тот же. Тёплый.

— Это Вика. Из кафе.

Пауза. Потом — улыбка в голосе.

— Вика. Привет.

— Привет.

— Ты всё-таки позвонила.

— Ну... да.

— Я рад. — Он не давил. Не спрашивал, почему так долго. Не говорил «наконец-то». Просто — рад. — Как ты?

— Нормально.

— Врёшь?

Я усмехнулась. Впервые за два дня.

— Вру.

— Бывает, — сказал он. — Слушай, у меня предложение. Сегодня воскресенье. У тебя выходной?

— Выходной.

— Давай встретимся. Просто кофе. Или погуляем. Как хочешь. Без ничего. Просто побудем вместе.

Я молчала. Смотрела в стену. Потом сказала:

— Давай.

— Отлично. Я за тобой заеду. Продиктуй адрес.

— Нет, не нужно. Давай встретимся в парке Горького.

— Хорошо. Во сколько?

— В два.

— В два. — Пауза. — Вика.

— Что?

— Я рад, что ты позвонила.

— Я тоже, — сказала я. И удивилась, что это правда.

---

В два он стоял у входа в парк.

Я пришла пешком — от метро. Увидела его издалека. Стоит, руки в карманах, смотрит по сторонам. Увидел меня. Улыбнулся. Тёплая, ленивая улыбка. Как всегда.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Выглядишь уставшей.

— Спасибо.

Он засмеялся. Легко. Не обидно.

— Пойдём? Тут недалеко есть кафе. Нормально?

— Нормально.

Мы зашли в кафе — небольшое, уютное, на углу парка. Сели у окна. Он заказал кофе и пирожное. Мне тоже. Я не стала отказываться.

— Расскажешь? — спросил он. Не настойчиво. Просто — если хочешь.

— Уволили, — сказала я.

— Уволили? Откуда?

— Из клиники. Я ночным санитаром работала. В «Меридиан».

Он не поморщился. Не сказал «ничего себе». Просто кивнул.

— «Меридиан»? Элитная.

— Ага. — Я усмехнулась. — И дорогая.

— Тяжело?

— Тяжело.

— Из-за чего уволили?

— Судно разлила. На владельца клиники. И кофе на него же. В кафе. Дважды. За два дня.

Он замер. Потом засмеялся. Негромко.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— На одного и того же?

— На одного и того же.

— Судно и кофе?

— Судно и кофе.

Он покачал головой.

— Ну ты даёшь.

— Знаю.

— Это... — он искал слово, — ...впечатляет.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Так умудриться. Дважды. На одного человека. Это надо уметь.

Я усмехнулась. Впервые за долгое время — искренне.

— Он так не считает.

— Он?

— Владелец. Котов. Марк Котов.

— Марк Котов? — Он нахмурился. — Это который сеть клиник?

— Да. Ты знаешь его?

— Слышал, — сказал он. — Все слышали. Холодный, жёсткий. Говорят, с ним лучше не связываться.

— Уже связалась, — сказала я. — Дважды.

Он засмеялся. Я тоже. Мы просидели в кафе, наверное, час. Говорили обо всём — ни о чём. О том, как он в детстве хотел стать лётчиком, а стал кем стал. О том, как я в четырнадцать впервые пошла работать. Он не жалел. Не ахал. Просто слушал. Иногда кивал. Иногда что-то говорил. Мне было легко. Впервые за долгое время — легко.

Он мне даже начал нравиться. Не как мужчина. Просто — человек. Хороший. Тёплый. Не давит. Не лезет. Просто рядом.

Потом мы пошли гулять. По аллеям, по мокрым дорожкам, мимо пруда. Он рассказывал что-то смешное. Я смеялась. Настоящим смехом — не дежурным. Я и забыла, что так умею.

Стало темнеть. Он посмотрел на часы.

— Тебе пора? — спросил он.

— Пора.

— Я тебя провожу.

— Не нужно, — сказала я. — Просто до метро.

Он кивнул. Не стал спорить. Мы пошли к метро. Молча. Хорошо молча. У входа он остановился.