КАК ИВАН-ДУРАК МИЛЛИАРД ВЫИГРАЛ

— Всё, — решил он. — Хватит ждать. Пора париться.

Встал, потянулся. Шарик тут же встрепенулся:

— Ты в баню?

— Ага. Сторожи двор.

И Иван открыл дверь.

Из бани вырвался пар. Настоящий, густой, горячий. Иван вошёл — и аж обомлел: жара стояла такая, что дышать было нечем. Воздух дрожал. Стены были раскалённые: потрогаешь — обожжёшься. Потолок тоже гудел от жара.

— Ну и баня! — крякнул он. — Это я понимаю. Прогрелась!

Он посмотрел на полок. А на полке — веник, который он занёс ещё утром, чтобы согрелся. И веник этот... дымился. Сам по себе. Без огня.

— Ох ты ж, — сказал Иван. — Вот это жар. Веник не выдержал.

Он схватил веник, выдернул из бани, кинул в снег. Тот зашипел, выпустил облако пара и погас.

Иван вернулся в баню. Потрогал стену — горячая. Потрогал печку — горячая. Выходит, баня готова. Даже более чем.

— Ну, — сказал он, раздеваясь. — Зато прогрелась. Зря пропадать будет — надо париться.

Он залез на полок. В бане было так жарко, что у него защипало глаза. Но Иван был человек привычный. Он лег, закрыл глаза, и начал с наслаждением париться.

Пар обжигал. Веник — тот, второй, который он специально не заносил в баню заранее — он подержал над каменкой, размочил, и принялся хлестать себя по бокам. Жарко? Да. Горячо? Да. Но зато — как же хорошо!

— Ах, — кряхтел Иван, переворачиваясь с боку на бок. — Ах, хорошо. Ах, как же хорошо.

Через полчаса он вывалился из бани — красный, мокрый, довольный. Шарик бросился к нему, обнюхал, лизнул в руку — проверял, что хозяин жив.

— Жив, жив, — выдохнул Иван, садясь прямо в снег. — Как же хорошо-то. Баня — чудо. Вот это я понимаю.

Он посидел, остыл и пошёл в дом — пить чай.

* * *

Утром следующего дня Иван пошёл в баню — проверить, как она там, не остыла ли, не надо ли протопить ещё. Он открыл дверь — и обомлел.

Внутри было тепло, сухо. Но печка... Печка была треснувшая. По всей длине — от верха до самого низа — зияла трещина. Иван подошёл ближе, потрогал. Трещина была свежая. Час назад её тут не было.

— Ох ты ж, — сказал он. — Вот это да. Ну и дела.

Он вернулся в дом, сел за стол, налил чаю и долго смотрел в окно. Трещина была опасная. Если бы она прорвалась, когда он парился — кирпичи бы посыпались, пар бы ударил в лицо, угарный газ пошёл бы внутрь. Мог бы и сгореть, и угореть — одним словом, помереть, не долго думая.

И ведь он именно вчера парился! Именно вчера! А сегодня — трещина. Если бы печка треснула на полчаса раньше — истории Ивана тут и закончилась бы. Сгорел бы человек в собственной бане.

Иван почесал затылок, усмехнулся:

— А, — сказал он. — Зато выпарился знатно. Вот это баня была! Таких бань ещё не бывало.

* * *

В сельмаге вечером он рассказал эту историю. Как топил, как веник задымился, как печка потом треснула. Мужики слушали, открыв рты. Дядя Коля аж побелел:

— Ты что, Ванька! Ты же мог угореть! Ты же мог сгореть! Печка-то вся треснула! А ты в ней парился, как веник над огнём!

Иван пожал плечами:

— Ну так парился-то я вчера. А трещина — сегодня. Просто повезло, что она потом треснула. Если бы она треснула раньше — я бы в бане не сидел. А я вон — сижу, чай пью. Живой.

Дядя Коля посмотрел на него долгим взглядом, перекрестился:

— Ванька, тебя сам чёрт бережёт! Или Бог. Один из них точно!

Иван отхлебнул чай:

— Не знаю, кто бережёт. Я просто баню топил.

Мужики зашумели, загалдели. Кто-то говорил, что Иван — счастливчик. Кто-то — что он просто не торопится и потому всё у него вовремя случается. Кто-то — что у него ангел-хранитель, который спит только на левом ухе и всё время за ним приглядывает.

Иван не спорил. Допив чай, он поднялся:

— Ладно, мужики. Пойду я. Баню надо починить. Печка-то треснула. А у меня в субботу — опять баня. Придётся латать.

И ушёл.

А мужики смотрели ему вслед и думали: вот человек живёт — не спешит, не суетится, ничего не боится. И всё у него хорошо. И баня топится. И огурцы растут. И медведи его не трогают. И НЛО улетают. Может, потому, что он не боится? Может, счастье — оно для тех, кто не спешит?

Никто не знал.

Но каждый в душе завидовал Ивану.

ГЛАВА 7. Кузя на проводе

Курица у Ивана была — отдельная история. Звали её Кузя. Да, да, для курицы имя странное, но Иван рассуждал просто: «Кузя — оно и в Африке Кузя. Какая разница — кот Кузя или курица Кузя. Главное, чтобы откликалась».

И Кузя откликалась. На всё откликалась. На «Кузя, иди сюда», на «Кузя, где ты опять», на «Кузя, куда ж ты провалилась». Но делала при этом всё по-своему.

Курица она была рыжая, пёстрая, с важной походкой и независимым взглядом. На других кур не смотрела вовсе — считала себя выше этой куриной возни. Петуха у Ивана не было, и Кузя сама себе была хозяйкой. Ходила по двору, как генерал по плацу, и руководила — и курами соседскими (если они случайно на двор забегали), и Шариком (которого она слегка побаивалась, но вида не подавала), и самим Иваном (который её, честно говоря, побаивался чуть больше, чем она его).

Главная странность Кузи была в том, что она несла яйца где попало. Никакого курятника для неё не существовало. Иван построил ей отличный курятник — с насестом, с гнездом, с подстилкой. Кузя зашла туда один раз, осмотрелась, фыркнула (по-куриному, конечно) и вышла. И больше никогда туда не возвращалась.

Она несла яйца:

— в Ивановом сапоге, который стоял в сенях (Иван однажды сунул ногу — и почувствовал что-то тёплое, круглое — хорошо, хоть не раздавил);

— на чердаке, среди старых газет и банок (обнаружил через три недели, когда полез за вареньем; яйцо было свежее, будто его минуту назад снесли);

— в кармане старой телогрейки, которая висела в сарае (нашёл, когда собирался на рыбалку — сунул руку за спичками, а там — яйцо);

— даже в корыте, из которого пил Шарик (Шарик потом долго ходил удивлённый и отказывался пить из этого корыта);

— и один раз — в кармане штанов Ивана, которые он снял накануне и оставил на стуле. Хорошо, что штаны были широкие.

Иван на это не ругался. Только удивлялся:

— Ну и Кузя. Ну и несёт. Главное — несёт. Не яйцо, а сплошное приключение.

Кузя на его слова не реагировала. Она вообще была себе на уме.

* * *

Однажды — а дело было летом, в самую жару — Иван вышел во двор и увидел: Кузя сидит на крыше.

Мало того что сидит — она забралась на самую вершину, на старую телевизионную антенну, которая торчала над крышей ещё с советских времён. Антенна была ржавая, кривая, но стояла крепко — ещё отец Ивана её ставил. Кузя взгромоздилась на самый верх, сидела, важно оглядывая двор сверху, и кудахтала.

— Кузя! — закричал Иван снизу. — Ты чего? Слезай! Упадёшь — шею свернёшь!

Кузя посмотрела на него сверху — с высоты своей куриной важности — и ничего не ответила. Только хвостом повертела.

— Кузя! Ну слезай, кому говорю! — Иван замахал руками. — Слышишь — упадёшь!

Кузя сидела. Антенна раскачивалась.

Иван почесал затылок, посмотрел по сторонам — не видит ли кто этого цирка. Хорошо, никого не было. Соседи — кто в огороде, кто на работе.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил Иван у курицы.

Кузя не ответила. И вдруг — закудахтала громче, засуетилась на антенне, приподнялась. И — снесла яйцо.

Прямо на антенну.

Яйцо скатилось по металлической трубе, проехало по наклонной части, слетело с края — и полетело вниз.

Иван ахнул. Яйцо летело с высоты трёх метров, кувыркаясь в воздухе. Иван бросился к нему, чтобы поймать. Но не успел.

Яйцо шлёпнулось на траву. И... не разбилось.

— Чего? — Иван подбежал, наклонился. Яйцо лежало целое, тёплое.

Он поднял его. Оно было тёплое — совсем свежее, только что снесённое. Иван посмотрел на яйцо, потом на Кузю, которая сидела на антенне с видом победительницы.

— Во даёт, — сказал он. — Яйцо с неба. Прямо в руки.

Он усмехнулся, положил яйцо в карман:

— Ну ты и Кузя. Ладно, сиди, раз так. Всё одно не слезешь.

Кузя осталась сидеть на антенне.

* * *

Она просидела там весь день. Солнце пекло нещадно. Иван пару раз выходил, звал её:

— Кузя! Слезай! Тени вон сколько! Простудишься на жаре!

Кузя молчала. Она, видимо, решила, что антенна — это теперь её место. Её наблюдательный пост. Её куриный командный пункт.

Иван в конце концов махнул рукой:

— Ну и сиди. Упрямая, как... как ты сама. Курица — она и есть курица.

Он ушёл по своим делам — полил огород, проверил огурцы, почистил картошку к ужину. К вечеру на небе начали собираться тучи.

Сначала — лёгкие, белые. Потом — серые. Потом — тяжёлые, тёмные, как вата, набухшая водой.

Иван посмотрел на небо:

— Ох, гроза будет. Большая гроза.

Он вспомнил про Кузю. Вышел во двор, поднял голову — Кузя сидела на антенне. Как сидела, так и сидела. Даже не пошевелилась.

— Кузя! — закричал Иван. — Слезай! Гроза идёт! Слезай, кому говорю!

Кузя посмотрела на небо. Посмотрела на Ивана. И осталась.

— Ну всё, — сказал Иван. — Щас буду снимать.

Он приставил лестницу к стене дома, полез на крышу. Забрался наверх, протянул руку к антенне:

— Кузя, иди сюда. Ну!

Кузя отодвинулась.

— Кузя!

Кузя отодвинулась ещё.

Иван покачал головой:

— Ну ты и характер. Ладно. Сиди. Но я за тобой наблюдаю.

Гроза приближалась. Стало темно, как вечером. Ветер поднялся, зашумел в ветвях, загудел в трубе. Иван спустился с лестницы и встал под навесом — наблюдать за Кузей.

Кузя сидела.

Первая молния ударила далеко — за речкой. Осветила небо на секунду. Иван перекрестился:

— Ну, Господи, пронеси.

Гром прокатился над полем.

Вторая молния — ближе. Ударила в лес за огородом.

И вдруг — третья. Прямо в антенну.

Ослепительная вспышка. Оглушительный треск. Иван зажмурился, присел. Когда открыл глаза — антенна дымилась. По ней бежали оранжевые искры, плавился металл.

Кузя... Кузя исчезла.

Иван бросился к лестнице. Взлетел на крышу. Кузя лежала на шифере, недалеко от антенны — живенькая, но ошалевшая. Перья у неё на хвосте были подпалены.

— Кузя! — подхватил он её. — Живая? Ну-ка, ну-ка.

Кузя моргнула, потрясла головой, посмотрела на Ивана. И — возмущённо закудахтала.

— Живая, — выдохнул Иван. — Ну и слава богу.

Он спустился с крыши, держа Кузю под мышкой. Та ворчала, но не вырывалась. Похоже, она наконец поняла, что антенна — не самое лучшее место для куриных посиделок.

* * *

Утром Мухосранск проснулся от криков. Оказывается, молния, ударившая в антенну Ивана, сделала своё дело — разряд пошёл по проводам, и вся техника в деревне сгорела. У всех.

— У меня телевизор! — орал дядя Коля, выбегая на улицу. — Совсем новый! Вчера ж купил!

— У меня холодильник дымом пошёл! — кричала тётя Зина.

— А у меня стиральная машина искрить начала! — вторил Пётр.

Ни у кого не работало ничего. Телевизоры, холодильники, стиральные машины, даже радиоприёмники — все сгорели. По деревне стоял запах палёной проводки. Народ бегал, хватался за голову, звонил в электросети.

А у Ивана — ничего.

Иван вышел на крыльцо, посмотрел на всё это бедствие, почесал затылок:

— Хм. А у меня вон ничё не сгорело.

— Как так? — изумился дядя Коля. — Ты же на одной линии с нами!

— Так у меня и телевизора нет, — пожал плечами Иван. — Я его не включаю. Мне и без него хорошо. А холодильник у меня — погреб. Огурцы вон стоят. А стиральную машину я не покупал — я руками стираю. Так что — нечему гореть.

Народ стоял и смотрел на него с завистью. У кого-то телевизор — сгорел. У кого-то холодильник — сгорел. У кого-то и то и другое, и ещё стиральная машина в придачу. А Иван — стоит, целехонький, в доме у него всё работает (лампочка горит, печка греет), и даже яйца есть.

Дядя Коля подошёл ближе, заглянул ему в глаза:

— Иван, а ты как догадался телевизор не включать?

— А я не догадывался. Мне просто некогда. То огород, то баня, то Кузя на крыше. Телевизор подождёт.

И показал яйцо, которое вчера Кузя снесла на антенне:

— Вот. Курица моя — вон что делает. Яйца прямо с неба падают. Техника у всех горит, а у меня — яйцо свежее. Вот так-то.

Мужики переглянулись, покачали головами. Кто-то вздохнул. Кто-то позавидовал. А дядя Коля почесал лысину и сказал:

— Ивана сам чёрт бережёт. Или Бог. Один из них точно.

Кузя, услышав такую речь, важно прошла мимо них по двору, подняла хвост и ушла в сарай — досыпать после вчерашнего приключения.

А Иван пошёл готовить яичницу — из того самого яйца, что упало с неба и не разбилось.

И яичница вышла на славу.

ГЛАВА 8. Дорога в Мухосранск

Дорога в Мухосранск была не просто дорогой. Это было произведение искусства — только в жанре «ужасы». О такой дороге слагали легенды. О ней говорили шёпотом. Её боялись.

Яма на яме. Ямой погоняет. И если где-то попадался ровный участок — то это была не дорога, а мираж. Через сто метров он заканчивался, и начиналась реальность. Жестокая, ухабистая, беспощадная.

Приезжие — редкие гости в Мухосранске — вязли в этой дороге с завидной регулярностью. Ломали подвески, пробивали колёса, плакали. Один командированный из области так расстроился, что бросил машину прямо посреди дороги и ушёл пешком. Потом его нашли в лесу — он собирал грибы и не хотел возвращаться.

— Там такая дорога, — говорил он, — что лучше пешком, зато без нервов.

Местные водители — а их было немного — ездили по этой дороге осторожно. Знали каждый ухаб, каждую яму, каждую кочку. Дядя Коля, у которого был старенький «Москвич», перед выездом всегда крестился. Пётр, владелец «Нивы», ездил так медленно, что его обгоняли пешеходы. Тётя Зина вообще не ездила — ходила пешком. У неё для дороги были специальные резиновые сапоги.

А Иван...

У Ивана был «Запорожец». Да, тот самый. Жёлтенький, горбатенький, с мотором, который заводился, если ему об этом вежливо попросить. Иван свой «Запорожец» любил. Называл его «Золотце». Говорил:

— У него характер. Он просто так не поедет. С ним надо по-хорошему.

И «Золотце» слушался Ивана. Заводился с пол-оборота. Ездил ровно. Не капризничал.

А главное — Иван ездил по мухосранской дороге не глядя. То есть — не придерживаясь никакой траектории. Он просто ехал. Ямы объезжал? Да нет, не особо. Он в них попадал, но как-то... мягко. Кочки переезжал? Переезжал. Но они как будто сами под ним приседали.

— Как ты это делаешь? — спрашивал дядя Коля, вытирая пот после очередной тряски. — Я тут зубами стучу, почки отбиваю, а у тебя всё ровно!

Иван пожимал плечами:

— Так я не трясусь. Зачем трястись? Дорога — она как человек. Если ты её боишься — она тебя трясёт. А если ты с ней по-хорошему — она тебя бережёт.

Мужики крутили пальцем у виска. Но поделать ничего не могли — Ивана дорога действительно не трясла.

* * *

В то утро Иван собрался в райцентр. Надо было картошку привезти — он договорился с одним мужиком, что продаст два мешка молодой картошки. Мужик обещал хорошую цену.

— Ну, Золотце, — сказал Иван, похлопывая «Запорожца» по крыше. — Поехали за картошкой. Только без фокусов.

«Золотце» согласно чихнул мотором и тронулся с места.

Дорога до райцентра — двадцать километров. Первые десять — по мухосранской дороге, дальше — трасса нормальная, асфальт. Но первые десять — это испытание.

Иван ехал спокойно. Насвистывал. «Золотце» переваливался с боку на бок, подпрыгивал на кочках, нырял в ямы — но ехал. Иван руль держал легко, почти не глядя на дорогу. Смотрел по сторонам: лес, поле, лес, поле. Красота.

Вдруг — яма. Большая. Глубокая. Такая, что даже местные объезжали её по обочине, рискуя завязнуть.

Иван в неё попал.

Но не просто попал — он так лихо влетел в эту яму, что «Запорожец» подбросило вверх. Машина взмыла в воздух — вся, целиком. Перевернулась в воздухе — раз. Перевернулась — два. И приземлилась — на колёса.

Как? Никто не знает. Физика молчит. Инженерия в шоке.

Иван сидел за рулём. Спокойный. Ровный. Поправил кепку. Посмотрел в зеркало заднего вида — картошка в багажнике, судя по звуку, осталась на месте.

Он вылез из машины. Отряхнулся. Посмотрел на «Золотце». «Золотце» стояло на колёсах — целое, невредимое. Ни одной вмятины. Ни одной царапины.

Рядом с дорогой стоял мужик — приезжий, на иномарке. Он видел весь этот цирк. Стоял с открытым ртом и не мог произнести ни слова. Наконец выдавил:

— Как?!

Иван посмотрел на него:

— Что — как?

— Как ты выжил?! Ты перевернулся! Три раза! В воздухе!

Иван подошёл к багажнику, открыл его. Два мешка картошки лежали ровно. Он поднял один мешок, проверил:

— Ну вот, картошка, наверное, побилась?

Развязал мешок. Картошка была целая. Ни одной побитой. Ровная, чистая, одна к одной.

— Хм, — сказал Иван. — А картошка целая. Вот это удача.

Он загрузил мешки обратно, сел в машину и поехал дальше.

Приезжий стоял на обочине и смотрел ему вслед. Долго смотрел. Потом перекрестился и поехал в объезд — через три деревни, по нормальной дороге, лишь бы не встречаться с этим сумасшедшим на «Запорожце».

* * *

Вечером Иван вернулся в Мухосранск. Довольный. Продал картошку по хорошей цене. Купил гвоздей, верёвки и семян на следующий год.

В сельмаге его уже ждали. Дядя Коля, Пётр и ещё пара мужиков сидели на лавочке, пили чай и обсуждали событие. Приезжий мужик с иномарки — он всё-таки доехал до Мухосранска, но через объездную — уже рассказал всем про Ивана. Про то, как «Запорожец» три раза перевернулся в воздухе и приземлился на колёса.

— Ванька! — заорал дядя Коля, завидев Ивана. — Ты чего? Ты как? Живой?

— Живой, — сказал Иван, паркуя «Золотце». — Картошку продал. Вон, гвозди купил.

— Да не про гвозди! — махнул рукой дядя Коля. — Ты перевернулся! Три раза! В воздухе! Как ты жив остался?!

Иван слез с машины, потянулся:

— Ну, как сказать. Яма там одна. Большая. Я в неё попал. Машина подпрыгнула. Покрутилась немного. И встала. Ну а чего? Всё нормально.

— Какое нормально?! — Пётр аж подскочил. — Ты должен был разбиться! По всем законам! Машина — вдребезги, ты — в больницу!

Иван посмотрел на него удивлённо:

— А чего вы хотите? Дорога у нас — тоже заговорённая. Просто вы не умеете по ней ездить. Ездите как придётся — она вас и бережёт. А вы всё боитесь, объезжаете, креститесь. Вот она вас и трясёт.

Мужики замолчали. Дядя Коля долго сопел, потом спросил:

— И что же — мне теперь тоже без страха ездить? По ямам, как ты?

— Ну, — пожал плечами Иван. — Это уж тебе решать. Только моя картошка целая, и я целый. А ты вон в прошлом месяце на ровном месте в кювет съехал. Так что думай.

И пошёл домой. Разгружать гвозди.

* * *

С тех пор по Мухосранску пошла легенда. Сначала шёпотом — на лавочках у сельмага, на кухнях, в очередях за хлебом. Потом — громче. Легенда гласила:

«Кто ездит по мухосранской дороге без страха — того она бережёт. Кто боится — того трясёт. А кто едет как Иван — тому сам чёрт не брат».

Глупость, конечно. Сказки. Многие так и думали.

Но странное дело — многие проверяли.

Дядя Коля, наслушавшись Ивана, в следующий раз поехал в райцентр с замиранием сердца, но стараясь не бояться. И — о чудо! — доехал без единой ямы. То есть ямы-то были, но он как будто их не замечал. «Москвич» шёл ровно, будто по асфальту.

Пётр — тот решил, что Иван просто везунчик, и продолжал ездить с опаской. И его трясло. Каждый раз. Выбивало душу, стучало зубами, гремело подвеской. И Пётр злился:

— Почему у Ивана ровно, а у меня тряско?!

Жена Петра, тётя Марина, пожимала плечами:

— А может, ты просто боишься. А Иван — нет.

Пётр не верил. Но однажды решил попробовать — поехать без страха. Сел за руль, глубоко вздохнул, сказал себе: «Дорога — она как человек. Если с ней по-хорошему — она добрая». И поехал.

И — о чудо! — доехал ровно. Без тряски. Без стука. Без единого ухаба.

Он потом долго ходил задумчивый. Подошёл к Ивану:

— Вань, а в чём секрет-то?

Иван усмехнулся:

— Да нет никакого секрета. Просто перестань воевать с дорогой. Она тебе не враг. Она тебя домой везёт. Уважай её — и она тебя уважать будет.

Пётр ушёл, почесывая затылок. А через неделю купил новую подвеску — старую так и не убил, потому что ездить стал спокойно.

Мухосранская дорога осталась такой же — яма на яме. Никто её не чинил. Но теперь по ней ездили по-другому. Спокойно. Не боясь. И — странное дело — никто больше не ломал подвески. Даже приезжие, наслушавшись легенды, перестали плакать.

А Иван ездил как ездил — не глядя. И «Золотце» его слушалось.

Вот такая история.

Дорога у нас — заговорённая, — говорил Иван, садясь в машину. — Просто вы не умеете по ней ездить.

И уезжал. Ровно. Спокойно. Без тряски.

Как по асфальту.

ГЛАВА 9. Пожар

Лето в тот год было жаркое. Сухое. Трава желтела уже в июне, листья на берёзах сворачивались в трубочки, а земля трескалась, как старая глиняная посуда. Мухи злые, оводы наглые. Солнце палило так, что даже тень была горячей.

Иван в такую жару работал по-умному: рано утром — огород, потом сиеста, как в жарких странах, а вечером — снова дела. Правда, он не знал, что у него сиеста. Он просто говорил: «Жарко — чего по солнцепёку шастать? Полежу, подожду, когда спады́т».

Шарик разделял его философию — в полдень он залезал под крыльцо и лежал там, высунув язык, как будто его кто-то специально повесил сушиться. Кузя — курица — пряталась под кустом смородины и только изредка возмущённо кудахтала: мол, довели птицу до ручки.