КАК ИВАН-ДУРАК МИЛЛИАРД ВЫИГРАЛ

— Есть. Лампа старая, ещё отцовская. Давно не пользовался, а тут свет зачастил отключать. Подстраховаться хочу.

Продавщица посмотрела на него и вздохнула:

— Эх, Ваня... В наше время керосин — на вес золота был. За керосином очереди стояли. А теперь — на тебе, всё под заказ. Ну, не знаю. Может, у Прохорыча спроси. Он у нас всё знает. Может, у него завалялся где.

— Это кто? — спросил Иван.

— Да старик один. В Заовражье живёт. Бобыль, как и ты. Говорят, у него всего полно. И керосин есть. Только он просто так не отдаст. Ты с ним по-хорошему.

Иван кивнул, поблагодарил и пошёл в Заовражье.

* * *

Заовражье — это деревня в трёх километрах от Новосёлово. Маленькая, дома четыре, и все заколоченные. Только один дом живой: с трубой, из которой идёт дым, и с тропинкой, протоптанной к колодцу.

Иван постучал. Из дома вышел старик — сухой, жилистый, в валенках и кожухе. Глаза — колючие, но вроде не злые.

— Чего надо? — спросил Прохорыч.

— Керосин есть? — спросил Иван. — Говорят, у тебя есть.

Прохорыч посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Есть. А зачем тебе?

— Свет отключают. Лампа есть. Нужен керосин.

Прохорыч склонил голову:

— А много ли надо?

— Ну... литра три, наверное. Для запаса.

Прохорыч кивнул:

— Ладно. Заходи. Есть у меня литра три-четыре. Поделюсь.

Иван зашёл. Дом у Прохорыча был старый, но ухоженный. В углу — иконы. На печи — кот, похожий на Кузю, только белый. Иван увидел кота, усмехнулся:

— Тоже кот?

— А как же, — ответил Прохорыч. — Какой дом без кота? Это не дом, а сарай. А у меня дом.

Прохорыч налил керосин в канистру. Чистый, прозрачный, без запаха — ну, с запахом, но не таким, какой бывает у плохого керосина.

— Сколько с меня? — спросил Иван.

Прохорыч махнул рукой:

— Да бери так. Мне не жалко. Ты человек простой, правильный. Вижу. Дорогу нашёл по морозу, не поленился. Бери. Дома пригодится.

Иван хотел заплатить, но Прохорыч не взял.

— Ладно, — сказал Иван. — Тогда спасибо. Дай бог тебе здоровья.

Сел — и пошёл домой. Через мороз, через заснеженные поля — с канистрой керосина за плечом.

* * *

Идёт Иван, радуется. Керосин есть, лампа будет работать. В Мухосранске его встретили с удивлением:

— Ванька! Ты чего — в райцентр ходил?

— Да, — сказал Иван. — За керосином.

— И где взял?

— Да мужичок один поделился. Прохорыч из Заовражья. Хороший дед.

Соседи закивали — знаем, мол, Прохорыча. Хитрый дед, но добрый.

А на подходе к своему дому Иван увидел у сельмага дядьку. Мужик был нездешний — с машиной, с «Жигулями» видавшего виды. У багажника стоял бидон и воронка.

— Мужик! — крикнул нездешний. — Керосин нужен? Есть керосин! Отличный, чистый, как слеза!

Иван подошёл. Канистра у него уже была — полная, от Прохорыча. Но мужик говорил так убедительно:

— Дёшево отдам. Сто пятьдесят за литр. Для дома. Для лампы. Могу даже туда-сюда.

— А откуда керосин? — спросил Иван.

— Да тут... — мужик замялся. — Из хозяйственного магазина. Весь выкупил. Тебе несу людям, помогаю.

Иван вспомнил слова продавщицы — «чудак выкупил всю партию». И глаз у мужика был нечестный. И улыбка кривая.

— Сто пятьдесят? — переспросил Иван.

— Ага. Партия хорошая. Дёшево отдаю.

Иван почесал затылок. Ему керосин был уже не нужен — у него своего полная канистра. Но он решил проверить. Взял бидончик, открыл крышку, понюхал. Пахло... соляркой. Какой-то дрянью.

— А ну-ка, — сказал Иван. — Дай-ка я проверю.

Он достал спичку, чиркнул, поднёс к горлышку. Мужик аж отскочил:

— Ты чо?! Спалишь!

Иван поджёг — и жидкость занялась каким-то чадящим, вонючим пламенем. Это была не солярка и не керосин. Это была какая-то смесь — то ли из отработки, то ли из чего похуже.

— Эх, мужик, — сказал Иван. — А ведь людям продаёшь. Думают — керосин. А это... не пойми что. У нас в деревне примусы стоят. Керосинкам нужен чистый керосин. А ты им что даёшь?

Мужик побледнел:

— Да ты чо, нормальный керосин! Просто я — честно продаю!

Иван покачал головой:

— Ну-ну. Продавай. Только вот что — людям не дай бог рванёт.

Он развернулся и пошёл домой. Канистра Прохорыча лежала за плечом, тёплая, надёжная.

Позади он слышал, как мужик заводил «Жигули» — с испугу, наверное, решил не искушать судьбу и свалить из Мухосранска по-английски.

* * *

Через две недели — как раз когда ударили самые злые морозы — свет в Мухосранске отключили.

На сутки.

Иван достал лампу, залил керосин, зажёг фитиль. Загорелось ровно, чисто, светло. Тёплый свет озарил кухню. Шарик улёгся у печки, довольно жмурясь. Кузя — Кузя был, конечно, выше всяких там осветительных приборов, но даже он перебрался со своей лежанки поближе к свету и теплу.

Иван сел за стол. Достал книжку — потрёпанную, ещё отцовскую, «Огниво» Андерсена. Открыл. Читал при лампе, пил чай и был совершенно счастлив.

А наутро его разбудил грохот. Вышел на крыльцо — а там весь Мухосранск бегает, и все возмущённые.

Оказывается, ночью у половины соседей взорвались примусы. Рванули так, что где стёкла выбило, где потолок закоптило, а дядя Коля — тот вообще чуть без бровей не остался. Ходил чёрный, как трубочист, и ругался страшно.

— Зараза! — орал он. — Этот проходимец на «Жигулях»! Продал мне, гад, какое-то пойло! Я думал — керосин, а оно как бабахнет!

— А у меня кастрюлю расплавило! — кричала тётя Зина, размахивая дырявой кастрюлей.

Все сбежались к сельмагу. Кто-то уже звонил участковому. Соседи пересказывали, как у них рвануло, какие последствия. Кто-то кричал, что мужика того найти надо — и поймать — и...

— Слушайте, — сказал вдруг Пётр. — А как же Иван? Он тоже керосин покупал? У него не рвануло?

И все обернулись.

Иван стоял на крыльце своего дома, прихлёбывая чай из кружки с надписью «Лучший дед». За его спиной — в окне — всё ещё горела лампа. Свет от неё лился тёплым светом на заснеженный двор.

— Иван! — закричал дядя Коля. — У тебя чо не рвануло?

Иван спокойно посмотрел на него:

— А у меня нечему рваться, — сказал он. — Я керосин у Прохорыча взял, в Заовражье. А тому мужику с «Жигулей» не поверил. Ну его — нехороший он человек. Недобрый.

Народ замер.

— Подожди, — сказал дядя Коля. — Ты что, знал, что у него керосин плохой? Ты поэтому не брал?

Иван чуть улыбнулся — чуть-чуть, еле заметно:

— Ну... как сказать. Он у меня подозрение вызвал. Глаза нехорошие. И керосин у него вонял. А Прохорыч — нормальный дед. Проверенный.

Все переглянулись. Потом Пётр сказал:

— Вань, дружище. Ты нас спас! Если б не твой нюх — у нас бы все примусы взлетели бы на воздух!

— Ну да, — сказал дядя Коля, потирая опалённые брови. — Спасибо тебе, Вань. Ты у нас прямо герой.

Иван допил чай и поставил кружку на перила.

— Да какой я герой, — махнул рукой. — Я просто чувак с нюхом. Огурцы-то я чую за версту, а керосин — и подавно. Так что — не за что. Есть чай — заходите, грейтесь.

Народ ещё пошумел, обсудил, поругался на мужика с «Жигулей» — но постепенно разошёлся. Дядя Коля ушёл домой спасать брови. Тётя Зина пошла варить кастрюлю заново.

А Иван вернулся в дом. Затушил лампу (свет уже дали, к обеду), убрал её на полку. Погладил Шарика:

— Вот так-то, Шарик. Иногда ничего не делать — это самое правильное дело.

Шарик вильнул хвостом: согласен.

Кузя вышел из-за печки, посмотрел на Ивана с видом кота, который всё знал с самого начала, и ушёл обратно — досыпать.

Иван почесал затылок, улыбнулся и пошёл проверять огурцы в кладовке.

ГЛАВА 4. Шарик и медведь

Осень в тот год стояла золотая. Листья облетали, но не сразу, а как-то лениво, будто тоже не хотели расставаться с летом. Грибы попёрли — страшная сила. Подосиновики, подберёзовики, лисички, белые. Мужики из Мухосранска с утра до вечера пропадали в лесу. Возвращались с полными корзинами, с полными вёдрами, с полными мешками. Кто-то умудрялся даже набрать полный багажник «Нивы».

Иван грибы любил. Но не так, чтобы фанатично. Собирал в удовольствие. Идёт, дышит, глядит по сторонам — и как найдёт семейку лисичек, так присядет на корточки, полюбуется: красиво ведь как! Никакая картина не сравнится.

В то утро он собрался в лес. Надел старенькую куртку, взял корзину, нож и позвал Шарика:

— Пошли, Шарик. За лисичками. Вчера на Горелой поляне их видимо-невидимо было. Сегодня — возьмём.

Шарик подпрыгнул, залаял — он в лес любил. Там и белки, и мыши, и зайцы. Одним словом — собачье счастье.

Пошли. Дорога до леса — полчаса. Иван шёл спокойно, насвистывал. Шарик бежал впереди, то и дело нырял в кусты, выскакивал, тявкал — звал за собой.

— Иду, иду, — усмехался Иван. — Ты погоди, я — следом, у меня ноги, а не колёса.

Дошли. Лес встретил их тишиной и запахом прелой листвы. Грибов, как и говорил Иван, было — хоть косой коси. Уже через полчаса у него полкорзины лисичек набралось. Шарик носился между деревьями, распугивая кого ни попадя, и был совершенно счастлив.

— Хорошо идём, — сказал Иван, присаживаясь под берёзкой. — Передохнём. Шарик, не убегай далеко.

Шарик, конечно, убежал. Иван вздохнул, посидел, послушал лесную тишину. Вдыхать осенний лес — это особая наука. Иван в ней был доктором наук.

Вдруг Шарик вернулся. Прибежал быстро, но не радостно. Наоборот — прижал уши, заворчал. Даже не заворчал — загудел низко, тревожно, как гудит собака, когда чует опасность.

Иван поднял голову.

Из-за кустов — метрах в пятнадцати — выходил медведь. Огромный, бурый, лобастый. Шерсть дыбом. Встал на задние лапы — и сделался выше человеческого роста. Смотрел на Ивана маленькими тёмными глазками, шевелил ноздрями — принюхивался.

Иван медленно поднялся, не делая резких движений. Корзину с грибами поставил на пень. Шарик глухо зарычал, прижавшись к ноге.

— Тихо, Шарик, — спокойно сказал Иван. — Не рычи. Он не злой. Он просто смотрит.

Медведь переступил с лапы на лапу, качнулся. Так и стоял — доминой над кустами.

Иван снял кепку, почесал затылок и вдруг сказал — так просто, будто соседу в сельмаге:

— Здорово, дядя. За грибами тоже?

Медведь моргнул. Раз. Другой. Глаза у него были круглые, глубокие, как у всех медведей — немного грустные, немного голодные.

— Ну, — продолжал Иван, поправляя кепку. — Ты это... не стой столбом. Ежели за грибами — так вон туда иди. — Он махнул рукой куда-то в сторону. — За ёлкой поляна богатая. Я уже полкорзины набрал — а там ещё больше. Тебе вон туда, мимо муравейника. — Он помолчал. — Только на муравейник не наступи, слышь? Муравьи там злые. Тебе такая война ни к чему.

Медведь замер. В лесу стало совсем тихо. Шарик прижался к ноге Ивана, дрожал — но молчал. Даже он понял: тут не до лая.

Иван смотрел медведю прямо в глаза. И в глазах его не было ни страха, ни злости. Было только ровное, спокойное — как у человека, который знает, что мир большой, и на всех хватит места.

— Ну что встал-то? — поторопил Иван. — Солнце вон уже вон где. До темноты надо успеть. Иди давай. А я в другую сторону пойду. Не мешай друг другу.

Медведь постоял. Постоял. Потом — медленно, спокойно — опустился на четыре лапы. Потряс головой, будто сбрасывая наваждение. И — потопал туда, куда показал Иван. За ёлку, мимо муравейника. Не спеша, деловито — как хозяин, получивший нужную справку.

Иван смотрел ему вслед, пока бурая туша не растворилась в кустах. Потом выдохнул:

— Ну и дела. — Почесал Шарика за ухом. — Видал? Нормальный дядя. По грибы пришёл. А ты боялся.

Шарик поднял на него глаза — преданные, слегка недоверчивые. Он был согласен с тем, что дядя нормальный. Но предпочёл бы, чтобы такие дяди держались от его хозяина подальше.

Иван поднял корзину. Надо было — и правда — успеть до темноты. Лисички не вечны. Да и Шарик устал.

* * *

Вернулся Иван в Мухосранск под вечер. Полная корзина лисичек — на засолку, на жарку, на сушку. Шарик шёл рядом, гордый. Ещё бы: он такой подвиг совершил — медведя переждал, не гавкнул.

В сельмаге вечером было людно. Народ обсуждал последние новости: у кого медведь улей разворотил, у кого козу задрал, а дядю Васю — тот вообще лаптем хвастался, что видел зверя в малиннике. Иван стоял в сторонке, слушал — и молчал.

Дядя Коля заметил его с полной корзиной:

— Ого, Ванька! Набрал! А я вон — пустой. Говорят, в лесу медведь. Целый день народ пугает. Ты-то его не видел?

Иван пожал плечами:

— Да видел. Вон, за Горелой поляной.

У сельмага стало тихо. Все уставились на Ивана.

— Встретил? — переспросил дядя Коля. — И что?

— Ничего, — сказал Иван. — Поздоровался. Показал, где грибы. Разошлись.

Дядя Коля прищурился:

— И он тебя не тронул?

Иван посмотрел на него удивлённо — как на человека, который задаёт странный вопрос:

— А зачем ему меня трогать? Я ему поляну показал. Место хорошее, грибное. Чего на людей кидаться, когда вокруг грибов полно?

Народ переглянулся. Пётр недоверчиво хмыкнул. Тётя Зина перекрестилась. Дядя Коля долго сопел, надувался — но так и не придумал, что сказать.

— Ну ты, Ванька, и выдумщик, — наконец выдавил он. — Медведь, значит, тебя послушался. Прямо сказки какие-то.

Иван не стал спорить. Взял корзину, пошёл домой. Там его ждали Кузя (насупленный, потому что есть хочет), огурцы (в рассоле, дозревают) и тихий вечер у печки.

А мужики в сельмаге ещё долго обсуждали. Одни говорили — врёт Иван. Другие — не похоже, он никогда не врёт. Третьи — а вдруг и правда?

— Чудеса, — бормотал дядя Коля, уходя домой. — Медведь грибы собирает. Иван с медведем разговаривает. Скоро у нас волки почтальонами работать будут.

Но тем не менее — с тех пор в лес поодиночке мужики без ружья ходить перестали. Лучше толпой, лучше с собаками, лучше пораньше. А если кто и ходил в одиночку — то только Иван.

И что вы думаете? Каждый раз возвращался с полной корзиной. А один раз даже с двумя.

— Встретил кого? — интересовались соседи.

— Да не, — отмахивался Иван. — Грибы сами в корзину прыгали.

Ему не верили. Но завидовали — честно.

ГЛАВА 5. НЛО надМухосранском

Июнь в тот год стоял тёплый и солнечный. Иван как раз собрался чистить картошку — молодую, с собственного огорода, первую за сезон. Сидел он на лавочке у сельмага — там, где мужики вечерами собирались и где удобно было и картошку почистить, и на людей посмотреть.

Рядом с ним — ведро с водой. В руках — нож. Дело шло споро: картофелина за картофелиной ложилась в кастрюльку, очистки летели в ведро. Иван насвистывал что-то из старого кино — то ли про Штирлица, то ли про комсомол.

— Красота, — бормотал он, заглядывая в кастрюльку. — Это ж надо — картошка какая уродилась. Ровная, крупная. В самый раз с укропчиком.

Шарик лежал рядом, высунув язык и жмурясь на солнце. Кузя — тот вообще не пошёл с ними. Кузя в это время на печи досматривал третий сон, поэтому его не было.

И тут — загудение.

Сначала тихое, едва слышное — как будто трансформатор застрекотал. Потом громче. Гудело низко, мощно, противно — так, что у Ивана мурашки пошли.

Он поднял голову.

Над Мухосранском зависла тарелка.

Серебристая, круглая, гладкая — как отполированная сковорода. Висела прямо над крышей сельмага, метрах в тридцати, и гудела. То ли включалась, то ли выключалась, то ли просто ворчала — не поймёшь.

Иван замер с картофелиной в одной руке и ножом в другой. Шарик вскочил и начал лаять на тарелку — с тем же усердием, с каким лаял на соседского кота.

— Шарик, тихо, — машинально сказал Иван. — Дай посмотреть.

А по всему Мухосранску уже началась суета. Дядя Коля выскочил из дома в одних подштанниках, задрав голову:

— НЛО! НЛО! Тарелка!

Тётя Зина, которая как раз шла с коромыслом от колодца, бросила вёдра, перекрестилась:

— Господи, пронеси!

Сосед Пётр — мужик обстоятельный — сначала побежал за ружьём, потом подумал и нырнул в погреб. Жена его, тётя Марина, стояла на крыльце с подвернутой юбкой и тыкала пальцем в небо:

— Ой, батюшки! Ой, люди добрые! Это же инопланетяне летают! Это — конец света!

На улицу высыпала половина Мухосранска. Кто-то крестился. Кто-то бежал за ружьём. Кто-то прятался в погреб. Народ метался, кричал, размахивал руками.

А Иван сидел на лавочке у сельмага и чистил картошку.

Он посмотрел на тарелку. Посмотрел обратно на картошку. Вздохнул.

— Иван! — заорал дядя Коля, подбегая к нему. — Ты чего сидишь?! Там НЛО! Не видишь? ТАРЕЛКА!

Иван поднял голову. Посмотрел на тарелку. Потом снова — на картошку.

— Ну НЛО и НЛО, — сказал он. — Может, сядет, может, улетит. Картошка вон не чищеная. Надо дочистить, пока не стемнело.

— Ты что! — дядя Коля аж подпрыгивал на месте. — Ты не понимаешь! Это же пришельцы! Они прилетели! Может, они к нам! Может, хотят контакт установить!

Иван задумчиво посмотрел на дядю Колю:

— А с чего ты взял, что хотят?

— Да как с чего! Тарелка над деревней висит! Они ищут контакт!

Иван аккуратно снял глазок с картофелины:

— Может, им просто сесть негде. Вон у тебя пол-огорода крапивой заросло. Захотели бы — сели бы на твою крапиву.

Дядя Коля открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ванька, — выдавил он. — Ты точно дурак.

И побежал дальше — к народу, к тарелке, к общему переполоху.

А тарелка тем временем постояла, постояла — и начала подниматься. Медленно, как большая серебристая капля. Гудела, гудела — и вдруг раз! — и улетела. Только мерцающая точка осталась в небе. Потом и она пропала.

Стало тихо.

Народ постепенно вышел из укрытий. Кто-то ещё крестился. Кто-то матерился с досады — не успели-таки сфотографировать. Кто-то радовался — не утащили, не забрали.

Дядя Коля стоял посреди улицы и орал:

— Улетели! Улетели! А я так и не успел спросить, когда беспилотники запустят!

Вечером в сельмаге было шумно. Мужики сидели, пили чай и обсуждали событие дня.

— Не иначе — военные испытания какие! — говорил Пётр, который так и просидел в погребе до самого вечера.

— Какие военные, — возражал дядя Коля. — Это пришельцы! Они Землю изучают! Они нас сутками наблюдают!

— А чо ж они улетели? — спросил Пётр.

— Так испугались чего-то! — уверенно заявил дядя Коля. — Видят — шум, гам, никто контакт не идёт. Вот и решили — не время.

— Может, они искали, к кому обратиться, — задумчиво сказал кто-то.

— Ну а чо они улетели-то? — опять спросил Пётр.

— Испугались, — повторил дядя Коля. — Они ж не знают, какие мы. А мы вон — с ружьями, с криками, с погребами. А может, им просто не понравилось, что никто не вышел контакт устанавливать. Не проявили гостеприимства!

Все посмотрели в сторону Ивана. Иван сидел в углу, пил чай с баранками и молчал.

— Вань, — обратился к нему дядя Коля. — А ты чо не вышел-то? Ты же на лавочке сидел! Мог и контакт установить!

Иван допил чай, поставил кружку на блюдце:

— Так картошка же не чищена, — сказал он. — Мне до ужина её ещё дочистить надо. Да и с кем контакт? Я с ними не знаком. Может, они люди хорошие, а может — не очень. Вот как ты начнёшь знакомиться — так тоже без картошки вечером останешься.

Спорить с ним было невозможно. Дядя Коля посмотрел на него долго, хотел что-то сказать — но передумал. Только махнул рукой:

— Эх, Ванька... Пропадёшь ты со своей философией.

А Иван усмехнулся, вышел из сельмага и пошёл домой — дочищать картошку. Шарик бежал за ним, виляя хвостом.

Наутро Мухосранск проснулся с одной новостью: больше НЛО над деревней не появлялось. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

В сельмаге мужики строили теории:

— Улетели насовсем! Не понравилось им тут.

— Может, мы им не подошли.

— А может, они искали контакт только с теми, кто спокоен. Как у нас Иван. Так Иван вон не вышел — картошку чистил.

И все замолкали.

А может — и правда. Пришельцы искали контакт с людьми. С теми, кто их не боится, кто не бегает с ружьями и не прячется в погреб. С теми, кто смотрит спокойно — как на соседа, зашедшего попить чаю.

Но Иван картошку чистил.

И ужин у него был на славу — с молодой картошкой, укропчиком и огурчиками.

А НЛО больше не показывалось.

Не потому, что испугалось. А потому что поняло: в Мухосранске не до них. Тут картошку чистят, огурцы солят, грибы собирают. Не до тарелок нам.

Тут жизнь кипит.

ГЛАВА 6. Как Иван баню топил

Зима в тот год была лютая. Мороз за тридцать, снегу по колено. Дрова в печке трещали, как будто их кто-то специально учил громко гореть. В доме у Ивана было тепло, уютно — печка работала исправно, Кузя на ней дремал сутками напролёт, Шарик спал на полу, свернувшись калачиком.

А вот баня. Баня у Ивана была отдельная, во дворе, стояла себе маленькая, аккуратная, с годами потемневшая — но крепкая. Он её сам строил ещё лет десять назад, из доброй лиственницы, на совесть.

Но зимой, в такие морозы, баню топить — это отдельная история. Иван это понимал. Потому и откладывал: то холодно, то некогда, то лень. А тут — суббота наступила. А в субботу у Ивана, как у всякого правильного человека, баня — святое дело.

— Ну, Шарик, — сказал он, потягиваясь с утра. — День банный. Пошли готовиться. Наколю дров, истоплю — быть тебе сегодня чистым псом.

Шарик обрадовался. Он баню любил — после неё всегда давали косточку.

Иван оделся потеплее, вышел в сарай. Дрова там лежали аккуратной поленницей — отборные берёзовые, сухие, звонкие. Он выбрал штук десять, наколол, сложил в охапку и понёс в баню.

В бане было холодно, как в морозилке. Стены — инеем покрылись. Иван усмехнулся:

— Ничего. Щас прогреется. У меня печка — зверь.

Он открыл печку. Внутри было чисто, зола почти не накопилась — с прошлого раза. Иван сложил дрова как положено — крест-накрест, с щепками снизу. Поджёг. Дрова зашипели, задымились, потом весело занялись.

Иван закрыл дверцу печки, поправил заслонку и вышел на крыльцо — ждать. Ну а что в бане делать? Греется — и греется. Надо подождать, пока тепло наберётся. Иван сел на заснеженное крыльцо, достал из кармана газету — старую, недельной давности, но читать всё равно интересно — и принялся штудировать местные новости.

Читал он медленно, со вкусом. У него вообще всё было медленно, со вкусом. Быстро только картошку ел.

— А чо это у нас в области делается? — бормотал он. — Коровы... поля... опять коровы... — Он перевернул страницу. — О, у Петровича из Новосёлово телёнок родился с двумя головами! Вот это новость! Надо будет съездить, посмотреть. Или не надо? Зачем мне две головы? Мне одной хватит.

Прошло минут сорок. Иван сидел на морозе, но ему было тепло — от бани шло жаркое дыхание. Из трубы валил густой дым. Иван по опыту знал: значит, печка разгорелась хорошо.

— Ну, ещё чуть-чуть, — сказал он сам себе. — И можно париться.

Вдруг внутри бани что-то хлопнуло. Не сильно — так, будто кто-то ладонью по доске хлопнул. Иван поднял голову.

— О, — сказал он. — Это печка разгорелась. Ну ладно.

Он посидел ещё немного. Дочитал статью про корову с двумя головами (оказалось, что это просто телёнок с пятном — и то непонятно, как Петрович его с двумя головами увидел). Сложил газету, сунул в карман.