Развод с Верховным драконом. Несломленная бывшая жена

Кассар посмотрел на меня внимательнее. Я не улыбалась.

За дверью раздался осторожный стук. Его ждали.

— Напиши, когда устроишься, — сказал он. — Я распоряжусь, чтобы тебе пересылали корреспонденцию. И не пренебрегай помощью из упрямства.

— Корреспонденцию пересылай, пожалуйста. Адрес есть в документах.

Он задержался у двери. Мне показалось, что хочет добавить что-то личное. Я даже перестала застегивать ремень на сундуке.

— Дороги сейчас плохие. Скажи вознице, чтобы не спешил на спуске.

— Скажу.

Кассар ушел. Я досчитала до десяти, прежде чем опять смогла двигаться.

На почтовом дворе пахло лошадьми и мокрой соломой. Навес протекал у края, и капли падали в поставленное ведро. Я держала под мышкой плоский футляр с инструментами; ремень дорожной сумки врезался в плечо.

Дворцовый возница передал небольшой сундук почтовому служителю. Я поблагодарила его и отпустила: сумку с бумагами и футляр с инструментами могла донести сама.

Из окошка конторы выглянул пожилой служащий.

— До Ривеля? Место одно осталось. Ночевка на станции, завтра после смены лошадей продолжим. При хорошей дороге к вечеру будете.

— Ночлег входит в плату?

— Общая комната. За отдельную доплачивают смотрителю, если свободна.

Я кивнула, хотя не знала, сколько стоит отдельная. Спросила о багаже, оплатила место и получила квитанцию. Внизу оставалась пустая строка.

— Имя и фамилия пассажира, — сказал служащий, пододвигая чернильницу. — Разборчиво, пожалуйста.

Я взяла перо. На миг рука сама пошла к знакомой высокой букве фамилии мужа. Остановилась прежде, чем коснулась бумаги.

Мирена Вейр.

Чернила легли неровно: перо было расщеплено. Я дописала последнюю букву, подула и вернула квитанцию.

Служащий взглянул, оторвал часть для себя, остальное протянул мне. Ничего не изменилось в его лице. Я стала для него женщиной, купившей место до Ривеля, и этого оказалось достаточно.

У экипажа грузили мешки с почтой. Мой сундук уже закрепили на багажной полке. Плотная пожилая пассажирка просила не ставить ее корзину под чужие сапоги. Я помогла ей приподнять ручку, и она придержала мою сумку, пока я забиралась внутрь.

— Садитесь к окну, — сказала она. — Только там тянет.

— Я укроюсь.

Я расправила на коленях дорожную шаль. Камеристка завернула в нее маленький сверток: хлеб, сыр, сушеные яблоки. Я обнаружила его перед выходом и успела вернуться, чтобы поблагодарить. Теперь прижала сверток к животу и посмотрела на мокрую улицу за стеклом.

Вчера в это время я проверяла список гостей на весенний прием. Сегодня никто не знал, что я буду есть на ужин. Я сама не знала.

Экипаж тронулся с тяжелым рывком. Соседка ухватилась за ремень, я придержала футляр. За воротами возница повернул в сторону выезда из столицы, и дворцовые башни показались между крышами в последний раз.

Я не отвернулась. Смотрела, пока дома не закрыли их окончательно. Потом достала квитанцию, сложила по сгибу и убрала рядом с ключами.

Глава 3. Дом у переправы

На последнем спуске к Ривелю я убрала квитанцию в сумку. После ночи на дорожной станции дорога тянулась особенно долго. Бумага размякла на сгибе: я несколько раз доставала ее, проверяла фамилию и снова прятала.

Из окна экипажа показалась река. У берегов еще лежал сероватый лед, а посередине шла темная вода. На противоположном склоне теснились дома; между ними виднелась лестница к пристани, по которой я когда-то сбегала к отцу.

Теперь на третьей снизу площадке стоял новый фонарь. Верхние ступени переложили светлым камнем. Я заметила эти мелочи с неожиданной обидой: город два года жил без меня, и даже лестница успела измениться.

На почтовом дворе я получила сундук и наняла небольшой экипаж до дома. Когда возница закрепил багаж и тронул лошадь, я наконец перестала следить за каждым толчком колес.

— Вам на Верхнюю дорогу? — спросил он через открытое окошко.

— Да. К дому с узким двором, перед пекарней.

— Пекарню знаю. А дом теперь чей?

— Мой.

Он кивнул и прикрыл окошко. Ни удивления, ни следующего вопроса. Я откинулась на сиденье, положила ладонь на сумку и какое-то время смотрела на собственные перчатки. Ответить оказалось легче, чем я ожидала.

У дома возница помог поставить сундук под навес. Дорога пахла мокрым камнем и лошадиным потом. Из пекарни тянуло горячим тестом. После душного экипажа воздух казался таким холодным, что первые вдохи отозвались болью в груди.

Я рассчиталась, дождалась, пока колеса скроются за поворотом, и повернулась к калитке.

На воротах облупилась зеленая краска. Над дверью висел кривоватый железный кронштейн без фонаря. Осенью я просила управляющего справиться о доме. Мне ответили, что крыша цела и налоги уплачены. Я тогда решила, что этого достаточно, и вернулась к подготовке очередного приема.

Теперь в желобе у порога лежали слежавшиеся листья. Я носком сапога отодвинула их, вставила ключ и с первого раза не повернула.

Рука дрогнула. Я подумала о том, как нелепо будет вернуться в столицу, не сумев даже открыть дверь.

Потом вспомнила: замок всегда заедал. Надо было чуть приподнять ручку.

Внутри пахло пылью, холодным деревом и тем жильем, где давно не готовили еду. Из окон падал мутный вечерний свет. Внизу мать оставила большой стол, две узкие полки и кресло с продавленным сиденьем. На спинке висело покрывало, которым я укрыла его перед отъездом после похорон. Один край соскользнул и собрал пыль с пола.

Я не стала сразу снимать перчатки. Прошла через переднюю в кухню, потрогала железную дверцу печи. Холодная. На подоконнике стоял пустой глиняный горшок. Мать выращивала в нем душистую траву для чая, отрезала по два листочка и каждый раз говорила, что больше не нужно, иначе будет горчить.

Я заглянула под стол, будто там мог сохраниться хотя бы сухой стебель.

— Ну что ты, — сказала я себе вслух.

В пустой кухне собственный голос прозвучал непривычно громко.

Я поднялась наверх. Ступенька перед поворотом скрипнула точно так же, как в детстве. Окно в маленькой спальне оказалось неплотно закрыто, на подоконнике расплылось темное пятно. Я подтянула защелку и почувствовала под пальцами мягкую древесину. Рама требовала ремонта. На кровати лежал свернутый матрас, снаружи холодный и чуть влажный. В соседней комнате было суше, но ставни закрывали весь свет.

Несущая стена под лестницей стояла ровно. Я проверила углы, заглянула под крышу через низкую дверцу. Ничего не обвалилось и не ушло в землю. Дом можно было привести в порядок. Мне хотелось, чтобы для этого не пришлось разбираться со всем сегодня.

Снизу постучали.

Я замерла, все еще держась за дверцу чердака. На секунду пришло совершенно нелепое ожидание: Кассар передумал, догнал экипаж и сейчас стоит на пороге. Я успела представить, как спущусь к нему, что скажу, как буду держать голову.

Постучали еще раз, терпеливее.

— Вы там живы? У вас сундук снаружи.

Женский голос вернул меня в холодную комнату.

У порога стояла полная женщина примерно моих лет, в толстом переднике и с выбившейся из косы светлой прядью. Одной рукой она придерживала накрытую полотенцем корзину, другой — мой сундук, который, видимо, попыталась втащить подальше от мороси.

— Я его сейчас заберу. Спасибо.

— Сейчас заберем. Сначала скажите, куда поставить хлеб.

— Я ничего не заказывала.

— Потому и принесла. После закрытия свежего уже не будет, а вы, похоже, не знаете, где здесь лавки.

— Знала когда-то.

Женщина посмотрела на меня внимательнее.

— Вы дочь хозяйки? Мирена?

Я кивнула.

— Нелла Брис. У меня пекарня через стену двора. Ваша мать покупала у нас хлеб с тмином, а потом уверяла, что в прошлый раз он был лучше. Каждый раз уверяла. Я долго пыталась понять, что меняю в тесте.

Я неожиданно улыбнулась.

— Она говорила так и отцу. Он приносил ей яблоки с одного и того же дерева.

— Значит, зря я мучила подмастерье.

Нелла поставила корзину на полку и повернулась к сундуку. Мы взяли его с двух сторон. На пороге я оступилась, она коротко сказала: «Подождите», и мы опустили ношу, поправили руки, подняли снова. Сундук наконец оказался внутри.

В доме Нелла осмотрелась без любопытства, каким обычно сопровождали перемены в чужом положении. Коснулась края покрывала, заглянула в печь.

— Трубу проверяли?

— Еще нет.

— Тогда сегодня не топите. У нас после ветров вороны любят устраивать там хозяйство. Я утром пошлю к вам трубочиста, он как раз идет ко мне. Если сможете договориться.

— Смогу. Я заплачу.

— Это лучше ему сказать.

Я смутилась. Нелла сделала вид, что не заметила.

Она откинула полотенце. В корзине лежали круглый хлеб, пара булочек и маленький горшок с крышкой.

— Масло. Остаток от утреннего взбивания. Хлеб можете оплатить сейчас, чтобы я не забыла внести в книгу. За корзину не надо, завтра вернете.

Такая определенность помогла мне больше, чем уговоры не беспокоиться. Я вынула кошелек, отсчитала названную сумму. Нелла взяла деньги и спросила:

— Где будете ночевать?

— Здесь.

— В комнатах постель сухая?

Я слишком долго молчала.

— У меня над пекарней свободна маленькая комната, — сказала она. — Для сестры держу, но до лета не приедет. Ночуйте там, пока не протопите дом.

— Не хочу вас стеснять.

— Если бы стесняли, предложила бы гостиницу. Она внизу, у площади. Там дороже и топят через раз. Выбирайте.

Я посмотрела на корзину, на сундук, на свои испачканные перчатки. Развести огонь, добыть сухую постель, нагреть воду — от усталости отдельные действия никак не складывались в порядок.

— Я заплачу за комнату, — сказала я.

— Дадите за дрова. А утром поможете мне донести корзины до лавки. Хорошая сделка?

— Хорошая.

— Тогда возьмите ночное и документы. Остальное никуда не денется.

Документы я взяла все. Диплом, гильдейскую книжку, бумаги на дом и свидетельство о разводе лежали в одной папке. Перекладывая ее, я закрыла свидетельство ладонью, хотя Нелла уже вышла на улицу.

В ее гостевой комнате было тепло и тесно. Узкая кровать, табурет, крючок на двери, кувшин на умывальнике. За перегородкой кто-то стукнул противнем. Пахло дрожжами и сушеными яблоками. Я поставила сумку на пол и долго сидела на кровати в застегнутом плаще.

Потом сняла его, умылась и наконец заплакала. Тихо, уткнувшись в чужое полотенце, чтобы внизу не услышали. Не только из-за Кассара. Из-за матери, к которой я не приехала в последний раз, потому что врач уверял: еще есть время. Из-за пустого горшка. Из-за того, как легко я сегодня приготовилась оправдываться перед человеком, которого даже не было у двери.

Когда Нелла позвала ужинать, я ответила не сразу. Пришлось несколько раз глотнуть воды, чтобы голос не выдал меня.

На столе внизу стояла густая похлебка. Нелла пододвинула мне ложку и занялась счетами. За весь ужин она спросила только, не нужно ли еще хлеба.

Утром меня поднял грохот заслонки. Я открыла глаза в незнакомой комнате, потянулась к другой стороне постели и уперлась в холодную стену.

Некоторое время я лежала, стараясь дышать ровно. Потом вспомнила вчерашнюю договоренность и поспешно оделась.

Корзины оказались тяжелее, чем выглядели. Я перенесла первую через двор, вторую поставила не на тот прилавок и получила от Неллы короткое объяснение, куда складывать хлеб для постоянных покупателей. Она не церемонилась со мной, и через четверть часа я перестала ожидать, что каждый вопрос окажется о моем браке.

— Вечером поможете перебрать полотна? — спросила она.

— Конечно.

— Нет, так не годится. Подумайте сначала. У вас свой дом стоит.

Я взглянула на нее.

— Мне хватит времени.

— Тогда после ужина. Днем мне самой некогда.

Я понесла пустую корзину к задней двери и едва не столкнулась с мальчиком, бежавшим за вчерашними булками. Он извинился, прижал к груди мешок и исчез. За ним вошел пожилой мужчина с собакой, потом две женщины с одинаковыми красными пальцами. Для всех находились слова, сдача, нужный хлеб. Нелла знала, кто берет без соли, кому оставить горбушку и кого лучше не спрашивать о погоде.

Я смотрела на эту привычную жизнь с завистью. Мне тоже хотелось иметь дело, в котором утро было понятно.

Трубочист пришел к полудню. Он поднялся на крышу, вытащил из трубы комок веток, проверил тягу и велел первое время топить понемногу. Я записала его советы на обороте старого письма. Потом очистила печь, принесла дрова и дважды погасила растопку, прежде чем огонь стал ровным.

В спальне я сняла влажные ткани и повесила их в кухне подальше от жара. Сухие простыни нашлись в сундуке под лестницей, завернутые в плотное полотно. Мать положила туда мешочек лаванды. Я развязала его, поднесла к лицу и тут же убрала, боясь снова сесть на пол и расплакаться.

К вечеру стало теплее только возле печи. В переднюю по-прежнему тянуло через дверь. Над притолокой сохранилась старая бронзовая пластина. Я узнала отцовский рисунок: простая защита от сквозняка и дыма, рассчитанная на один проем.

Резец лег в пальцы удобно. Я сняла пластину, очистила окислившийся край и осмотрела дорожки. Нижняя была повреждена, но металл не треснул. Можно было заново пройти линию, поменять кристалл и до ремонта двери хотя бы сохранить немного тепла.

Я понимала, что следует сначала осмотреть все крепления. Вместо этого потрогала ближайший винт, убедилась, что он держится, и решила, что остальные такие же. В кухне сохла постель, в пекарне ждали полотна, на дворе темнело. Мне очень хотелось закончить хоть одну вещь.

На табурет пришлось поставить узкую дощечку, чтобы дотянуться до верхнего края. Я вернула пластину на место, вставила свой зарядный кристалл и прижала палец к внутреннему кругу. По бронзе прошла тонкая светлая линия. Через открытую дверь перестало дуть.

Я облегченно выдохнула — и услышала от порога:

— Снимите руку. Сейчас же.

Мужчина стоял на дорожке за калиткой. Высокий, в темном коротком плаще, без шляпы. В сумерках я сразу увидела седину у его виска и тяжелые мокрые сапоги. Он шагнул под навес, не дожидаясь приглашения.

— Уберите питание с пластины, — повторил он. — И спуститесь.

От приказного тона у меня свело плечи. Я сильнее прижала палец к бронзе, хотя для работы он уже был не нужен.

— Вы ошиблись дверью.

— Я вижу, чем вы занимаетесь. Снимайте.

— Тогда вы также видите, что я работаю. Если хотите что-то сказать, подождите.

Он поднял взгляд на притолоку.

— Левая скоба отошла от дерева. Когда пластина примет нагрузку, ее вырвет вместе с винтом.

Я повернула голову. С моего положения скобу закрывал край рамы.

— Она выдержала проверку.

— Вы еще ничего не проверили. Сейчас просто нет ветра.

Порыв из двора шевельнул его плащ. В проеме что-то коротко щелкнуло. Свет на пластине дрогнул.

Мужчина поднял руку, будто собирался стянуть меня с табурета.

— Не трогайте, — резко сказала я.

Он остановился. Я вытащила кристалл, положила его в карман и сама спустилась. Край дощечки качнулся под ногой, но я удержалась за косяк. Мужчина убрал руку только после того, как я встала на пол.

В молчании он осмотрел табурет. Я сдвинула его в сторону, закрыла собой дверной проем и спросила:

— Кто вы такой?

— Роан Тарвик. Служба переправы.

Он достал из внутреннего кармана небольшой металлический знак. На нем был выбит городской герб, а под ним — якорь и раскрытое крыло.

— Пришел посмотреть проход к верхней дороге. Кусты у вашего забора разрослись. Весной тут могут вести людей с пристани, нужна свободная полоса.

— И для этого необходимо войти в мой дом?

— Для этого — нет. Для того, чтобы пластина не ударила вас по лицу, пришлось подойти ближе.

— Она не летает сама по себе.

— Вырванное крепление иногда летает очень хорошо.

Я почувствовала, как загорелись щеки. Хуже всего было то, что он, вероятно, оказался прав. Я знала этот щелчок. Его следовало проверить сразу, а я стояла и спорила, потому что незнакомый мужчина разговаривал со мной так, словно имел на это право.

— Предупредить можно было иначе, — сказала я.

Роан посмотрел на мое лицо, потом на руки. Только тогда я заметила, что все еще держу резец.

— Можно, — ответил он. — Но сначала надо было отключить питание.

— Оно отключено. Теперь вы можете отойти.

Он отступил на дорожку.

Я пододвинула табурет обратно, уже без дощечки, взяла лампу и подняла ее к скобе. Под верхним винтом виднелось темное размоченное дерево. Шляпка держалась под углом. Сама пластина была установлена ровно; рама могла не выдержать даже обычной зимней тяги.

Роан молча ждал. Это молчание раздражало сильнее, чем его слова.

— Дерево придется заменить, — сказала я наконец.

— Часть обвязки. Под навес затекает вода.

— Я вижу.

Он кивнул. В этом не было насмешки, но я уже приготовилась ее услышать и не сразу сумела остановиться.

— Если вы пришли сказать, что женщины не должны браться за инструменты, можете сэкономить время.

Роан нахмурился.

— У нас половину лодочных весел делает женщина. Я пришел из-за кустов.

Мне пришлось отвернуться и поставить лампу. От собственной резкости стало стыдно. Извинение застряло где-то между горлом и зубами.

— Кусты я обрежу, — сказала я. — Как только устроюсь.

— До оттепели есть время. Только не складывайте ветки на дороге.

— Не буду.

Он еще раз посмотрел на притолоку.

— На складе есть сухой брус. Город продает остатки после ремонта. Если хотите, завтра принесу подходящий кусок. Его все равно придется обрезать.

— Сколько?

— Узнаю у кладовщика.

— И работу я оплачу.

— Плотнику оплатите, если позовете плотника. Я могу помочь поставить брус. Вы подержите раму и покажете, где сверлить под ваши скобы.

Я покачала головой.

— Вы меня даже не знаете.

— Зато знаю эту дверь. В прошлое половодье здесь размещали списки тех, кто уже поднялся на верхнюю дорогу. Удобное место под навесом.

Я никогда не слышала об этом. Внезапно стало легче представить, что дом два года пустовал, но не исчезал из жизни остальных.

— Хорошо, — сказала я. — Принесите. Сначала скажете цену, потом будем решать.

— После полудня устроит?

Я кивнула.

Он склонил голову, как будто мы наконец завершили обычный деловой разговор, и пошел к калитке. У самого забора задержался, отодвинул сапогом выпавший кирпич, чтобы не лежал на дорожке.

— Вы собираетесь работать с печатями постоянно?

— Да.

— Тогда купите лестницу.

— Благодарю за совет.

В уголке его рта дрогнула улыбка.

— Пожалуйста. Хороший табурет тоже пригодится. Но на нем лучше сидеть.

Я закрыла дверь раньше, чем успела улыбнуться ему в ответ.

Вторую ночь я опять провела у Неллы. Полотна перебрала, как обещала, но руки после холодного дня плохо слушались. Дважды завязала не тот узел, распустила, начала заново.

— Можно оставить до завтра, — сказала она.

— Уже почти закончила.

— Тогда я пошла спать. Утром подъем рано. Лампу погасите сами.

Она не осталась сидеть из вежливости. Я завязала последний узел и тоже отправилась спать.

Утром я купила простую рабочую лестницу. Продавец продемонстрировал запор, велел не ставить ее на мокрую плитку и спросил, далеко ли везти. Я могла бы сказать, что сама донесу, но после вчерашнего не хотелось доказывать это улицам Ривеля. Договорилась о доставке, заплатила, купила щетку, несколько гвоздей и свечи.

Дома я вымыла часть пола, приготовила чай и сняла покрывала с мебели. В большом столе обнаружился ящик с засохшими чернилами и пуговицами. Среди пуговиц лежал наперсток матери. Я положила его на подоконник, возле пустого горшка. Выбрасывать не хотелось, придумывать ему особое место — тоже. Пусть пока полежит здесь.

Роан пришел вовремя, с куском бруса на плече и кожаной сумкой инструментов. Снег на его волосах растаял, когда он вошел под навес. Днем были заметнее ранняя седина и темная щетина на подбородке. Я задержала взгляд на его лице и слишком быстро опустила глаза к дереву.

— Сухой, — сообщил он. — Кладовщик пытался продать еще и три доски. Я сказал, что вы за ними придете сами, если понадобятся.

Он протянул записку с ценой. Я посмотрела, рассчиталась и попросила расписаться внизу. Роан достал карандаш без всякого удивления.

Мы сняли старую обвязку. Под ней дерево оказалось хуже, чем выглядело снаружи. Роан выложил поврежденный кусок на двор и дал мне осмотреть. Я ткнула шилом в темную часть; острие вошло почти без сопротивления.

— Я должна была проверить это до настройки, — сказала я.

Он положил пилу на ящик.

— Да.

— Сам рисунок цел, — добавила я. — Придется только немного изменить размещение скоб.

— Покажете?

Я взяла пластину, объяснила, где нагрузка приходилась на край, а где нужно оставить свободное место для кристалла. Роан слушал, иногда переспрашивал. Его пальцы лежали рядом с моими на бронзе, широкие, с короткими ногтями и старым белесым порезом поперек костяшки.

— Значит, если прикрутить здесь, он не выйдет?

— Выйдет, если потянуть сильнее. И сломает гнездо. Лучше сделать так.

Я подвинула скобу. Наши руки соприкоснулись. Ничего особенного: два человека держали одну вещь. Я все равно отдернула пальцы первой.

Роан будто не заметил.

— Тогда пометьте. У меня глаз хороший, но вашу работу переделывать не хочется.

Он подогнал брус, а я держала раму и подавала инструменты. В какой-то момент он встал так близко, что я почувствовала запах холодного воздуха от его плаща. Пришлось слегка отступить. Роан попросил подать другой винт и зажал первый зубами.

— Так нельзя, — сказала я раньше, чем подумала.

Он вынул винт изо рта.

— Почему?

— Если поскользнетесь, подавитесь.

Несколько секунд он смотрел на меня, потом перевел взгляд на новую лестницу.

— Справедливо. Положите его в коробку.

Я вдруг почувствовала, что мне очень хочется засмеяться. Не над ним даже, а над тем, как быстро мы успели поменяться местами. Смех остался в горле коротким теплым движением.

Когда обвязка была готова, я сняла с рук пыль, вернула пластину и проверила каждую точку крепления. Роан держал лампу. Я выполнила настройку медленно, не пропуская ничего, хотя простая работа уже начинала казаться нарочно затянутой.

— Теперь можете открыть дверь, — сказала я.

Он открыл. Ветер шел с реки, пах сыростью и печным дымом. Свет на пластине сохранился ровным, у самой поверхности потеплело.

— И долго так?

— Этот кристалл — до шести часов в обычном режиме. На ночь все равно закрою дверь, чтобы не тратить заряд зря. Защита удержит сквозняк в щелях.

— А дым?

— Снаружи — тоже. Из неисправной печи она его не уберет, если вы об этом.

— Я именно об этом. У нас каждый год кто-нибудь решает, что магия заменяет чистку трубы.

— Мою проверили вчера.

— Хорошо.

Роан отпустил ручку и начал складывать инструменты.

— Чаю хотите? — спросила я.

Он оглянулся на кухню. Я уже успела пожалеть о вопросе: там стояли ведро, тряпка и единственная чистая чашка.

— Не сегодня. Обещал вернуться на пристань до смены дежурства.

— Конечно. Спасибо за помощь.

— Посмотрите вечером на крепление. Если дерево снова потемнеет, значит, затекает выше, и надо будет чинить навес.