Развод с Верховным драконом. Несломленная бывшая жена

— Завтра выберу. Пока принесите серое дорожное. И теплые чулки.

Когда она ушла, я долго расчесывала волосы. Кожа головы болела там, где весь день держали шпильки. В зеркале я выглядела уставшей, с припухшими веками. Мне не хотелось ни нравиться себе, ни искать в отражении будущую счастливую женщину. Хотелось, чтобы перестало болеть в груди.

Я достала из папки согласие Кассара. Его подпись стояла на месте. Рядом лежало соглашение о содержании, в котором он оставил пустой строку для моего имени.

Я убрала второй документ под первый. Утром спрошу, обязательно ли подписывать оба. Спрошу про дом, про долю в общем имуществе, про собственные сбережения. Если не смогу запомнить ответы, попрошу записать. Такие вопросы задавали взрослые люди каждый день. Мне не требовалось быть особенно смелой, чтобы открыть рот перед регистратором.

Потом я легла и почти сразу села снова. За стеной хлопнула дверь, раздались мужские голоса. Я разобрала голос Кассара, поднялась на ноги, успела дойти до середины комнаты. Хотела проверить, не нужно ли велеть подать поздний чай.

Остановилась, постояла босиком на ковре и вернулась к кровати.

Сумка стояла у стула. Я положила поверх нее ключ на зеленом шнурке, чтобы утром не искать. Он был слишком большой для бокового кармана и некрасиво оттопыривал кожу.

Голоса в коридоре стихли. Я потянулась к светильнику, погасила его и легла на середину широкой кровати.

Глава 2. Моя фамилия

Я проснулась от скребущего звука за окном и несколько мгновений не понимала, где нахожусь. На потолке не было привычной лепнины. Вторая подушка лежала нетронутой. Ветка каштана касалась стекла каждый раз, когда ветер поворачивал со двора.

Потом я вспомнила вчерашний вечер.

Я села, прижав одеяло к животу, и некоторое время смотрела на свои ступни.

Из коридора доносился запах кофе.

На стуле лежало серое дорожное платье. Я оделась сама, потратив слишком много времени на крючки у воротника. Волосы собрала низко, не пытаясь придать им красивую форму. Кожа вокруг глаз саднила после умывания, зато руки уже почти не дрожали.

В столовой меня ждал один прибор.

— Верховный у себя, — сказала камеристка. — Просил передать, что выезжает без четверти десять. Вы можете позавтракать спокойно.

— Я поеду раньше.

Она посмотрела на часы.

— Позвать экипаж?

— Да. К половине девятого.

— Согрею вам еще кофе.

Я хотела сказать, что и так достаточно хлопот, но промолчала. Кофе был нужен. Как и ломоть хлеба, яйцо, кусочек сыра. Я ела медленно, заставляя себя не отвлекаться на шаги в коридоре.

Кассар вошел, когда я допивала чашку. Он уже был одет для выезда. Темный камзол, драконья брошь, перчатки в левой руке. Под правым глазом легла тень; возможно, он тоже плохо спал. Я испытала глупое облегчение, сразу заметила его и отвела взгляд.

— Почему тебе подают экипаж раньше?

— Я говорила вчера. Хочу задать регистратору несколько вопросов до нашей встречи.

— Могла бы спросить у меня.

— Я спросила. Теперь спрошу у него.

Кассар посмотрел на портфель с бумагами, лежавший на соседнем стуле.

— Ты не обязана превращать это в тяжбу.

— Я пока только собираюсь прочесть документы с человеком, который понимает, что в них написано.

Он хотел что-то возразить, но в дверях появился слуга. Сообщил, что экипаж готов.

Кассар отступил, давая мне пройти. Я подняла портфель. Рукав задел его перчатки; от знакомого запаха кожи защипало глаза. Прежде чем выйти, я взяла со стола чистый носовой платок. Сложила его в карман на виду у мужа, без попытки сделать вид, будто он мне не понадобится.

В приемной регистратора было тепло от железной печи. Две женщины спорили вполголоса о нужной справке, молодой мужчина держал на коленях нарядную коробку. У дальней стены сидела пара, крепко сцепив руки. По тому, как девушка смотрела на белый воротничок спутника и разглаживала большим пальцем его манжету, можно было догадаться, зачем они пришли.

Я села в стороне.

В день нашей свадьбы Кассар тоже был в светлом. Военные тогда смеялись, что командир наконец научился отличать парад от строевого смотра. Он стоял передо мной без перчаток и все время касался моей ладони, хотя служитель велел не мешать нанесению брачной печати.

Я поправила на запястье рукав. Знак под ним был едва заметен: тонкий замкнутый рисунок, цветом немного светлее кожи. За двенадцать лет он не причинил мне ни боли, ни радости. Просто подтверждал то, что мы однажды заявили перед свидетелями. Любовь приходилось узнавать иначе.

Писарь вышел из кабинета, назвал меня госпожой Арден и пригласил пройти.

Регистратор оказался сухощавым мужчиной с коротко подстриженными седыми волосами.

— Верховный будет к десяти, — сказала я. — Я приехала раньше, потому что хотела разобраться в бумагах.

— Хорошо. Вы вправе получить разъяснения отдельно. Садитесь.

Я села напротив и разложила листы. Он внимательно просмотрел согласие Кассара, затем договор о содержании и третью бумагу. Указательным пальцем сдвинул очки вверх по переносице.

— Вы уже подписывали что-нибудь, относящееся к этим условиям?

— Нет.

— Давали доверенность на подписание?

— Тоже нет.

— Тогда начнем с простого. Желаете ли вы расторгнуть брак?

В кабинете было слышно, как кто-то за стеной ставит тяжелую печать. Сухой удар, скрип пера, еще один удар. Я посмотрела на свои руки.

— Мой муж хочет жениться на другой женщине.

— Это объясняет его решение. Я спрашиваю о вашем.

Я подумала о доме у Западного сада. О возможности соглашаться еще неделю, месяц, год. О том, что Кассар будет приходить из вежливости, интересоваться расходами, говорить со мной мягко и смотреть на часы. Мое согласие не возвращало его и не прогоняло. Он уже ушел, оставив мне дело, которое требовалось закончить.

— Да, — сказала я. — Желаю.

Регистратор кивнул и отложил первый лист отдельно.

— Согласие супруга заверено, ограничений для расторжения по взаимному заявлению я здесь не вижу. Имущественные отношения можно урегулировать позднее.

— Мне не нужно подписывать это? — Я коснулась соглашения.

— Чтобы расторгнуть брак — нет.

Он пододвинул ко мне страницу со строкой о репутации.

— Это предложение вашего супруга. Вы можете принять его целиком, предложить изменения или отказаться. При отказе сохраняются обычные имущественные требования. Наличие этой бумаги не означает, что вы уже дали согласие на ее условия.

— Кассар сказал, что все подготовлено.

Регистратор посмотрел на меня поверх очков.

— Подготовлено. Вашей подписи пока нет.

— У меня есть дом в Ривеле. Достался от матери. Я могу там жить?

— Он оформлен на вас?

Я вынула наследственный документ. Мужчина сверил имя, дату, печать.

— Да. Личное наследство не становится собственностью супруга из-за брака. Для проживания в своем доме вам не требуется его согласие. Есть еще вопрос?

— Деньги. У меня есть собственные сбережения и счет, с которого оплачивались расходы по дому. Я не знаю, какую часть могу забрать.

— Личные средства — в зависимости от их происхождения. Деньги на ведение хозяйства расходовать для переезда без согласования не советую. Лучше взять выписку, отделить подтвержденные личные поступления. По остальному подать отдельное требование. Я могу дать вам перечень документов.

Он говорил без торопливости и не пытался утешать. Именно от этого становилось легче.

Я достала из кармана небольшой листок, на котором ночью набросала вопросы. Их было семь. На третьем я остановилась: не могла разобрать собственное слово. Регистратор терпеливо подождал.

— Украшения, подаренные мужем, — спросила я наконец, — тоже нужно делить?

— Личные подарки обычно остаются у получившего. При наличии спора обстоятельства подарка придется подтвердить. Есть вещь, о которой вы особенно беспокоитесь?

Я вспомнила серьги с годовщины.

— Нет. У меня есть мамино кольцо. Про остальное я могу решить потом.

Он сделал пометку в списке.

— Фамилию супруга желаете сохранить? — спросил регистратор.

— Нет. Вейр.

Я назвала ее негромко, без торжественности. Регистратор раскрыл реестровую книгу на чистом листе.

— Мирена Вейр. Записал.

В дверь постучали. Писарь сообщил о прибытии Верховного дракона.

У меня мгновенно напряглись плечи.

Он вошел быстро, поздоровался с регистратором, коснулся спинки моего стула.

— Все выяснила?

— Да.

— Хорошо. Тогда приступим.

Регистратор предложил ему соседний стул. Кассар сел и положил перчатки на колени.

— Госпожа Арден согласна на расторжение брака, — сказал мужчина. — Имущественное соглашение сегодня подписываться не будет. Соответствующие вопросы стороны урегулируют отдельно.

Кассар повернулся ко мне.

— Ты хочешь изменить сумму?

— Я отказываюсь от предложенного содержания.

— Мирена, мы обсуждали...

— Обсуждали. Я решила не принимать его на этих условиях.

Он перевел взгляд на регистратора. Тот сидел совершенно спокойно.

— Какие именно условия вызывают затруднение? — спросил Кассар.

— Я собираюсь жить в другом месте. И не хочу, чтобы мой доход зависел от того, насколько тебе нравится мое поведение.

— Это преувеличение.

— Тогда нам тем более проще разделить имущество обычным порядком.

Я слышала собственное дыхание. Оно стало неглубоким, слишком частым. Хотелось повернуть разговор назад, сказать, что необязательно решать сейчас, дать ему возможность закончить его удобно. Я сцепила пальцы под столом и ждала.

Кассар взял первый лист, пробежал глазами свою подпись.

— Если речь о каких-то конкретных пунктах, их можно обсудить без посторонних.

— Я уже решила, — сказала я.

Он посмотрел на часы. Потом положил документ перед регистратором.

— Мое согласие остается в силе.

От этих слов я почувствовала облегчение и боль одновременно.

Регистратор задал несколько положенных вопросов. Наличие совместных несовершеннолетних детей — нет. Оба действовали от собственного имени. Препятствий не заявляли. Я отвечала, глядя на край чернильницы.

Когда речь зашла о детях, Кассар ничего не добавил. Я была благодарна ему хотя бы за это. Я вспомнила, как спрашивала о детской еще в северном доме. Кассар хотел дождаться назначения, потом переезда, потом окончания трудного года. Я соглашалась, потому что общее будущее представлялось длинным и надежным.

Писарь принес свежий лист. Я прочла его от начала до конца. Подтвердила расторжение брака без отказа от неурегулированных имущественных прав. Взяла перо.

В последний момент Кассар положил ладонь на край стола рядом с моей.

— Мирена.

Я подняла голову.

— В вопросах дома я по-прежнему готов помочь.

— Я услышала.

Ничего другого он не сказал. Я расписалась.

Печать сняла помощница регистратора в соседней комнате. Там стояли два мягких стула и стол с узким углублением для предплечья. Кассар остался у регистратора; его собственный знак могли погасить после меня. Нам не требовалось держаться за руки.

— Бывает немного горячо, — предупредила женщина. — Если неприятно, скажите. Вы можете посмотреть в окно.

— Я посмотрю на руку.

Она подложила мне под запястье сложенную ткань. Провела гладким стеклянным стержнем по линии рисунка. Я почувствовала тепло, потом легкое покалывание. Светлый след стал ярче, на секунду обозначив каждую петлю, и потускнел.

Я ждала, что произойдет что-то еще.

Сердце стучало так же. В коридоре кто-то отряхивал мокрые сапоги о каменный порог. На рукаве помощницы недоставало пуговицы. Мир не дал мне отдельного мгновения, в которое я могла бы перестать любить.

— Готово, — сказала она. — Кожа может быть чувствительной до вечера. Не растирайте.

Я поднесла руку ближе к глазам. На ней остался едва заметный розоватый круг.

— Это пройдет?

— Да. Обычно за несколько часов.

Она имела в виду кожу. Я кивнула и застегнула рукав.

Когда вернулась в кабинет, регистратор уже подготавливал выписки. Кассар стоял у окна и разговаривал с писарем о назначенном заседании. Они замолчали при моем появлении.

Мне передали документ на фамилию Вейр. Я прочла ее и машинально проверила остальные строки. Дата, место, подписи. Все совпадало.

— Куда тебя отвезти? — спросил Кассар на крыльце.

Мокрый снег набивался между камнями. Возница уже придерживал дверцу его экипажа, дворцовый знак на ней блестел от воды.

— Сначала в гильдию.

Он удивился.

— Зачем?

— Узнать, что нужно для восстановления практики.

— Ты собираешься брать заказы?

Я была слишком уставшей, чтобы объяснять это подробно на ступенях под дождем.

— Собираюсь узнать, как их брать.

Кассар оглянулся на экипаж.

— Мой отвезет тебя. Сам возьму служебный.

Я покачала головой.

— У меня остался утренний. Он ждет за поворотом.

— Мирена, я предложил обычную помощь.

— Спасибо. Мне сейчас не нужно.

Он надел перчатки, медленно натягивая каждую на пальцы.

— Увидимся дома. Я ненадолго вернусь перед заседанием.

Я не стала поправлять слово «дома». Подняла воротник и спустилась с крыльца, придерживая подол.

Внутри пахло горячим металлом, мокрой шерстью и клеем. На стенде у входа висели объявления о ценах на бронзовые заготовки. Я остановилась перед ними так надолго, что служитель спросил, не нужна ли мне помощь.

Цены изменились. Это было глупо, но именно эта мелочь почти заставила меня уйти. Я могла хранить диплом, помнить формулы настройки, узнавать царапины на старом резце.

— Мне нужно подать запрос о возобновлении практики, — сказала я.

Служитель указал на боковую дверь.

За стойкой сидела женщина с чернильным пятном на пальце. Она приняла гильдейскую книжку, сверила номер.

— Последняя подтвержденная самостоятельная работа давно. Вы занимались ремеслом все эти годы?

— Иногда. Для дома. Небольшой ремонт, бытовая защита. Я жила при дворце.

Женщина подняла взгляд на мою одежду, потом вернулась к книжке.

— Допуск к платным заказам потребуется возобновить. Право на профессию у вас сохраняется, но нужна проверка после перерыва. Кто принимал выпускную работу?

— Освин Кресс. Я хотела написать ему.

— Он еще ведет оценки для гильдии. Запрос передадим. Добавьте, где вас искать.

Мне дали чистую бумагу. Я села за узкий стол у стены и некоторое время смотрела на верхний край листа.

«Уважаемый мастер Кресс...»

Я зачеркивать не стала, хотя обращение показалось чужим. Последний раз Освин видел меня на выпускном осмотре, строго проверял защиту дверного проема и спросил, как долго продержится кристалл при повышенной нагрузке. Я ответила слишком уверенно, получила замечание и потом месяц сердилась. Он не знал ни о моем браке изнутри, ни о вчерашнем разговоре. Ему и не требовалось знать все это, чтобы прочесть профессиональный запрос.

Я написала, когда окончила обучение, что сохранила инструменты и записи, что хочу снова работать. Назвала Ривель и материнский дом на верхней дороге. Попросила сообщить, что понадобится для проверки. В конце добавила простое: «Буду благодарна, если вы сможете мне ответить».

Потом перечитала. Ни слова о том, какой должности достиг Кассар. Я не собиралась просить Освина о снисхождении к чужой бывшей жене.

Женщина за стойкой приняла письмо и переписала адрес.

— Вейр, — сказала она. — В реестре вы так и записаны. Брачную фамилию вносили отдельно?

— Нет. Когда перестала брать заказы, не понадобилось.

— Тогда исправлять ничего не нужно. Возьмите заверенное подтверждение обучения. О допуске мастер сообщит после рассмотрения.

Она приложила печать, подула на чернила и протянула мне бумагу.

Я убрала ее в портфель рядом с выпиской о разводе. Два документа, полученные за одно утро, сообщали обо мне совершенно разные вещи. Второй напоминал то, о чем я сама почти перестала думать.

У выхода двое учеников тащили длинную доску. Передний шел спиной, ругался и просил напарника не отпускать край. Я отступила к стене, пропуская их. Мальчишки были так заняты собой, что не взглянули на меня.

Мне стало легче. Здесь никто не ждал, что я красиво переживу развод с Верховным драконом. Здесь вообще пока не знали о разводе.

К полудню я вернулась во дворец. У входа меня встретил тот же слуга, который помогал садиться в экипаж утром. Он взял портфель и, прежде чем я успела удержать, привычно сказал:

— Добро пожаловать домой, госпожа.

Я поблагодарила его.

В спальне было прибрано. На моей стороне туалетного стола лежали два сложенных платка, которые я не взяла утром. Цветы в вазе заменили свежими. Кто-то продолжал готовить эту комнату к вечеру, когда я уже не собиралась в ней спать.

Камеристка открыла шкаф.

— Сколько платьев уложить?

Я посмотрела на длинный ряд плечиков. Там было платье, в котором мы праздновали назначение Кассара. Темно-вишневое, с открытыми ключицами. Тогда он прошептал, что хочет поскорее остаться со мной наедине, и я весь вечер ловила его взгляд через зал. Это было три года назад. Оказалось, я могла вспомнить точную дату, когда чувствовала себя желанной, и от этого захотелось закрыть шкаф целиком.

— Два повседневных. Шерстяную юбку, теплый жакет. Белье.

— А вечерние?

— Пока останутся здесь. Я составлю список того, что заберу позднее.

Женщина взглянула на меня и отвела глаза. Она уже знала или догадалась; в доме, где подали отдельную кровать и вызвали регистратора, долго скрывать происходящее было невозможно.

— Вам приготовить небольшой сундук?

— Да, небольшой. В сумке оставлю бумаги и то, что понадобится в дороге.

В сундук вместе с одеждой легли учебные чертежи и несколько личных вещей из мастерской. Мы складывали их вместе. В какой-то момент я достала из верхнего ящика шкатулку с драгоценностями и открыла ее.

Серьги, подаренные к годовщине, лежали на темном бархате. Крупные светлые камни, тяжелые подвески. Я подняла одну, почувствовала ее вес на пальцах и положила обратно.

Мне хотелось швырнуть их в камин. Представила, как камни падают между поленьями, как потом слуги ищут их в золе, и закрыла шкатулку.

— Это внесем в список, — сказала я.

Мамино кольцо я надела. Простое, серебряное, с маленьким зеленым камнем. Оно оказалось чуть свободнее, чем я помнила. Пришлось повернуть его, чтобы не цеплялось за подкладку перчатки.

Из запертого ящика я забрала конверт с личными деньгами. К нему хранились бумаги о небольшой сумме, оставшейся после оформления материнского наследства. Я давно не тратила ее: в доме Кассара собственные деньги казались запасом на случай, который никогда не наступит.

Теперь следовало узнать цены на еду, дрова и жилье в дороге. На бронзовые пластины я уже посмотрела. Этого запаса не хватит на годы, но на переезд и первые расходы должно было хватить, если не считать свои желания приказами для чужого кошелька.

Я положила часть монет в обычный кошелек, остальное спрятала во внутренний карман. Бумаги остались вместе с наследственным документом.

Кассар вошел без стука. Камеристка выпрямилась и отступила к двери.

— Оставь нас, — сказал он.

Я продолжала сворачивать чулки. Один край никак не ложился ровно. Пришлось положить их на кровать.

Кассар оглядел открытый сундук.

— Ты все-таки решила переехать сегодня?

— Да.

— Я распоряжусь насчет дома у сада. Пока там только сторож, но к вечеру людей переведут.

— Я еду в Ривель.

Он поднял брови. В его лице мелькнуло настолько искреннее недоумение, что я почти почувствовала себя провинившимся ребенком.

— В материнский дом?

— У меня там другого нет.

— Мирена, он два года пустовал.

— Знаю.

— Нет, похоже, не знаешь. Ты была там хоть раз после похорон?

Я покачала головой.

— Там может оказаться все что угодно. Треснувшие трубы, сырые стены. Ты приедешь к ночи и будешь стоять на улице с сумкой. Дождись хотя бы, пока я отправлю человека проверить.

Он говорил о реальных вещах. От этого спорить было труднее. Я не имела понятия, как выглядит дом после двух зим. Деньги на присмотр переводили через местную контору, а я довольствовалась короткими отметками о получении.

— Если там нельзя переночевать, я сниму комнату, — ответила я. — Осмотрю при дневном свете. Необязательно сразу въезжать.

— В какую комнату? На постоялом дворе?

— Если понадобится.

Кассар сел на край кровати. На нашу кровать, между аккуратной стопкой моего белья и открытым дорожным сундуком.

— Послушай себя. У тебя есть все, чтобы жить спокойно, а ты собираешься мерзнуть в провинции и платить за ночлег среди торговцев. Кому ты хочешь что-то доказать?

Я опустила глаза на его руку. Он придерживал край матраса рядом с моими чулками. Это место я столько раз занимала утром, пока он завтракал, что от привычности его позы снова свело горло.

— Я хочу уехать, Кассар. Мне здесь плохо.

Он помолчал.

— Я понимаю. Поэтому и предлагаю другой дом.

— Он твой. И деньги будут твои. Мне придется спрашивать тебя о любом изменении в собственной жизни. Я уже спрашивала достаточно.

— Не надо изображать себя пленницей. Ты ездила куда хотела, приглашала людей, распоряжалась домом.

Я знала, что могла бы перечислить случаи, когда это было неправдой. Но каждую отмененную поездку он объяснил бы необходимостью, каждого нежеланного гостя — обстоятельствами, каждый мой отказ от работы — нашим общим решением. Я и сама годами использовала те же объяснения.

— Я не собираюсь спорить о двенадцати годах сразу, — сказала я. — Сегодня я могу выбрать, куда ехать. И выбрала.

— На что ты будешь жить?

— Сначала на свои деньги. Потом постараюсь заработать. И у нас остается раздел имущества.

Его лицо стало жестче.

— Значит, дело все-таки в этом.

Я посмотрела на него, и на секунду меня накрыла такая усталость, что хотелось сесть прямо на пол.

— Да, в том числе в деньгах. Мне нужно будет покупать еду. Я не хочу стыдиться этого вопроса только потому, что раньше ты решал его за нас обоих.

Кассар поднялся. Подошел к окну, поправил манжету. Когда обернулся, в голосе снова было спокойствие.

— Я не собираюсь тебя обделять. Но расчеты потребуют времени.

— Я понимаю.

— Тогда не принимай поспешных решений. Поживи в Ривеле, если тебе так нужно. Дом у сада пока будет свободен.

В его словах не было угрозы. Только уверенность, что холодная кухня и необходимость самой покупать свечи быстро вернут меня в предложенную жизнь.

Я вернулась к сундуку. Сверху лег теплый жакет.

— Я оставила список вещей, которые заберу позднее. Копия у меня. Больше сейчас не увезу.

Кассар взял лист с туалетного столика. Пробежал глазами.

— Все твои вещи останутся твоими. Не понимаю, к чему эти описи.

— Чтобы никому не пришлось потом вспоминать.

Он положил лист на место. Несколько секунд мы стояли молча.

— Экипаж отвезет тебя в Ривель, — сказал он.

— Я узнала расписание почтового. Он еще не ушел.

— И там ты тоже намерена ехать с торговцами?

Вопрос прозвучал почти с прежней усмешкой. Раньше я рассмеялась бы, сдалась, позволила ему еще раз позаботиться о том, чтобы все прошло удобно.

— Вероятно. Кто-то же должен с ними ездить.