Черкес. Книга 1

Прополз пару метров и задумался: а вдруг впереди будет так узко, что придется расширять лаз? Не руками же это делать?

Остановился, перевернулся на бок, достал ханджар. Теперь обе руки были заняты. Пришлось вначале вытянуть их, поставить фонарь, положить кинжал, подтянуться. Взять в руки фонарь и ханджар, вытянуть руки, поставить фонарь, положить ханджар, подтянуться... Я приготовился к долгому и нудному путешествию.

К моему удивлению и радости всего через пять-шесть минут такой змеиной «зарядки», не столкнувшись ни с одним завалом, я увидел конец лаза и открывающееся пространство. Оно с трудом просматривалось в неровном свете моего фонаря.

Повторив в последний раз уже привычный алгоритм движений «фонарь – ханджар – подтянуться», я высунул голову из лаза, пристроив сбоку свой источник света. Затаил дыхание. Вероятность того, что кто-то, кроме меня, решил «насладиться» видом заброшенной цистерны, тем более, спрятать здесь сокровища, была ничтожна. Но мне уже было достаточно беготни и драк. Долго прислушивался и всматривался. Полная тишина, нарушаемая только звуком падающих капель.

Выдохнул. Подтянувшись еще пару раз, вылез окончательно. Взял фонарь в руки, поднялся на ноги. И опять пока не обращал внимания на саму цистерну. Водил фонарем, высматривая, нет ли кого вокруг? Никого не было. Выдохнул еще раз.

Как человек, видевший знаменитую и поражающую своей красотой цистерну Базилику, я, наверное, должен был бы разочароваться при виде открывшегося бассейна. Уже по размерам он максимум претендовал на роль «закутка». Да и форма была нелепая, напоминавшая бумеранг, или знаменитую кривую турецкую саблю, которую вечно путают с ятаганом. Но я не разочаровался. Я обрадовался.

Осмотрел потолок, задрав фонарь повыше. Чуть наискосок от того места, где я стоял, в нём зияла довольно внушительная дыра, заваленная кирпичом, из кучи которого, в свою очередь, торчали уже изрядно прогнившие доски. Кажется, теперь стала понятна причина, по которой эту цистерну не включили в общий каскад. Землетрясение. Наверняка. Кирпич и доски от разрушенного дома. И после уже никто не решился сюда наведываться. Лучшего места и не придумаешь. Не было надежней гарантии, что сюда в ближайшее время полезут какие-нибудь рабочие.

Поставил фонарь на землю. Бережно уложил рядом все свои сокровища. И хотя было и сыро, и прохладно, я не обращал на это внимания.

Разделся догола. Стал думать, как аккуратнее влезть в воду. Пока раздумывал, моя ступня и мокрый камень под ней все за меня решили. Поскользнулся и с грохотом свалился в воду, попутно стукнувшись головой о край этого громадного «бассейна». Благо было неглубоко, тут же вскочил на ноги. Воды было по пояс. Все ж таки в густой шевелюре, смягчившей удар, есть свои достоинства. Невеликие… Привык я к лысой голове!

«Шевелюра шевелюрой, – подумал я, – но ты бы уж поберег голову. Такими темпами недолго и дурачком стать! Ладно – за дело!»

Разглядеть дно не было никакой возможности. Фонарь не пробивал даже такую небольшую толщу воды. Переставил его на край бассейна.

Делать нечего – нырнул. Стал руками ощупывать дно, двигаясь к краю. Уперся в стенку. Рука пошла в сторону – и провалилась!

Нет, мне сегодня определенно фартило! Вода чуть подмыла край стенки, и между дном и этим краем образовалась небольшая ниша. Вынырнул. Схватил ящик. Теперь, уже держа голову над водой, пристроил ящик в эту нишу. Идеально! Чуть подумав, схватил лежавший на краю большой камень и привалил его к ящику. Не подкопаешься!

Теперь преступная одежда. Схватил ее в охапку, пошел к дальнему острию цистерны-сабли. Где-то на середине почувствовал, что дно резко ушло вниз. Пришлось чуть проплыть. Ближе к «острию» снова встал на ноги. Нырнул, положил одежду на дно, рукой нащупал несколько камней, придавил одежду. Вынырнул.

«Мало камней!» – подумал и нырнул обратно.

И, пока не воздвиг над одеждой небольшой холм из камней, не угомонился.

«Мне сейчас случайностей не нужно!» – думал, выбираясь из воды.

«Так! Осталась кедровая коробочка, которую в воду не сунешь, фонарь и ханджар. Фонарь лучше оставить в паре метров от входа в лаз. Снаружи никто никогда не увидит, а мне ползти в следующий раз в полной темноте, тоже нет надобности. Надо раздобыть кресало. Ханджар... Ханджар...»

Опять пришлось лезть в воду. Подумал, что лучше всего будет положить его рядом с камнем, прикрывавшем ящик.Пристраивая ханджар, еще раз бросил взгляд на дыру в своде, заваленную кирпичом.

«А, ведь, если подтянуться чуть-чуть, достану. И вон за той гнилой доской коробочка и поместится!»

Так и вышло. Я выдохнул. И хотя дрожал от холода, был доволен. Облачился в свои обноски прямо на мокрое тело. Взял фонарь в руки. Опять медленно и подробно, метр за метром обвел светом все пространство и свода, и поверхности воды.

«Чистая работа!» – хмыкнул удовлетворенно.

И уже обратная дорога по узкому лазу не казалась мне сложной и утомительной.

Я вылез из подземелья на свет божий новым человеком. Никто не узнает в обтрепанном оборванце во влажных грязных обносках и с всклокоченной шевелюрой прежнего толстого важного турка. Скорее я сойду здесь за местного служку. Мне никто не помешал добраться до главного входа в главный корпус Гедикпаша Хамами.

Утро уже было в разгаре, в баню спешили первые посетители. Клиентов было немного – не то, что в четверг, когда перед пятничной молитвой толпы мусульман спешат на омовение. За важными посетителями следовали слуги с черными атласными сумкой с банными принадлежностями. Всех встречали банщики-теллаки, почтительно кланялись и провожали внутрь. Но на меня все смотрели как на пустое место, а албанцы, которые, как среди них было принято, работали в хамаме, – с нескрываемым презрением.

Но мне было плевать на косые взгляды. Я заслужил свой кусочек кайфа, я нуждался в основательной отмывке, стрижке и новой одежде. Я хотел очиститься хотя бы внешне. В данную минуту я хотел в хамам больше всего на свете.

В стороне от албанцев стоял полуголый грек с крестом на шее и в традиционном банном полотенце вокруг бедер – в пештемале. Я подошел к нему, вынул изо рта золотую монету и незаметно показал:

— Земляк, ты можешь мне сделать красиво?

Добродушный толстяк с такими пышными и ухоженными усами, что впору завидовать, улыбнулся:

— Это моя работа, господин. Идите за мной и не обращайте внимания на этих кровожадных выкормышей суровой Адриатики. Я приму вас, как анатолийского пашу – со всем моим прилежанием и умениями. Уверяю, лучшего кейфа[2] вы не найдете во всем Константинополе.

Теллак провел меня внутрь и проводил на галерею на втором этаже. Там были устроены крохотные приватные кабинки для переодевания местных вип-персон. Из красивого соснового ящика во всю стену банщик достал для меня целый набор: два полосатых пештемаля, деревянные, украшенные серебром и перламутром шлепанцы на двойных высоких каблуках, мало подходящих для комфортной ходьбы, красивую медную чашу для обливания тела водой и круглую шкатулку для монет и драгоценностей-украшений, которых у меня не было.

— Кладите сюда свой золотой и все, что есть еще. Из рук не выпущу, лично отвечаю перед вами, уважаемый, своей старой головой. И не беспокойтесь за полотенца, у меня всегда для вас найдется сухое. А свои грязные вещи вы можете бросить на пол – все отстираем и просушим к концу вашего пребывания в нашем храме чистоты.

— Эти обноски – только на выброс. Держи золотой – он твой. Вот мой кошель с монетами – я тебе доверяю. И мне нужна новая одежда, цирюльник и много-много воды, чтобы стать подобным героям древней Эллады.

Банщик с поклоном и каким-то внутренним достоинством принял мою монету.

— Как обращаться к вам, господин?

— Зови меня Костой, и давай без лишних церемоний. Я уважаю старших, где бы я ни был, а мудрых единоверцев – еще больше.

— Так мы тезки! – не стал ломаться теллак. – Я Константин. Переоденься и следуй за мной.

Я оставил надоевшие лохмотья, как было сказано, на полу, обернул бедра полотенцем и двинулся за банщиком. Он повел меня вниз запутанными переходами. Мы добрались до настоящего склада с одеждой, аккуратно разложенной по полкам.

— Что только не оставляют люди в бане, Коста. Просят постирать или забывают в кабинке, потом не возвращаются. Вещи копятся – причём, на любой цвет и вкус. Все пропарено и отглажено, никаких вшей и прочих паразитов, пахнет лавандой или мелиссой. Как бы ты хотел выглядеть: богатым купцом, чиновником визиря, работником мастерской или продавцом бузы? Я любой вид тебе придам, только скажи.

— Давай я буду балканцем, который прибыл в столицу на заработки.

— Православный босниец сойдет?

— Идеально!

— Тогда нам нужны: обычные подштанники, белая рубашка, штаны, на ноги опанки с загнутыми носами, на голову – плоская феска, бордовый жилет с красивым узором, к нему еще добавим доломан и под цвет жилета расшитый кушак. Все в наличии и все твоего размера, – по-доброму улыбнулся Константин, набрав с полок нужные вещи. – Могу еще добавить боевой пояс для ножей и пистолетов, но оно тебе нужно?

Я отрицательно покачал головой, не скрывая своего удивления быстротой и качеством выбора новых нарядов.

— Даже не буду ничего примерять. Не хочу одежду пачкать. И уверен, ты все точно на меня подобрал. Сразу видно профессионала!

Константин довольно погладил свои роскошные усы.

— Тогда к цирюльнику?

— К нему в первую очередь, а потом мыться, греться и массаж! О, как же я его жду!

Через полчаса я, бритый налысо, с аккуратно обработанной квасцовым камнем раной на голове, с восторгом окатывал себя теплой водой, а Константин все с той же добродушной улыбкой, держал мои вещи. Потом он подозвал мускулистого мойщика-массажиста и с его помощью устроил меня на краю мраморной плиты с подогревом. Мойщик снял с меня деревянные шлёпанцы и начал медленно растирать меня желтой пемзой, нажимая на колени. Мой верный теллак в это время разводил в бадье белую глину.

— Эта глина из Алеппо, Коста, настояна на цветочной воде. Натрем тебя, запахнешь, как роза!

Мойщик нанес эту смесь на мои тело, ноги и голову и попросил подождать четверть часа. Когда глина была смыта, процедура еще раз повторилась, а после Константин лично дважды намылил мне голову, обходя подсохшую рану. Затем хорошенько протер меня банной мочалкой.

— Эта мочалка называется кесе. На деле, этот тот же кисет для табака, который придумали европейцы. Но мы приспособили его для другого.

Когда я был отмыт мылом с помощью мягкой губки из Туниса, теллак и мойщик сняли с меня мокрый пештемаль, обернули полотенцами, подхватили под руки и осторожно повели в общее помещение с плоскими диванами для отдыха вокруг небольшого мраморного фонтанчика. Константин ненадолго отлучился и вскоре поднес мне медную тарелку с пятью яблоками и маленьким ножом со слегка искривленным лезвием.

Но сил у меня больше не было. Почти бессонная ночь и мои приключения настолько меня вымотали, что я привалился на софу и мгновенно отключился.

Стоило мне открыть глаза, Константин был тут как тут.

— Продолжим? Тебя еще массаж ждет.

Отказываться я не стал. Наоборот, после сна силы будто вернулись.

Мы зашли в парильное отделение. По краю большой мраморной плиты устроились люди, не решаясь продвинуться к центру. Там было самое жаркое место. Видимо, именно туда поступал пар по скрытым каналам от котлов, нагреваемых печами.

Константин постелил полотенце на плиту, подложил в изголовье перевернутую миску для обливания, чтобы было куда пристроить голову, и помог мне расположиться. Сам же присел напротив в приватной кабине для мытья около красивого мраморного умывальника с двумя бронзовыми кранами.

Когда он посчитал, что я прогрелся достаточно, он снова позвал мойщика. В этот раз за меня взялись основательнее. Мойщик развел мыло в шайке, зачерпнул пену тканой наволочкой, надул ее, как шар, и покрыл все мое тело этим раствором. Как следует снова меня протерев с помощью кесе и предъявив мне содранные катышки ороговевшей кожи, он принялся меня мять, крутить и даже топтать коленями. Я лишь стонал, улетая в райские кущи.

Почти без сил я переместился в помывочную. Краны в виде головы верблюда давали лишь холодную или горячую воду. Следовало ее смешивать в выданной мне чаше до желаемой температуры и окатывать себя с головы. Подобная процедура была сродни медитации: наполнить, облиться, кайфануть; наполнить, облиться, кайфануть; наполнить…

Я сидел и разглядывал внутреннее убранство большого зала. Мысли замедлились и текли плавно и неторопливо, как широкая река. Созерцания было достаточно в этом полном неги состоянии. Я любовался игрой теней, которую создавали в полутемном зале бледные лучи света. Они проникали внутрь сквозь звезды, прорезанные в куполе. Потемневшие стены с поврежденными водными потоками мраморными плитами, раскрошившиеся канелюры колонн и их треснувшие капители, не устоявшие под напором безжалостного времени, следы копоти от старых пожаров на потолке – все дышало глубокой древностью в здании, которое стояло почти полтысячелетия, и было так не похоже на сверкающие полированным мрамором и яркими светильниками современные хамамы в отелях.

— Этими банями, как и Парфеноном, стоит любоваться издали, но никак не сидеть внутри, ожидая, пока кусок штукатурки свалится тебе на голову. Не понимаю я Дэвида Уркварта, загнавшего нас сюда. Это его увлечение турецкими банями, его маниакальное желание устроить их в Лондоне – все это чуждо сердцу англичанина, не понимающего, зачем так часто мыться[3]. Но не скрою, в этой старине есть нечто притягательное.

Это замечание на английском настолько оказалось созвучно моим мыслям, что я невольно прислушался в беседе двух англичан с характерными лошадиными лицами.

— Стюарт! Снаружи тебя ждет еще большее разочарование: вся роскошь Востока спрятана от глаз публики внутри любого зажиточного дома или дворца. И знаешь почему?

— Почему же?

— Жестокость и деспотизм турок вынуждает богачей прятать накопленные богатства, совершенно лишая их честолюбия и стремления к развитию. В этом есть коренное отличие их цивилизации от нашей. И наше превосходство. Здесь, в Стамбуле, это чувствуется на каждом углу, и немудрено, что вся крупная торговля сосредоточена в руках иностранцев.

— Прошу прощения, сэры! – обратился я к англичанам. – Извиняюсь, что прервал ваш разговор. Но меня удивило, что вы называете Константинополь Стамбулом.

— Не стоит извиняться! Мистер … ?

— Коста Варвакис, сэр! – я тут же представился.

— А, так вы грек! Это заметно по вашему кресту, – заявил приметливый англичанин и представился. – Мистер Джонс, мистер Стюарт, к вашим услугам.

Он исполнил элегантный жест рукой, словно снимал шляпу в знак знакомства.

— В Европе, мистер Варвакис, принято называть столицу султана, как ее назвал его славный предок Мехмед II 400 лет назад. Лишь русские варвары до сих пор зовут этот великий город Константинополем и даже городом царей, будто имеют на него право. Я знаю, что здесь принято говорить Константинийе, но уверен, что данное недоразумение будет рано или поздно исправлено. Быть может, вам, как греку, это слышать неприятно, но уверен, вы простите англичанина, представляющего страну, подарившую Греции независимость.

Мне стал любопытен этот разговор, и я решил его поддержать, немного «потролив» собеседника:

— Но позвольте, сэр, мне всегда казалось, что нашей свободе мы обязаны славе русского оружия?

— У вас странный английский, мистер Варвакис. Где вы ему научились?

— Я часто путешествовал, сэр.

— О, это многое объясняет… Вы, наверное, брали язык от всех, кого встречали – от завсегдатаев портовых кабаков до джентльменов. Ваш вопрос великолепно подходит для беседы в этих стенах. Где, как не в бане, обсуждать политику? Но, быть может, мы продолжим дискуссию в более подходящих условиях – в холле для отдыха, например?

— Ничего не имею против. И кофе с трубками будут там весьма кстати.

Я сделал знак Константину, и нужно было видеть вытянувшиеся от удивления лица двух английских снобов, когда меня снова подхватили с обеих сторон и осторожно повели в зал отдыха. Англичан сопровождал лишь один банщик.

Мысль войти к ним в доверие появилась сразу, как ухо уловило знакомое имя. Дэвид Уркварт! Эта английская сволочь немало натворила на Кавказе, работая, как сказали бы в мое время, под дипломатическим прикрытием в Стамбуле. Если он шеф этой парочки, сомнений нет – передо мной настоящие шпионы XIX века!

[1] Турки носили желтые туфли, греки – синие, армяне – красные и евреи – черные.

[2] Авторы проводят границу между восточным пониманием «кейфа» и современной трактовкой слова «кайф».

[3] Джемс Клавелл, автор саги об англичанах в Гонконге, убеждал своих читателей в том, что в Англии в первой половине 19 века скептически относились к частому мытью. Тем не менее, Дэвид Уркварт все ж таки открыл в середине века турецкие бани в Лондоне.

Глава 5. Вербовка.

Про «славные» дела Дэвида Уркварта я начитался в 90-е, даже портрет в учебнике видел. Его много обсуждали в кавказской прессе, включая грузинскую.

Этот английский дипломат ворвался в жизнь Кавказа с грацией слона в буфете и «тарелок» побил изрядно. И вошел в историю. Причем настолько, что даже флаг современной республики Адыгеи сделан по его эскизу. А еще надавал горцам столько обещаний, что из-за могил на Кавказе стало тесно. Пожар Кавказской войны пылал и до него, но с тем, что он в этот огонь керосину плеснул, никто не спорит. Земля все помнит: в своих бедах, вплоть до изгнания с родной земли, его до сих пор винят многие кавказцы. Вот бы встретить этого Давидушку, да голову ему открутить: воздух точно станет чище.

Я думал об этом, пока мы устраивались на низких диванах, на турецкий манер подогнув ноги. Отдал необходимые распоряжения своему другу-теллаку и продолжил беседу, вернее, предложил Стюарту продолжить свой рассказ.

— Это чудесная история, мистер, и я с удовольствием вам растолкую, как нам удалось оставить с носом русских варваров. Как вы знаете, греческие инсургенты боролись за независимость десять лет, и Лондон всегда поддерживал их, ибо сердцу настоящего англичанина понятна и близка идея свободы от тирании. Мы даже потопили турецкий флот у Наварина!

Оба англичанина энергично закивали: мол, вот какие мы молодцы, нет нам равных на морях!

— Потом случилась война русских с турками, казаки скакали под самыми стенами древней столицы, и султану пришлось покориться. И вот во время переговоров нам стало известно, что русские не осмеливаются настаивать на греческой независимости. Тут вмешались наши дипломаты – и, вуаля, – Греция свободна, а мы, не потратив и бочки пороха, становимся главными ее защитниками. Каково?!

Стюарт восхищено прищелкнул пальцами. Тут, очень кстати, нам принесли уже разожжённые длинные вишневые чубуки и маленький поднос с чашечками кофе и стаканами воды. Взял одну, и, не желая обсуждать столь вольное и предвзятое толкование недавней истории, пояснил:

— Обычай запивать кофе по-турецки водой, – сделал маленький глоток, смакуя свой напиток, – он – из-за особого мелкого помола кофейных зерен. Требуется смывать с языка крупинки гущи, от которых по-другому не избавиться.

— В чем ваш бизнес, мистер Коста? – поинтересовался Джонс, не дождавшись других комментариев. – Вас принимают здесь как важную персону. Вы – паша из вилайета или служите во дворце Топ-капы?

— Ну что вы, сэр. Я лишь бедный торговец, пребывающий ныне в крайне стесненных обстоятельствах. Даже мои знания турецкого, греческого, английского, русского, грузинского и армянского языков мне мало чем могут сейчас помочь.

— А, я догадался. Вы пострадали от русской блокады кавказского побережья! Вероятно, имели дело с черкесами и возили в Стамбул очаровательных горянок и грузинок? Как же на них нынче взлетели цены на стамбульских базарах! Наверное, потеряли свои корабли?

Я зачем-то решил англичанину подыграть и кивнул. Стюарт с нескрываемым удовольствием затянулся, выпустил облачко дыма и продолжил:

— С вашими языковыми познаниями вы могли бы устроиться переводчиком-драгоманом в любое посольство. Особенно, я впечатлен знанием русского и грузинского – таких знатоков только в Пере поискать.

— Увы, сэр, но обстоятельства моей предыдущей жизни вряд ли могут послужить рекомендацией для устройства на подобную работу. И писать я не приучен.

Англичане переглянулись. Стюарт был явно заинтересован.

— Да вы полезный человек, мистер Варвакис. Я бы хотел продолжить наше знакомство. Как вы смотрите на то, чтобы мы угостили вас обедом?

— Премного благодарен, сэр.

— Эсквайр, к вашим услугам. Достаточно называть меня просто «мистер». Коль вы не против, давайте встретимся через четверть часа у входа, если вы закончили здесь свои дела.

— Буду ждать с нетерпением, господа!

Дружески распрощался с Константином. Клятвенно пообещав его не забывать и обязательно навестить при первой возможности, я направился к выходу. Новая – на самом деле, слегка поношенная – одежда сидела, как влитая. Даже опанки пришлись впору. Я чувствовал себя заново рожденным – с отдохнувшей душой, отмытым телом и в боевом настроении. Рана на голове, еще раз обработанная, не кровила и не беспокоила. И не рана вовсе, а так – царапина с подсохшей корочкой. Я прикрыл ее феской, украшенной серебряной нитью, залихватски сдвинув слегка набок. Мне не хватало лишь кривого кинжала за кушаком, чтобы выглядеть бравым воякой.

Мой образ явно впечатлил англичан.

— О, вы завзятый балканский щеголь, мистер Коста, – поприветствовал меня Стюарт при встрече. – Вас и не узнать!

— Ха, мистер Стюарт, в бане все равны, но стоит ее покинуть, сразу видно, кто есть кто.

Стюарт и Джонс довольно переглянулись. Европейские костюмы выделили их из толпы. Но от обеда в турецком стиле Стюарт решил не отказываться:

— Давайте же предадимся чревоугодию. Обещаю вам величайшие кебабы, таких вы точно не пробовали!

До кебабной все на том же Гранд Базаре добрались быстро. Расселись за столом, и англичанин сделал заказ духанщику.

— Расскажите о себе, мистер Варвакис, расскажите вашу историю, – попросил Стюарт, когда в ожидании нашей еды появилась пауза.

— История моя – история моего народа, господа, вечно гонимого, не понятно как выживающего, терпящего муки тысячу лет, скитающегося по чужбине, падающего в самую пропасть, но снова и снова встающего с колен.

Я ухмыльнулся. За моей выспренней речью скрывалась изрядная доля горечи: поймут ли эти обремененные «долгом белого человека» сверхлюди, которыми они себя воображают, ее суть? Это вам не фронтоны с Парфенона тырить…

Стюарт принял мою ухмылку по-своему. Он накрыл своей ладонью мою и проникновенно сказал:

— Мы разделяем вашу боль: страдания греческого народа, потомков славных эллинов, так много подаривших миру, не могут оставить равнодушным цивилизованное сообщество.

«Вербует, гад», – догадался я и выдал вольную версию похождений Варвакиса, о которых сам знал немногое и которые мне легко было превратить в увлекательную бондиану, используя весь арсенал сюжетных ходов, придуманных Голливудом. Англичане слушали меня, открыв рот и проявляя явную заинтересованность, ибо весь свой рассказ я построил так, чтобы у них не осталось и тени сомнений: я – самый желанный человек в Стамбуле для английской разведки, хорошо мотивированный, много повидавший и расчетливый в той степени, чтобы не упускать возможную выгоду.

Теперь моя легенда выглядела так. Я – грек с Ионических островов, вовремя не сориентировавшийся в событиях и поставивший не на ту лошадку. Вместо того, чтобы присоединиться к инсургентам или активно участвовать в русско-турецкой войне на стороне русского царя, я шпионил для Дарданелльского паши. Был разоблачен, объявлен предателем и коллаборантом, потерял все свое имущество на Островах, бежал и был вынужден начать все сначала. Никому не нужный – кто помнит о былых заслугах, когда надобность в них отпадает – я не нашел поддержки ни у чиновников Дивана, турецкого правительства, ни у своих соотечественников в столице. Более того, возвышение русского влияния в Константинополе раз за разом ломало мои планы, особенно, в последнее время. Зато обо мне не забыли мои враги на Островах.

— И теперь, господа, я вынужден скрываться от наемных убийц, идущих за мной по пятам.

— Ваша жизнь, господин Варвакис , настолько увлекательна, что достойна пера Вальтера Скотта! – восхищенно воскликнул Стюарт. – Смею заверить, правительство Его величества Вильгельма Четвертого могло бы значительно улучшить вашу участь!

— Вильгельма?

— Боже мой! Вам не знакомо славное имя короля Англии?!

— Прошу прощения за мое невежество! Последние годы мне было как-то не до того, чтобы следить за раскладами европейской политики, – попытался я выкрутиться из неловкой ситуации, ругая себя за свой длинный язык. Из курса школьной истории я помнил лишь одного Вильгельма – того, кто Первую Мировую развязал, до которой мне в этом теле точно не дожить.