Черкес. Книга 1

— Ну, нет, так дело не пойдет. Добрым словом от тебя, похоже, ничего не добьешься. Будем резать, как говорила одна веселая врачиха.

Про врачиху юнец ничего не понял, но слово «резать» сомнений у него не оставило. Тем более, когда я стал задирать ему рясу. Он засучил ногами, но припертый к стене, отползти никуда не смог. Под верхней одеждой у него, к моему великому удивлению, нижнего белья не обнаружилось. Прижать плоскость ножа к внутренней поверхности бедра ничего не мешало.

— Замри, если не хочешь в евнухи! – юнец немедленно послушался. – Повторяю вопрос для особо непонятливых: первое нападение – ваших рук дело?

— Наших, – обреченно подтвердил монашек. – Прости, добрый человек, черт попутал!

— Вашего черта звать Никос Теримос, и, судя по всему, вы заявились доделать недоделанное, получив рекламацию от заказчика.

— Чудно ты слова складываешь, грек. Словно в Пере живешь у франков.

Вот же ж! Надо за лексикой следить внимательнее, чтобы не получить проблем с коммуникацией.

— И почем нынче похоронить? Или притопить, не знаю ваших планов? Какие расценки у Никоса?

— Дукат получили, – признался незадачливый ассасин образца 1836-го года.

— И где-же пиастры?

— Мы же не дуралеи по ночам с золотом в мошне бегать.

— Какие из вас дуралеи – это мы мигом проверим.

Я принялся шустро обыскивать братьев. Мои подозрения подтвердились. У монашков нашёлся пяток серебряных курушей разного номинала и мелкие монеты в 10 и 20 пар. Что с бою взято, то свято! Угрызений за мародерку я не испытывал никаких. Уважающему себя попаданцу без лута – труба: ни попить, ни подкрепиться, ни номер в местном «Хилтоне» типа караван-сарая не снять. Добыча легко пристроилась в моем креативном «кошелечке» под мошонкой. (А интересно, есть связь между мошной и мошонкой?)

— Да вы богатенькие Буратины, – снова, не подумав, брякнул я, вызвав очередное удивленное хмыканье. Но про «богатеньких» до хроноаборигена дошло сразу:

— Ночью всякое случается. Иногда приходится от патрулей откупаться.

— Что ж мне с вами делать? Понять и простить?

Юнец, ожидаемо, закивал головой.

— Или упокоить? – с сомнением размышлял я вслух.

Моя новая мысль у монашка восторга не вызвала, он затряс головой уже в обратном направлении, но я прижал палец к его губам, чтобы не мешал мне думать. Идея родилась быстро, но все еще хватало доводов за и против. Требовалась пауза на раздумья.

Нищему собраться – только подпоясаться. В моем случае – с помощью двух тканных поясов, снятых с братьев-терпил. Прихватив куколь старшего брата и накинув на плечи рогожку, я осторожно выскользнул из сарая. Обе дубинки и ханджар, к которому у юнца нашлись ножны, я пристроил на присвоенные пояса.

Я тихо крался вдоль деревянных «скворечников» в расчете найти какое-нибудь местечко, чтобы затаиться и понаблюдать за дальнейшим развитием событий. Уверен, моим несостоявшимся убийцам и в голову не придет, что я остался во дворе, как и Никосу, если он выскочит сейчас проверить выполнение его заказа. Увидел узкий просвет между сараями. Закинул туда рогожу, втиснулся сам, сверху прикрыв голову куколем. Хрен меня кто разглядит впотьмах.

Стоило подумать о своем поведении. Понятно, был напряженный момент, я не Рэмбо, крушащий врагов направо и налево. Я вообще-то мирный человек, нахватавшийся азов в своей «Африке», чаще огребая от гопников, чем побеждая. И понятен мой упоительный восторг от победы над превосходящим противником и моя нервическая реакция, проявившаяся в болтовне. Тут меня явно понесло куда-то не туда. Если хочу выжить, надо за языком следить внимательно и не сыпать киношными афоризмами и непонятными словами, чтобы не плодить подозрений в свой адрес. И не считать себя непобедимым героем, способным визиря подергать за бороду: вмиг без головы останусь. Нужно успокоиться, вдох-выдох, вдох-выдох…

И еще. Что делать с Никосом? Сколько раз в своей жизни я сталкивался с предательством, с банальным разводом на деньги и имущество, с черной неблагодарностью, с житейским хамством или неприкрытой агрессией! Сколько раз мне на ум приходила очевидная мысль: око за око! И сколько раз меня останавливал вбитый в подкорку христианский завет – не убий! Не страх наказания, нет. Именно, привитое мне обществом понимание ценности человеческой жизни.

Впрочем, я лично не сталкивался прежде с заказными убийствами, никогда не был целью, лишь читал и видел по ТВ многочисленные кадры уличной жестокости Тбилиси 90-х. А тут и дня не прошло, как в меня попытались воткнуть такой нож, после которого не выжить. Лишь моя предусмотрительность уберегла меня от рокового удара.

И имя заказчика известно. Мотивы его не ясны, но виновность очевидна. И, значит, остается одно: решить для себя, готов ли я стать судьей и палачом? Я не в уютной Греции. Не среди темпераментных грузин, которые, за редким исключением, удивительно мягкие и добрые люди, которым дороже всего на свете хорошая компания, кувшин «Ркацители» и тарелка хинкали. Я в центре мира жестокости, варварских порядков и наплевательского отношения к чужой жизни. И играть надо по правилам этого мира, иначе не выжить. Надо. Но ссыкотно…

Мои размышления прервала возня у покинутого сарая. «Долго же копались», – подумал я, наблюдая, как младший почти тащит тело старшего брата: ни дать ни взять проводы до дома изрядно поднабравшегося в кабаке. Если Никос следит в окно, может, вполне, решить, что тащат оглушенного или прибитого меня. Значит, мой выход.

Стоило братьям покинуть двор, вылез из своей щели – наблюдательного пункта. Оставаясь в густой тени сараев, надрезал рогожку прямо посередине полотнища, напялил ее на себя на манер пончо. Обвязался одним из поясов, на котором болтались ножны с ханджаром и дубинка, напялил куколь на голову. Сделав небольшой крюк, двинулся ко входу в жилище Никоса. На темной лестнице я вооружился – нож обратным хватом в одну руку, дубинка – в другую. Прислушался. Тишина. Крадучись поднялся на второй этаж и замер у проема, ведущего в комнату Никоса. Из-за двери раздался тихий шепот:

— Аминтас, ты?

— Я.

Ответ мой был еле уловим. Никос купился. Дверь открылась, и предатель схлопотал по лбу дубинкой, отшатнулся. Ноги его запнулись, он приземлился на заднюю точку. Я влетел в комнату и ударом пяткой в грудь опрокинул его на спину. Прикрыл дверь.

— Можешь рискнуть закричать, – предложил я, – мигом глотку перережу. Хочу лишь поговорить.

Никос тяжело дышал, чуть всхлипывая и не отводя от меня взгляда. В углу тлела свечка у иконки, тени метались по комнате, ему было страшно. Резко запахло потом.

— Умный мальчик! – с одобрением сказал я. – Ползи к кровати и там замри.

Никос, ни слова не говоря, приподнялся на локтях и пополз спиной к низкой лежанке.

Я обогнул его. Пристроившись сзади на коленях и придерживая за ворот крепкого суконного жилета, стал поглаживать его затылок моим трофейным ханджаром. Никоса стала бить легкая дрожь.

— Это Афанасиос! – не дожидаясь моего вопроса, прошептал купец. – Он твою смерть заказал. Хочет возобновить торговлю со мной, но боится, что ты его к судье потащишь.

— И дорого он заплатил?

— 50 дукатов.

Я восторженно присвистнул. Местных расценок я не понимал, но пропорция между отданным и полученным Никосом меня восхитила. Один к пятидесяти, настоящий торговец. Все греки оценили бы. И не только они.

— Что будем делать? – как-то обреченно поинтересовался Никос.

— Как что? Разбираться. И главный мой вопрос: сколько ты мне должен?

— Мелькала же у меня мысль, что ты меня морочил, когда про потерю памяти говорил. Эх, пожадничал, голову потерял, думая, что все уже мое.

Все ясно. Я, похоже, вложился в его дело, и эта мразь решила одним ударом двух зайцев убить. Впрочем, деньги у него были не мои, а Варвакиса. Сколько бы их не было, не я их заработал. И их потеря меня не сильно волновала, но Никосу о том знать не нужно.

— Так сколько, по-твоему, с учетом происшедшего? – хитро озадачил я Никоса.

— Пол-лавки своей на Гранд Базаре тебе отдам вместе со складом.

— Нет, расчет здесь и сейчас, не пытайся из меня сделать дурака. Стоит нам пойти к судье, как ты меня тут же объявишь преступником.

— Где же я возьму дома такую сумму? Аааааа…

Я придавил лезвием затылок Никоса, брызнула кровь. Он закричал, но не громко, скорее завывая.

— Заткни пасть, мараз! Хочешь, чтоб у меня не осталось выбора?

Я переместил нож к его горлу и снова слегка надавил. Он яростно зашептал:

— Не убивай, я все-все отдам, все, что есть, все накопленное!

— Мне все не нужно. Хочу здесь и сейчас. Ничего нет – режу горло и ухожу. Даешь отступных, останешься в живых. Потом встречу тебя, где захочу, и договоримся о дальнейшей твоей судьбе. Что меня может остановить? Подумай, хорошенько все взвесь.

Я замолчал, напряженно ожидая ответа. Никос молчал: жадность в нем боролась со страхом.

— Вот ты тупой, как деревяшка! Если ты думаешь, что я ничего не выиграю от твоей смерти, ты ошибаешься. Найду ключи от лавки, утром распродам по дешевке ковры соседям и сбегу обратно хоть на Острова, хоть в Салоники! Только живым сохранишь свое достояние. И со мной сможешь рассчитаться. Выходит, ты мне живым нужен, но без денег я не уйду.

Снова повисла тишина в комнате, только плясал огонек свечи в углу. На нас скорбно глядел лик Божьей матери.

Комната небольшая, с лежанки все видно, как на ладони. Ни стола, ни стульев. Большой ларь в одном углу. Под окном набросаны три коврика – братья килимов из лавки. Рядом небольшая стопка деревянных ящичков и корзинка. За ними стопка глиняных тарелок, чашек и немного железной посуды для готовки. Ни следа очага: наверное, даже кофе гостю варил на улице, во дворе. Вон, кстати, кофейник стоит и четыре чашечки на круглом подносе.

— Отодвинешь ларь, под ним половица со знаком креста. Там моя заначка на черный день, – хрипло признался Никос.

— Ты понимаешь, что я не уйду, пока все не обыщу? Сейчас крепко тебя свяжу и начну поиск. Уверен, в стенке ларя что-нибудь да найдется.

— Я правду сказал, зачем не веришь?

— Верить тебе? Тебе, паскуде? Пощекочу ханджаром, запоешь соловьем. Ну, давай! Говори, где еще?!

— Я правду сказал, клянусь моим покровителем, Николаем-угодником!

— А если найду? – хмыкнул я, подражая гопникам моего детства.

— Что найдешь, все твое, – зло выпалил Никос.

Он вдруг резко попытался вскочить, непонятно на что рассчитывая, и сам – САМ – вскрыл себе горло. Я не успел убрать руку. Наоборот, ее словно кто-то направил и удержал. Из разверстой раны ударила струя теплой крови.

… Я тупо пялился на дёргающееся тело, на кровавый фонтанчик, выплескивающийся толчками из широкой раны и брызгающий во все стороны.

Неужели я это сделал? Я же за всю свою жизнь не держал в руках ничего опаснее клавы от компа… Всего пару дней назад я ныл и жаловался на кризис среднего возраста… Этот идиот сам виноват: моя угроза все найти отключила ему мозг. Жадность взыграла. Что не отменяет того, что нож был в моей руке. И я, похоже, ищу себе оправдания.

Это я сделал или не я? Реципиент или донор?

Чертов Раскольников, чертово его «право имею». Впрочем, я уже не тварь дрожащая, если верить Федору Михайловичу. Или он другое имел в виду?

Я подошёл к иконке, перекрестился и попросил у бога прощения. Но в душе я никакого раскаяния не чувствовал. Собака получила заслуженную кару. Не моя вина! Мне и выбирать не пришлось. А с другой стороны, что мне оставалось делать? Ждать божьего суда на небесах? Очень спорная идея. Останься гад живым, на эти небеса мог бы отправиться я сам.

Теперь надо собраться с мыслями, все тщательно продумать.

Естественно, ни в какую лавку я не пойду, к товарам и пальцем не притронусь. Лучше так сделать. Я сдернул с головы куколь Аминтаса-убийцы и заткнул им рану на шее Никоса. Он уже отходил, но последних сил ему хватило, чтобы плотнее затолкать мягкий головной убор в кровавую щель.

Вот, теперь картина станет веселее, если можно употребить это слово здесь и сейчас. Никакого анализа на ДНК, никаких отпечатков пальцев. Станут искать преступников, первыми под подозрение попадут братишки-монахи. Ежели их вдобавок кто-то заметил заходившими к Никосу, то вообще все будет чики-пуки, никто на меня не подумает. Вдобавок перевязь с ножнами здесь сброшу, а нож где-нибудь во дворе, где оставил второй пояс. За все в этой жизни надо отвечать – деньгами, свободой, жизнью, бессмертной душой. Аз воздам, братья-монахи, наемники-киллеры недоделанные!

Мое импровизированное пончо мне уже ни к чему. На нем могла кровь остаться, так что снимаем и накрываем усопшего.

В углу у иконы нашлась свежая свечка, я подпалил ее от горящей. Прежде чем начать поиски, нашел кувшин с водой и сделал хороший глоток. Все ж, как не хорохорился, сердце в груди ходило ходуном, в висках стучало: бум-бум-бум…

Еще раз осмотрел внимательно комнату. Ларь подождёт, сперва приступим к планомерному обыску, обходя прикрытую рогожкой лужу крови, чтобы не вляпаться.

Оставив на десерт угол с посудой и припасами, я начал с места у ковриков. И сразу находка. Под самым окном скрывалась хорошо замазанная мягкой белой глиной ниша, откуда вытащил небольшую квадратную коробочку из ливанского кедра с инкрустацией перламутром в простой тряпице. Открыв приятно благоухающую крышку, я стал богаче на десять австрийских дукатов – тех, которыми татарки и армянки любят украшать свадебные платья и головные уборы, – и мелкий флакончик с благовониями или духами. Редкой жадности скотиной был покойный, молчал ведь до последнего, как партизан на допросе, не убоявшись моих угроз наказать, если найду сверх им обещанного.

Далее разбив пространство комнаты на прямоугольники с помощью двух ковриков, я тщательно проверил стены и пол, аккуратно постукивая рукояткой ножа. Изучив один прямоугольник, пунктуально сдвигал оба килима и двигался дальше.

До ларя находок более не случилось. Следовало бы, проверить и потолок, но как это сделать, идей не нашлось.

В боковой полой стенке ларя, ожидаемо, обнаружилась солидная горсть золота – ровным счетом 49 турецких золотых. К гадалке не ходи, остаток награды за мою голову. О чем только думал этот глупый пацак, когда пытался меня надурить? Меня, насмотревшегося фильмов про тайные захоронки советских цеховиков.

Нашлась и половица с крестом. Вот тут я решил проявить осторожность: слишком все просто и очевидно, возможна ловушка. Ханджар меня не подвел, помог справиться с половицей. Поднимал ее аккуратно, прикрывшись килимом на всякий случай. Но Бог миловал: ловушки не было. Зато на свет, который потихоньку разгорался за окном, был извлечен добротный ящик – латунный, с изящной арабской вязью на крышке и тремя отделениями внутри, разделенными двумя тонкими деревянными планками. В одном снова были золотые монеты разного достоинства и из разных стран – в основном пятирублевики с императорским орлом и цифрой 1832, в другом – горсть жемчужин и других камней, в чьей ценности я ни разу не спец, а в третьем – скрученные бумаги, до которых мне дела не было. Я их просто отбросил, заменив на уже найденные золотые и флакончик с духами.

Правда, все золото не поместилось, несмотря на то, что я рассыпал немного монет поверху тонким слоем – сколько влезло. Пришлось мне снова переместить духи в кедровую коробку вместе с драгоценными камнями, а в освободившееся отделение аккуратной колбаской уложить дукаты. Вот теперь все, хоть и с горкой, вошло четко, крышку удалось закрыть плотно.

Ба, да я же чертов граф Монте-Кристо! Золото манит нас! Сказал бы мне кто-то про рояль в кустах, я б ему… предложил посмотреть на труп за моей спиной, стыдливо прикрытый рогожкой. Все великие состояния начинались с преступления!

Вот только содержимое красивого сундучка – скорее плоский ящичка, если честно, – на состояние не тянет, как и на стартовый капитал. Вся это груда золотых монет – это много или мало[1]? Я не знаток стамбульских раскладов, цен на домики в кипарисовой роще, а также на виллы на местной Лазурке, как и на стоимость доли в прибыльном предприятии. Как основа для старта – возможно. При условии знания еще трех составляющих успешного бизнеса: ноу-хау, верного персонала и связей с местной администрацией и торгово-коммерческой элитой. Ноу-хау – такого добра в моей голове навалом, при должном напряжении извилин, но… Боюсь, мой здешний потолок – это палатка, торгующая импортным шнапсом или русским сахаром, применяя категории современного мне мира. Успешной до прихода местного шерифа по имени сераскир. И не стоит забывать про палки по пяткам.

Есть и новая проблема, знакомая всем, кому неожиданно привалило богатство, пусть криминального происхождения и не поддающееся оценке в тех же евро. Где прятать награбленное? Банков нет, ячеек в отеле придется подождать лет этак сто… Эх, трудно жить на свете «новому греку». Вот так всегда: не было печали, сами накачали.

Как местные решают такую проблему? Легко представить следующую ситуацию: приходит этакий всклокоченный персонаж, с побитой головой и в лохмотьях в подозрительных пятнах, к своему соотечественнику типа покойного Никоса и говорит: уважаемый, прими на сохранение сундучок с моим богатством. Вопрос задачи: сколько часов проживет данный грек, после передачи в цепкие лапки ушлого купца нежданно свалившегося богатства? Правильный ответ: до ближайшего перекрестка.

Остается прятать. То есть, как минимум, копать. Значит, от ханджара пока избавляться не стоит, тем более что нужная улика в виде пояса и ножен уже пристроена под телом Никоса.

Далее, вопрос: где, собственно, копать? Или расковырять нишу в древней стене, прикрыв ее затем удачно вывалившимся кирпичом? Или найти никому не известный подвал? Необитаемый остров, на худой конец, до которого еще нужно как-то добраться? Вот вопрос вопросов. Я здесь суток не прожил, и самое тупое, что может прийти в голову, – это использовать знакомые места, то есть лавку Никоса или окрестности его дома. Глупее не придумаешь, если нет желания отдаться в загребущие руки местного уголовного розыска.

— Думай голова – феску куплю, — сказал вслух с усмешкой.

Голова сразу испугалась и тут же родила креативчик, возникший из ассоциативной связи – ковры-килимы и тайные подземелья. Дело в том, что меня возили во время тура в Стамбул в ковровый магазин Наккаш, под которым находились древние византийские цистерны. Осталось вспомнить, какие укромные местечки под землей есть в центре Стамбула, а не за его пределами, открытые в ХХ веке?

Идеальным местом мог бы стать дворец Цистерны Базилика, которой я тоже посетил и в котором в 19 веке передвигались на лодках при свете факела, как нам рассказывал экскурсовод, сокрушаясь из-за падения уровня воды в современном Стамбуле. Дворец уже известен. Но туда добираться далеко и опасно с таким грузом, как у меня. И в утренних сумерках или в лучах восходящего солнца я со своим приметным ящиком в руках – даже на голове на восточный манер – точно покажусь или лакомой добычей для любителей легкой поживы, или упитанным «кабанчиком» для местных полицаев. Куда же податься? Что есть подходящего для моих планов в районе Гранд Базара, что скрывают его недра?

Я подтащил все три килима к окну, уселся, сложив ноги по-турецки, лениво глянул на россыпь тарелок и домашней утвари по соседству, тут же отказавшись от идеи искать там новый клад. Задумался, глядя на восход солнца в Стамбуле 19 века.

Зрелище было впечатляющим и символичным! За спиной труп, перед глазами стена из камней и палок, над которой восходит солнце, подсвечивая минареты, с которых уже давно раздавались гнусноватые крики муэдзинов. Истинный театр абсурда! Оставалось лишь посетить местный буфет из запасов Никоса, повинуясь зову плоти, чтобы нанести последний мазок на столь сюрреалистичную картину.

В деревянной коробке под плотной кожаной крышкой нашлась холодная баранина, в корзинке – горстка сухофруктов, а в бутылке – неплохое белое вино. Конечно, не «Завтрак на траве», скорее, «Пикник на обочине», но тоже неплохо. Стимулирует работу мозга.

В сухом остатке имеем все тот же незамысловатый вопрос: куда податься бедному греку с ящичком золота? Допустим, я смогу его примотать к телу, используя кучу тряпья Никоса, вываленную из ларя. Оставлять что-то себе из его одежды – столь же смертельно опасно, как и заявиться в его лавку распродавать килимы. Но использовать на коротком разбеге – почему бы и не да?

Но что же дальше?

Тут вспомнил еще одну картинку из будущего. Буквально в нескольких сотнях метрах в Капалы-Чарши стояли знаменитые древние бани Гедикпаша Хамами, словно утонувшие в яме под грузом веков. В этом храме чистоты, созданном велением султана и требованиями ислама, был бассейн – единственный в своем роде, помывочная гордость Османов. Следовательно, должны быть питающие источники, быть может, византийские цистерны, давно позабытые, но активно используемые.

Я сидел у окна, жевал баранину с сушеной вишней, потягивал вино прямо из бутылки – и просто офигевал. Чтобы почувствовать себя настолько живым, настолько благодарным восходящему солнцу, нужно, оказывается, умереть, пройти сквозь жестокость незнакомого мира, вкусить горечь предательства единоверцев и своей рукой уничтожить врага. Мне, буквально несколько дней назад бывшему простым менагером, жалующимся на скуку, было и сладко, и страшно. Я не узнавал себя, настолько всё это было для меня неожиданно возбуждающим.

[1] Косту, как и читателей, ждет сюрприз во второй книге, в которой он узнает, почем золотые монеты в Российской империи. В Османской же один пиастр стоил четверть франка. 40 франков стоили 9.84 руб. серебром.

Глава 4. Турецкие роскошества.

На задворках Гедикпаша Хамами было людно, несмотря на ранний час. Сновали носильщики с высокими корзинами, сгибаясь под тяжестью дров из Белградского леса, что в 20-ти километрах от столицы, и груза оливковых косточек, которые поставлялись из-под пресса маслодавилен и тоже шли в печи. Прачки тащили кипы свежих полотенец и накидок, водоносы – длинные высокие кувшины с узким горлом, банщики – мытые шайки, стопки медных чаш и деревянных башмаков. Никому не было дела до странного толстого турка, который не спеша пробирался вглубь банного корпуса, помахивая стеклянным фонарём с одинокой свечой под медным узорчатым колпаком.

Я прикрутил к телу свой драгоценный ящик, использовав всю подходящую одежду покойного Никоса. Стал похож на многослойную капусту. Сверху это безобразие я прикрыл длинной белой рубахой, в которую едва влез, и халатом-накидкой. На голову напялил феску, которую туго обмотал тканью наподобие тюрбана. В общем, изменился до неузнаваемости и стал похож на турка-неряху, мало обеспокоенного своим внешним видом, но уверенного в своем праве благодаря желтым туфлям, обнаруженным в ларе предателя[1].

Покинул дом Никоса засветло, но вряд ли меня кто-то сможет потом узнать. Легко нашел дорогу до Гранд Базара. Спросил про бани у прохожих – и вот я уже почти у цели. Без проблем и лишних вопросов миновал оба купола главного корпуса – мужского и женского отделений. Добрался до чрева хамама – длинного ряда уже пылавших печей.

Полуголые и мокрые от пота кочегары не обращали на меня внимания: они торопливо перемещались вдоль открытых топок, скармливая им все новые и новые порции дров. Баня сама себя не нагреет, а час открытия уже близок.

Остановил одного из местных работников. Изобразил свирепое выражение лица и грозно, но не совсем внятно, произнес, ибо за щекой прятал на всякий случай золотую и серебряную монеты:

— По приказу его превосходительства сераскира надлежит мне осмотреть цистерну, что питает ваш хамам. Изволь указать мне вход, раб.

Кочегар-абиссинец недоуменно пялился мне в грудь, не смея поднять глаза на важного господина. Ему потребовалось усилие, чтобы понять мой вопрос. С жутким акцентом он ответил:

— Там лестница вниз. Под дом уходить. Там… ваш… эээ…

— Цистерна? – уточнил я.

Весь в разводах от сажи на темной коже, закопченный красавец с христианским крестом на шее, сверкая белоснежными зубами, молча указал направление. Я также молча протянул ему фонарь, чтоб зажег. Мне и в голову не пришло воспользоваться кресалом. Как им пользоваться, впрочем, как и множеством других непривычных мне действий, мне еще предстояло научиться.

С уже зажженным фонарём я приблизился к странному спуску, уходящему под примыкавший к баням дом. Древние, выщербленные стенки лестницы были выложены вперемежку камнем и кирпичом. Сам вход образовывала арка из светлых известняковых блоков, испачканных старой копотью. Она была завалена каким-то мусором, щебенкой, осколками керамики и землей. Мне предстояло протиснуться в узкий лаз, рискуя оторвать от себя мою «прелесть» с золотишком внутри.

Делать нечего, я грустно вздохнул и полез.

Не сказать, что я страдаю клаустрофобией. Но перспектива ползти неведомо сколько времени по темному и узкому лазу прельщала не особо. И ладно бы в руках был только фонарь, который, кстати, нужно было беречь так же, как и все остальное. Не хватало мне ещё и застрять там в полной темноте.