Черкес. Книга 1

Дальше на одном из перекрестков, рядом с мечетью, большая толпа женщин и детей окружила группу европейцев, выкрикивая ругательства и даже бросаясь камнями. Стоявший неподалеку солдатский патруль ровным счетом ничего не предпринимал, чтобы прекратить беспорядки. Кажется, солдаты получали удовольствие от неожиданного развлечения.

Влетел на небольшой базарчик, где торговали съестным. Пробирался мимо гомонящих едоков, громко чавкающих за столиками или попивающих чай из пузатых стаканчиков в тени натянутых над улицей разноцветных полотнищ. Жадно вдыхал запахи запекаемых в жаровнях кебабов и горячих лепёшек, которые метал на прилавок толстый турок в белой чалме из глубины своей лавки. Я понял, что проголодался. Эта мысль меня развеселила: буквально полчаса назад я размышлял о собственной смерти – теперь мечтал о толстом бутерброде балык-экмек, которым славится Стамбул, или, на худой конец, о бараньей «запятой» на косточке.

Тут дорогу мне преградили два араба в длинных белых рубахах до пят. Видимо, требовали, чтобы я развернулся назад. Впереди улица была не столь запружена толпой и выглядела поприличнее грязных переулков, оставшихся за моей спиной. Не понимая, что лопочут арабы, грозно хватаясь за кривые ножи у пояса, я протиснулся между ними и ускорился. Через пару минут до меня дошло, куда я попал. Это был невольничий рынок, причем, женский.

У стен домов на ковриках сидели и лежали малоприятные глазу мегеры, которых могли выставить на продажу лишь от полной безнадёги. Рядом с ними стояли приличного вида купцы, безуспешно зазывавшие прохожих предложениями скидок. В стенах виднелись глубокие темные ниши, забранные нечастой деревянной решеткой, за которой виднелись женские силуэты поинтереснее. В одной из ниш дотошный покупатель, подсвечивая себе фонарем со свечой, разглядывал зубы невольницы, в другой – двое греков в фесках горячо обсуждали цену на красотку, которая спешно укрывала халатом голое тело изящных пропорций. По-видимому, здесь осмотр был проведен с восточной обстоятельностью.

Мелькнула мысль узнать расценки, но тут же пропала: сзади к возмущенным крикам арабов, игравших, судя по всему, роль местной пропускной системы, добавились окрики от догонявших меня бостанджи. Оставил все попытки насладиться бесплатным эротическим театром с экзотическим колоритом. Снова ускорился, и вскоре работорговцев и любителей «сладкого мяса» сменили уличные менялы, разложившие прямо на ковриках весы и широкие чаши с разной монетой.

— Не проходи мимо, добрый человек! – громко голосил одетый в черное еврей в характерной ермолке. – Лучший курс на биллонную монету в двадцать пар, на куруш и на пять курушей! Плачу серебром франков или русской полтиной![1]

Поменять соверен на местное серебро было бы весьма кстати. Не платить же золотом за еду? Пиастры, пиастры! – как выкрикивал знаменитый попугай Флинта. Вот только возможности задержаться в этом крайне нужном месте не было никакой.

Было бы время, пристроился бы рядом, чтобы незаметно прицениться и понять, что почем. Учить меня, как деньги менять – только портить: какой турист из моего мира не знает, как найти выгодный курс в обменниках? Но что это за зверь – билонная монета?

Черт! Опять не свезло! Через один перекресток я уткнулся в похоронную процессию. Закутанные в черное с головы до пят, с лицами, обвязанными платками , четверо мужиков тащили носилки, на которых лежало тело, прикрытой соломенной циновкой. Свисающая рука была покрыта мерзкими на вид язвами. Неужели чума?!

Подался назад, стараясь не дышать. Но и стоять на месте опасно, стражники приближались. А за первой группой носильщиков показалась вторая. Я в отчаянии ринулся в еле возникший просвет, заслужив новую порцию ругани.

Мой греческо-грузинский бог, наконец-то, вспомнил обо мне. Прямо перед носом возник вход на рынок – массивная арка, напоминающая крепостную башню с зубцами поверху. За ней вдаль уходила длинная галерея, забитая людьми и лавками. Византийский орнамент украшал своды, усиленные поперечными балками. Под ногами истертая мозаика или выщербленные мраморные плиты. Людской гул метался между древних стен. А вот в мое время здесь, на Гранд Базаре, было явно потише: звуки гасились множеством тканей, ковров, дубленок, несмотря на то, что народу было на порядок больше. Но и сейчас в толпе было несложно затеряться, особенно, если не двигаться по прямой, а сворачивать все время в разные стороны.

Я стал маневрировать, придерживаясь четкой системы: сворачивал налево на первом же переходе, затем направо в новой галерее. Если в ней было немного покупателей, пропускал поворот. Мой потрепанный вид продавцов не вдохновлял, меня никто в лавки не зазывал. Наверное, считали, что я целенаправленно двигаюсь к какой-то одному мне понятной цели, выполняя чье-то поручение. Заподозрить во мне покупателя было трудно.

— Коста! – в мою руку, как клещами, вдруг кто-то вцепился.

Я попытался оттолкнуть чужую руку.

— Коста, Коста! – как заведенный повторял странный тип в бордовой феске, скаля зубы и подталкивая меня в сторону лавки, завешанной тонкими ковриками и небольшими коврами с незамысловатыми рисунками в этностиле. – Почему не пришел ночевать? Я что только не передумал – и вдруг ты идешь мимо, будто неродной.

Типичный такой базарный торговец. Бегающий взгляд. Одет прилично – накидка без рукавов, шальвары, синие шлепанцы с островерхими носами. Не бледный, но и не смуглый. Небольшой животик выдает любителя неги и кейфа.

Он практически затолкал меня в лавку. А потом за занавес все из тех же ковриков, что разбросаны по всему Востоку – от мечетей до грязных улочек. Подобные ковры назывались килимами. Вроде как разновидность анатолийского или турецкого ковра. Спрятаться в глубине лавки – хорошая идея. Если бостанджи все еще ищут меня, то их поиски – дохлый номер. Гранд Базар – это сотни лавок, целый квартал. Всей стражи султана не хватит разыскать меня здесь.

— Куда ты пропал? Снова встрял в неприятности из-за поисков сестер?

— Мы знакомы? – постарался я спросить спокойно.

— Что с тобой, брат? Что за идиотский вопрос? Ты же ешь мой хлеб и спишь под моей крышей...

— Видишь рану на голове? Меня ударили, ничего не помню, – терпеливо объяснил я.

— И меня не помнишь? Это же я, Никос!

— Неужто Сафронов? – глупая шутка вышла, но чего уж там.

— Причем тут шафран? Я коврами торгую, а не специями, – вылупил на меня глаза торговец. – Никос я, Никос Теримос, твой единственный друг на весь град Константинов. Правда, ничего не помнишь?

— Истинный крест! – перекрестился я.

— Вот дела, святая дева Мария! – почти вскричал Никос.

— Еда есть? – я попытался сбить напор его экспрессии.

— Ты голоден?

— Не ел с Судного дня, – я попытался пошутить. Правда, в моей шутке была лишь доля шутки.

— Я сейчас! – суетливо захлопотал Никос, копаясь в куче ковров.

Вытащил бутылку вина и пару яблок. Но оценив мой скептический взгляд на столь скромный набор, он повторил:

— Я сейчас! – И стремительно убежал из лавки.

Момент истины! Приведет стражу – я пропал. Впрочем, выбора нет, и, пока суд да дело, можно и местное винцо попробовать.

Вытащил зубами полузаткнутую пробку, приложился к горлышку. Фу, мерзкий кисляк! Зажевал яблоком. И оно туда же! Здесь явно на сахаре экономят. Да и есть ли он, сахар? Америку давно открыли, но перегонка и очистка сахара – это разве не из области промышленной революции? Что за бред опять лезет в голову?!

Пристроился на стопке килимов и похлопал рукой по приятному ворсу тканного ковра. Ну, здравствуй, старый знакомый! Хоть что-то в этом мире мне известно. Может, замутить тут бизнес, обшивая кресла и диваны такими коврами? Видел много подобных дизайнерских решений в дорогих отелях и богатых домах. В этом мире, наверняка, до такого еще не додумались: читал в интерьерных журналах про такой модный тренд 21 века. Впрочем, верить маркетологам – себя не уважать. Бред, бред, бред...

Боже, о какой ерунде думаю? Как остановить этот поток сознания?

Я в султанском Стамбуле! Здесь свирепствует чума, людям рубят головы прямо на улице, а их жизнь стоит копейки. Смогу тут выдержать? Вот, о чем надо думать, а не о килимах или производстве сахара!

Да и кто я собственно такой – бедняк, побирушка? Не лучшие карты мне сдала судьба. Бегаю от стражи, как управдом Бунша от опричников. Может быть, Никос скажет хоть что-то хорошее? Мол, концепция поменялась: теперь ты не бомж, ночующий под мостами, а принц Персии.

Вот и он, легок на помине, принес питу с кусками жаренной рыбы, лепешку и кусок сыра. И стражу с собой не привел. А жизнь-то налаживается…

Я, чуть не урча от удовольствия, поглощал запечённый на углях люфер, заедая это лакомство пропитанной рыбьим жиром питой. Даже вино из бутылки уже не казалось таким кислым. Но стоило мне откусить кусок теплой лепешки, как я его с отвращением выплюнул.

— Что за гадость?

— А что ты хотел? – развел Никос руками. – В монетах все меньше серебра, все дорожает процентов на десять в год, а за ценами на продукты внимательно следят слуги султана. Вот пекари и выкручиваются. Добавляют в тесто все подряд: известь, древесную пыль и даже грязь с пола. Голову бы отрубить тому визирю, кто придумал билонную монету.

«Ага, – сообразил я, – билонная – значит, не из чистого серебра, а сплав. Чем больше посторонних примесей в одной монете, тем она дешевле. Такая себе древняя инфляция.»

Никос тем временем завел шарманку торговцев на все времена, жалуясь на тяготы жизни коммерсантов.

— Ничем их не напугаешь, когда надо семью кормить. Каждый день сераскир лавки обходит, его служки могут и за ухо к двери торговца прибить, обмазав голову медом, и лупят палками по пяткам каждого второго. Тебе вон тоже досталось, – он кивнул на мои ноги, «украшенные» старыми шрамами.

— Меня-то за что?

— Так ты в моей бывшей лавке в Галате стоял. Конкуренты донесли, что у нас подделками торгуют, как настоящим анатолийским ковром. Вот сераскир и приперся.

— Как же можно подделать килим? – удивился я.

— Все можно, если с умом, — хмыкнул Никос – Если уменьшить количество узелков на дюйм пряжи, хорошая экономия выйдет.

— Выходит, бакшиш тебе, а палки мне?

— Ну, что ты снова начинаешь? Мы же это сто раз обсудили. Кстати, ты же только что утверждал, что ничего не помнишь.

— А я и, вправду, ничего не помню. Но сложить дважды два не трудно. Ты мне лучше расскажи, как я докатился до жизни такой.

Долгий и путаный рассказ Никоса, под который я дожевал все, что было мне выдано на поздний обед, слегка приоткрыл картину моего прошлого, хотя и остались белые пятна.

По его словам, был я родом из преуспевающей семьи Варвакисов, торговцев коврами с Ионических островов (тут мое сердце пропустило удар: слишком схожи были фамилии Варвакис и Варваци, девичья фамилия моей матери). Скупали козью шерсть у пастухов, везли ее в Албанию или боснякам, а там забирали готовые килимы, которые отправляли Никосу в столицу Империи. Но потом началась война за независимость. Александр Ипсилантис поднял белое знамя революции, и вся Греция умылась кровью. Не уцелела и моя семья. Очередной набег карателей-албанцев и турецких солдат опустошил наш остров. Отца прикончили на пороге нашего дома, как и все мужское население нашего поселка, а всех женщин увезли на продажу. Юнец с пылающим отмщением сердцем, я отдал семейный корабль на службу повстанцам и до самого конца войны сражался с турками, смотрел не раз смерти в лицо и даже проливал кровь. Когда, наконец, подписали мир, я вернулся домой в начале 31-го года.

Как обычно бывает, революцию делают идеалисты, а ее плодами пользуются негодяи. На наш Остров вместе со мной приехал подонок-чатлах[2], Афанасиос – здоровенный бугай с пышными усами и без капли чести за душой. Он утверждал, что годами боролся с турками в отрядах сербских гайдуков, и сабельные шрамы на его лице – достаточное доказательство его права верховодить на Острове. И первое, что он сделал, – отнял мой корабль, на котором приплыл, а потом попытался отнять и дом, и все имущество, обвинив меня в коллаборационизме.

Мне пришлось бежать, чтобы сохранить хотя бы жизнь и шанс отомстить. Тут, на счастье, в Империи случилась заварушка: египетский паша Мухаммед Али поднял восстание и пошел с войском на Стамбул. Разгромив армию султана в Сирии, он приближался к столице. Неожиданно на помощь пришли главные враги османов, русские, которые за три года до этого сами грозили вратам Царьграда. В местечке Скелеси на азиатском берегу высадился 10-тысячный экспедиционный корпус, в Проливы вошел Черноморский флот. Белый царь объявил себя протектором Османской Порты, и египетский паша, поджав хвост, убрался обратно к своим пирамидам.

Появление русских в Стамбуле открыло мне возможность прибыть в столицу: до этого к фанариотам и ионийцам тут относились как к предателям, а в 21-м устроили настоящую резню всех греков без разбора (мои предки, Позовы, как помню, сбежали как раз после войны из Анатолии в Грузию). Я решил попытаться разыскать своих сестер и мать, скорее всего проданных здесь 10 лет назад на одном из невольничьих рынков. Тогда христианам запрещали покупать женщин, пояснил мне Никос, да и патриарх подобного не одобрял, так что искать родню следовало в турецких семьях и скорее рассчитывать на случай, чем на упорный поиск. Но я не терял надежды. Весной 1836-го года (ну, хоть год теперь знаю какой на дворе!), время, в котором я очутился, в Османской империи все стало спокойно и ничто не мешало моим розыскам. Правда, рана на голове свидетельствовала об обратном.

— Оставил бы ты это дело. Вон, добегался до дубинки по голове. Наверное, тебя стража на невольничьем рынке приголубила, надоел им своими расспросами, — увещевал меня Никос. — Если девочкам не повезло, то их и в живых давно нет. А если попался добрый господин, то они в серале как сыр в масле катаются. Если любая из них родит наследника, вообще возвысится, как великая Хюррем-султанша.

— Хороший турок – мертвый турок, — закинул я удочку, чтобы понять политические пристрастия грека, таскающего феску на голове: кто их тут разберет, в этом городе, где смешались магометане и православные? Как-то ведь уживались несколько веков.

— Это ты здорово сказал! – восхитился Никос. – Вот мы душу отвели в 28-м, когда султан выставил на площади зеленое знамя пророка и призвал всех мусульман резать янычар! Всё их поганое племя извели под корень.

— Ты же христианин! – кивнул я на маленькую иконку Николая-угодника с тускло мигающей свечкой в углу. – Не твоя забота участвовать в джихаде.

— Как не моя забота? Ты не понимаешь, тебя тогда здесь не было. Как при янычарах нас, простых торговцев, судили? Притащат к кади обиженного и ответчика, а тот сидит да ухмыляется. Весь суд – это, когда каждый цену открыто называет. Я – куруш, пострадавший – два... Так и торгуемся, пока не разоришься, если заплатить. Одна отрада: если проиграешь, в зиндан идешь с радостной мыслью, что противник – банкрот, на ноги не скоро встанет… Ныне получше стало, вот только судьи – все те же турки. А это такой народ… Все на суевериях, все у них – иншала да кисмет… Чуму, холеру не лечат. Дом загорится, не тушат. Собак, калоедов, привечают. Продажные твари! Все за мзду. Одно слово – варвары.

— Но ведь греков в Стамбуле куда больше, чем османов. Что же нам мешает жизнь правильно устроить? – тут я понял, что сморозил что-то не то. Слишком странно на меня посмотрел Никос, как-то не по-доброму.

— Заболтались мы с тобой, пора лавку закрывать. Вот, возьми, повяжи на свои кудри на манер чалмы, — протянул мне Никос длинную тряпку, бывшую в лучшие свои дни кушаком у какого-то бедняка. – Не так будешь внимание привлекать разбитой головой.

Торговец закрыл свою лавку и повлек меня на выход. Я смотрел на его энергично движущиеся лопатки под тонким халатом-безрукавкой с замысловатым орнаментом из серебряных нитей и прокручивал в голове наш разговор. Что-то явно не сходилось. Слишком многое Никос осветил как-то туманно, немало важных подробностей осталось за кадром. И откуда он знает про дубинку?

Мы вышли на улицу и углубились в лабиринт переулков. Я старался запомнить каждую мелочь, любой приметный ориентир, но глазу было сложно за что-то зацепиться, когда кругом одни бараки, которые какой-то шутник окрестил домами. Правда, то и дело попадались древние руины, часть из которых была встроена в стены домов. Наверняка, наследие византийцев, которые строили на века. Но встречались и новые постройки: в них чередовались слои темного и светлого камня. В общем, худо-бедно дорогу назад я запомнил.

Наш тур по злачным подворотням завершился в каком-то дворе, загроможденным сараюшками-скворечниками. Один из них Никос открыл и пригласил меня внутрь.

— Подожди меня здесь, я скоро.

Он прикрыл дверь за собой, быстро выбежав во двор, но я приник к щели в дощатой стене и успел разглядеть, как торговец скрылся в единственном подъезде. Вскоре на втором этаже, за окном, прикрытым решётчатой ставней, загорелся свет от свечи или масляного фонаря. Я внимательно наблюдал, оставив на потом изучение убранства сарая. Вряд ли меня там ждало что-то хорошее, явно не Ритц-Карлтон.

Скоро Никос снова выскочил во двор, придерживая рукой какой-то рулон. Я распахнул дверь ему навстречу.

— Вот тебе рогожа подстелить. Устраивайся, отдыхай. Утром решим, как быть дальше. А я спать. Устал сегодня, ни одного клиента – такое ожидание выматывает хуже всего.

Он снова удалился в дом, я же продолжил свое наблюдение. Происходящее мне не нравилось все больше и больше. Почему он не пригласил меня к себе в комнату, если так печется о моей судьбе? Уверен, ночка мне предстоит веселой.

Огляделся. Деревянная будка вряд ли использовалась как спальное место. Что-то темнит мой «благодетель». У задней стены сложены напиленные дубовые и сосновые сучья, наверное, для обогрева и для готовки. Пол земляной, присыпанный высохшей за зиму кукурузной соломой. Ширина сарая не больше двух метров, так что постель соорудить не трудно. Но у меня другие планы.

Как я и предполагал, через короткое время Никос снова выскочил из дома, но направился не ко мне, а на улицу. Теперь стоит подготовить сцену для игры по моему сценарию, где ставкой может стать моя жизнь.

Первым делом я развернул рулон с рогожей. Оттуда выпал скрученный кусок кожи в форме круга, неожиданно хорошей ручной выделки, примерно метрового диаметра. Понятно: солому сбить в подобие постели, прикрыть мягкой кожаной подстилкой, рогожкой укрыться – средневековый сервис во плоти. Спи, моя радость, усни… И придет серенький волчок, и укусит за бочок.

Я скатал и связал обратно кожаный круг, подсунув для объема немного соломы, и пристроил его на сдвинутые кукурузные стебли словно тело спящего. Из той же соломы смастерил шар-голову, из сучьев в поленнице выбрал те, что покривее – это будут ноги моей дьявольской куклы. Все сложил вместе, прикрыл рогожей, отошёл к двери, чтобы оценить реалистичность, снова поправил. Теперь пора вооружиться.

Я размотал свою пародию на чалму, разорвал ее на две равные половины и обмотал плотно кулаки: не хватало еще выбить костяшки, если придется драться. Нашел самый крепкий дубовый сук сантиметров сорок длинной и прислонил его к стене у двери. За всеми этими хлопотами я не заметил, как вернулся Никос.

— Коста, Коста! Я тебе воды принес, — дверь приоткрылась, и чья-то рука – николашкина, понятное дело – выставила у порога кувшин с водой.

«Терзают меня смутные подозрения, что водица та – непростая, с маковым молочком. Выпьешь – и козлёночком станешь, спящим беспробудно. Так что пить не стану, воздержусь», — подумал я и тихонько всхрапнул. Никоса мой актерский бенефис, по-видимому, удовлетворил. Он прикрыл осторожно дверь и удалился.

Теперь нужно хотя бы пару часов поспать. Потом, чувствовал я, будет не до того. Но прежде захотелось разобраться в паре вопросов. Вернее, в паре самых насущных, ибо общий список вопросов нарастал как снежный ком.

В принципе, оба связаны между собой.

Итак, первый. Как я в огромном мегаполисе умудрился прибежать именно туда, где смог найти первые ответы о Варвакисе? И второй. Почему Никос мне так подозрителен?

В голову приходят также два ответа. Или здесь замешано божественное вмешательство. Или на меня действует сознание – быть может, постсознание, остатки воспоминаний, отпечатки, слепки, закладки, все что угодно – или память, каким-то чудом сохранившиеся в теле Варвакиса. Я – реципиент, он – донор, должна быть какая-то связь. Мне остается лишь гадать.

Я не заметил, как задремал, прокидывая варианты вопросов и ответов. Разбудил меня тихий скрип двери моего сарая. В лунном свет блеснула сталь широкого кривого ножа, похожего на здоровенный рыболовный крючок.

[1] Монетная система Османской Империи при Махмуде II испытывала сильное влияние политического кризиса. Разменная монета (медная) пар имела номинал в 1, 5, 10, 20 и 40. 40 пар составляли 1 куруш (пиастр), который в свою очередь имел номинал в 0.5, 1, 2, 5, 10 и 20 и чеканился из серебра. Монеты номиналом в 25, 50, 100, 250 и 500 чеканились из золота (данные взяты из словаря Брокгауза и Ефрона). Авторы не уверены, что термин «билонная» уже употреблялся, но смысл его скоро до Косты дойдет.

[2] Распространенное среди населения Грузии и Армении ругательство, которое Г. Данелия и Р. Габриадзе превратили в «чатланина» в фильме «Кин-дза-дза». «Мараз, гётверан» – тоже ругательства, но тюркские и к комедии отношения не имеют.

Глава 3. Неверность единоверцев.

Невысокая темная фигура скользнула к моей ловушке на соломе. За ней вторая, повыше и шире в плечах. Черная, будто натуральный черт, как его малюют кузнецы с хуторов близ Диканьки, с прикрытой чем-то бесформенным головой.

Я встал, подхватывая свою дубинку. Размахнуться палкой не позволяло тесное пространство. Поэтому, не особо мудрствуя, перехватил дубовый сук в середине и со всей дури приложил вторженца где-то в районе уха. Чертов ассасин безмолвно повалился вбок, крепко приложившись о дощатую боковую стенку, а затем стёк по ней на пол. Замер без движения.

Первый вошедший слегка присел перед моей куклой, практически одновременно с моим сокрушительным «приветом», и с размаху вонзил свой нож в мою куклу. Его оружие – кажется, подобные называют «ханджар», ими все сувенирные лавки забиты в Салониках – благополучно застряло в плотном кожаном рулоне. Но он даже не попытался его вытащить. Стремительно развернувшись, он упал на тело напарника у своих ног с криком:

— Брат, брат!

Я прижал свою дубинку в районе его шеи:

— Замри, чатлах, и не шевелись – в миг твою тупую башку снесу!

— Что ты наделал?! – тихо возопил этот неудачник, обнимая напарника и всхлипывая. Я с огромным удивлением понял: судя по голосу и фигуре, передо мной юнец, только-только сбривший первые усы. – Ты за это ответишь! Если ты его убил, тебе не сносить головы. Мы – из стражи Патриарха!

— Да хоть султана! Руки назад протяни, иначе брату твоему не помогу, и сам к нему присоединишься – как покойник.

Этот дурачок безропотно сложил руки за спиной, успев, похоже, убедиться, что подельник дышит. Я быстро скинул тряпку с левой руки, скрутил ее наподобие жгута. Отложил не без опасений свою дубинку в сторону, постарался связать руки нападавшему. Потом тряпкой с правой руки проделал аналогичное со вторым. Поднапрягшись, я привалил обоих к стене. Грозно цыкнул на мальчишку, пытавшегося что-то сказать.

Подхватил уцелевший у двери кувшин, сдернул с головы потерявшего сознание «брата» что-то вроде монашеского куколя с вышитыми крестами и полил на него водой. Даже попытался немного влить в неплотно сжатые губы. Пострадавший монах что-то попытался промычать, пуская пузыри.

— Не надо, не надо, – запричитал юнец.

— Что в кувшине, отрава?

— Нет, сонное зелье.

Я хмыкнул, довольный своей предусмотрительностью.

— Заснуть – не сдохнуть. Кто вы такие?

— Мы из стражи Патриарха, — уверил меня юный капитан очевидность.

— Забавная у Всесвятейшества Константинопольского охрана. Или вы по мокрым делам, в смысле, по убиению православных?

— Какой из тебя христианин, коль ты греков с турками равняешь?

Вот и вторая, после кувшина, ласточка связи этих лузеров с Николкой-чатлахом.

— Не тебе, поганец, судить. Я турок больше прирезал, чем ты за сиську подержался, – решил я для поднятия авторитета прихвастнуть предполагаемыми подвигами Варвакиса. – Помолчи пока. Заговоришь, лишь когда спрошу, не то пипирку отчекрыжу.

Я вернулся к моей кукле и с трудом вытащил ханджар. Потом обыскал пол. Нашел дубинку, похожую на мою, только поровнее и поувесистее. Не ей ли утром угостили Варвакиса?

— Эй, ты, отрыжка богословия, вы что ли на меня напали ранее?

Монашек, как и брат (не поймешь, родной или во Христе), обряженный – я в монастырских одежах плохо разбирался – в черную рясу или подрясник, промычал что-то отрицательное.