Полная версия
— Фёдор? — спросил Тарас.
— Пока проректор.
— Почему ты похож на меня?
— Наследственное недоразумение.
Фёдор знал тайные выходы академии, потому что сам их построит через двадцать пять лет. Он провёл героев через служебный люк, библиотеку запрещённых фамилий и кабинет, где хранились отговорки студентов.
— Почему академию украли? — спросила Лада.
— Порфирий хочет провести Великое распределение. Каждый ребёнок получит наиболее подходящих родителей. Старые семьи аннулируют.
— Когда?
— На выпускном экзамене. Через два часа.
Они добрались до ректорского кабинета. За столом сидела взрослая Софья Кунилина. Она была похожа на Веру, смотрела как Эраст и держала чашку с надписью: «Ректор тоже человек, но расписание против».
Эраст остановился.
— Ты моя дочь?
— В одном из устойчивых будущих.
— Почему академия допускает распределение?
Софья показала цепь на запястье. Второй конец уходил в стену.
— Потому что Порфирий связал меня с уставом. Пока академия существует, я обязана исполнять её правила.
— Тогда закроем академию, — сказал Тарас.
— Нельзя, — возразил Эраст.
— Почему?
— Я впервые увидел дочь взрослой. Хочу хотя бы узнать расписание приёма.
Софья улыбнулась.
— Папа, начни с того, что перестань спасать здание вместо людей.
Глава восемьдесят шестая
Студент Номер Первый получает имя
Студент Номер Первый сторожил зал распределения.
Он не знал своего имени, родителей и возраста. Порфирий создал его как образцового выпускника: без происхождения, травм и наследственных привычек.
— Пропуск, — сказал он.
Семён Парамонович показал главный ключ.
— Это не пропуск.
— Зато открывает.
— Меня нельзя открыть.
Дверина подошла к юноше. Лица у неё не было, но все двери на нём отразились.
— В каждом человеке есть вход, — сказала она.
— Куда?
— К тем, кого он ещё не выбрал.
Она коснулась его груди. Появилась маленькая дверца без ручки.
— Я пустой, — сказал студент.
— Пустое тоже имеет сторону, с которой ждут.
Из-за двери послышался женский голос:
— Егор!
Юноша вздрогнул.
— Кто это?
— Женщина, которая однажды найдёт тебя у ворот академии, — ответила взрослая Софья. — Она не станет идеальной матерью. Зато принесёт шарф и три дня будет бояться спросить, хочешь ли ты войти.
— Я захочу?
— На четвёртый день.
Студент Номер Первый открыл дверцу изнутри.
У него появилась тень.
— Меня зовут Егор, — сказал он.
Потом снял с пояса ключи от зала.
— И я больше не первый номер.
— Какой? — спросил Тарас.
— Никакой.
— Поздравляю. Лучшее число для человека.
Егор освободил Софью от цепи устава. Академия перевернулась обратно.
До Великого распределения оставался час.
Глава восемьдесят седьмая
Великий конкурс родителей
В зале собрались дети из сотен будущих миров.
Перед каждым висел список кандидатов в родители с оценками: доход, терпение, здоровье, жилплощадь, чувство юмора и вероятность не сказать «я в твоём возрасте».
Последний показатель был низким у всех.
Порфирий Отчуждённый вышел на сцену.
— Сегодня вы освободитесь от случайности происхождения!
— А можно оставить своих? — спросила девочка из первого ряда.
— Только если они лучшие.
— Для кого?
— Для системы.
Антонина Ладовна поднялась на сцену.
— А если ребёнок выберет плохих родителей?
— Выбор будет исправлен.
— Тогда это не выбор.
Порфирий вызвал первую семью. Мальчику предложили обменять бедную, уставшую мать на состоятельную пару с высоким рейтингом.
— Новые родители обеспечат тебе будущее, — сказал профессор.
— А маме кто обеспечит меня? — спросил мальчик.
Система не нашла ответа.
Второй девочке предложили отца, который никогда не ошибался.
— Он умеет просить прощения?
— Ему незачем.
— Тогда не подходит.
Дети начали задавать вопросы. Умеют ли кандидаты слушать? Останутся ли рядом после плохой оценки? Можно ли с ними молчать? Будут ли они любить человека, который не оправдал план?
Рейтинг задымился.
Тарас посмотрел на свой результат. Он занимал последнее место почти по всем показателям, но первое — по вероятности вернуться после побега.
— Неплохая система, — сказал он.
— Она уже горит, — заметила Мира.
— Поэтому и неплохая.
Порфирий поднял руку.
— Дети не способны оценить собственные интересы!
Из Мириного будущего Фёдор крикнул:
— Зато взрослые отлично оценивают чужие.
Глава восемьдесят восьмая
Профессор, который выбрал себе сиротство
Порфирий запустил Великое распределение вручную.
Над залом появились тысячи нитей. Они отрывались от старых семей и тянулись к новым, более подходящим.
Антонина Ладовна схватила нить Веры. Мира удержала свою. Эраст и Тарас вцепились в будущие связи с детьми. Круг держал сразу несколько и впервые не пытался их обнулить.
— Отпустите! — приказал Порфирий. — Привязанность мешает улучшению!
— Улучшайте мебель, — ответила Антонина. — Людей сначала спросите.
Дверина открывала в нитях двери. За каждой показывалась настоящая история семьи: не рейтинг, а ночные разговоры, обиды, суп, возвращения и смешные фотографии.
Нити отказывались переходить.
Тогда взрослая Софья подошла к Порфирию.
— Покажите вашу дверь.
— У меня нет семьи.
— Почему?
— Я отказался от неё.
Егор открыл маленькую дверцу в груди профессора. За ней сидели старик и старуха. На столе стояла третья чашка, покрытая пылью.
— Они были недостаточно хороши, — прошептал Порфирий.
— Для кого? — спросила Софья.
— Для меня.
— Или для профессора, которым вы хотели стать?
Порфирий увидел себя мальчиком: он стыдился отцовских сапог, материнской неграмотности и маленького дома. Ушёл учиться, сменил фамилию и объявил происхождение ошибкой.
— Я выбрал сиротство, — сказал он.
— Это было ваше право, — ответила Антонина Ладовна. — Но нельзя заставлять всех подтверждать ваш выбор.
Профессор отпустил нити.
Великий рейтинг рассыпался.
На его месте осталась одна строка:
СЕМЬЯ НЕ ЛУЧШАЯ. СЕМЬЯ — КОНКРЕТНАЯ.
Глава восемьдесят девятая
Выпускной без диплома совершенства
Академию вернули на прежнее место.
Устав переписали. Теперь здесь не выбирали идеальных родственников, а учили разговаривать с теми, кто уже оказался рядом или пришёл позже.
Факультет правильных пап переименовали в кафедру отцовских сомнений. Кафедра материнства отказалась от оценок. На факультете бабушек экзамены отменили как заведомо неравные.
— Почему? — спросил Эраст.
— Ни один экзаменатор не выдерживает апелляцию, — объяснила Софья.
Порфирий Отчуждённый остался преподавать историю ошибочных измерений. Клавдия Сравнительная сломала последнюю линейку и впервые назвала собственного сына просто хорошим, не добавляя «но соседский».
Егор получил студенческий билет на имя Егор Будущий. В графе «родители» оставили свободное место для женщины с шарфом.
Дверина стала хранительницей входов. Семён Парамонович подарил ей копию главного ключа.
— Он открывает всё? — спросила она.
— Нет. Только то, что согласно открыться.
— Тогда это не ключ.
— Повзрослеешь — поймёшь.
— Я дверь. Мы взрослеем петлями.
Софья вручила родителям два диплома без оценок.
Эраст прочитал:
«Допущен к отцовству с правом ошибаться и обязанностью признавать ошибки».
У Тараса было написано:
«Допущен условно. Условие: не терять ребёнка на ярмарке».
— Почему опять ярмарка?
— Семейная память, — сказала Лада.
Фёдор вернулся в своё нерождённое время. Перед уходом он обнял Миру и Тараса.
— Увидимся через пять месяцев.
— Ты же был десятилетним, — сказал Тарас.
— Это служебный возраст.
Взрослая Софья поцеловала Веру и Эраста.
— Не пытайтесь вырастить меня такой.
— Почему? — спросил Эраст.
— Тогда я стану другой. И это тоже будет хорошо.
Глава девяностая
Экзамен, назначенный тёще
Перед возвращением ректор Софья созвала семейный совет.
— Академию украли не случайно. Кто-то проверял, насколько легко мы отдадим право выбирать родство.
— Кто? — спросила Полина.
Софья положила на стол запечатанный билет.
На нём стоял знак Родоначальницы — женщина, нарисованная одной непрерывной линией.
— Родоначальница исчезла после дела об отчествах, — сказал Эраст.
— Она не исчезла. Она вернулась туда, откуда начинаются все родословные.
Антонина Ладовна вскрыла билет.
Внутри было три вопроса:
«Кого вы назовёте семьёй, если никто не помнит родства?»
«Отпустите ли ребёнка, который выбрал мир без вас?»
«Согласитесь ли перестать быть матерью, чтобы ваши дети остались собой?»
Внизу стояла дата экзамена: сегодня.
— Кто сдаёт? — спросил Тарас.
Все посмотрели на Антонину Ладовну.
— Я не готовилась, — сказала она.
Мироздание содрогнулось от уважения к редкому признанию.
Дверина открыла последнюю дверь. За ней не было ни света, ни тьмы — только бесконечный зал с пустыми семейными фотографиями.
В центре сидела Родоначальница.
— Входите, Антонина, — сказала она. — Вы слишком хорошо научились собирать семью. Теперь посмотрим, умеете ли вы её отпустить.
Вера шагнула следом за матерью.
Дверь не пропустила.
Мира попыталась выбить её ногой. Нога прошла, Мира — нет.
— Экзамен индивидуальный, — сказала Дверина.
Антонина Ладовна сняла одну туфлю и отдала Вере.
— Если не вернусь, никому не отдавай.
— А вторую?
— Второй буду списывать.
Она вошла.
Дверь закрылась.
На пустых фотографиях начали исчезать лица её детей.
Часть десятая. Последний экзамен Антонины Ладовны
Глава девяносто первая
Зал забытых лиц
Дверь закрылась за Антониной Ладовной без звука.
В бесконечном зале висели семейные фотографии. Лица на них исчезали по одному: сначала Круг, потом Марек и Аделаида, затем Мира, Вера, Варвара, Евпраксия и обе Аглаи.
Последними пропали Эраст и Тарас.
— Зятьёв можно было оставить, — сказала Антонина. — Их не жалко.
Родоначальница сидела за столом, вырезанным из первого семейного дерева. Перед ней лежали три пустых листа.
— Первый вопрос, — произнесла она. — Кого вы назовёте семьёй, если никто не помнит родства?
— Тех, кто мой.
— Это круговой ответ.
— Семья вообще ходит кругами. Особенно когда ищет виноватого.
Родоначальница коснулась фотографии.
Антонина забыла имя Веры.
На следующей фотографии исчезла Мира — не лицо, а само воспоминание о том, что у Антонины была дочь с таким характером.
Потом пропали остальные.
Антонина оглянулась. Она знала, что пришла ради кого-то, но не помнила ради кого.
— Теперь отвечайте, — сказала Родоначальница.
В зал вошли незнакомцы: строгий мужчина, второй мужчина с виноватой улыбкой, две женщины, молодая девушка в платье из дверей, мальчик в белой колыбели и козёл.
Козёл подошёл первым и попытался съесть экзаменационный лист.
— Этого знаю, — сказала Антонина. — Неприятность.
— Кто мы? — спросила Вера.
Антонина посмотрела на неё.
Сердце не подсказало имени. Память молчала. Но женщина стояла слишком близко и слишком старалась не заплакать.
— Не знаю, — честно сказала Антонина. — Но если тебе плохо, я останусь.
На первом листе появился ответ:
СЕМЬЯ — ЭТО ТЕ, С КЕМ ОСТАЮТСЯ, ДАЖЕ КОГДА ОБЪЯСНЕНИЕ ПОТЕРЯНО.
Родоначальница нахмурилась.
— Вы угадали.
— Я не угадывала.
— Тем хуже для экзамена.
Глава девяносто вторая
Женщина без семи отчеств
После первого ответа у Антонины исчезли отчества.
Семь золотых нитей вышли из её имени и легли на стол.
— Варваровна, Евпраксиевна, две Аглаевны, Вериновна, Мириновна и Ладовна, — перечислила Родоначальница. — Каждое доказывало связь. Теперь вы просто Антонина.
— Марковну оставьте.
— Марковна была первой условностью.
— Она была удобной.
Имя на платье Антонины сократилось до одной буквы «А».
— Чувствуете себя меньше? — спросила Родоначальница.
— Легче представляться.
В зал вошла женщина с корзиной пирогов. Антонина не узнала Варвару Тихоновну, но взяла пирог и сразу обнаружила, что начинка недостаточно посолена.
— Ты всегда так говорила, — прошептала Варвара.
— Значит, я была права давно.
Следом появилась Евпраксия Львовна и молча поправила Антонине воротник.
— Не люблю, когда меня трогают без спроса, — сказала Антонина.
— И это не изменилось.
Две Аглаи начали спорить, которая из них имеет право обнять незнакомую женщину первой.
Антонина посмотрела на них и неожиданно улыбнулась.
— Вас я не помню. Но устала заранее.
Память не вернулась. Зато рядом с буквой «А» появились четыре маленькие точки — следы людей, которые знали её раньше имени.
— Родство держится не только в том, кого помнят, — сказала Родоначальница. — Оно держится и в том, как человек привык быть рядом.
— Тогда зачем вы всё стираете?
— Проверяю, не перепутали ли вы привычку с любовью.
— А вы не перепутали экзамен с издевательством?
Родоначальница впервые улыбнулась.
— Этот вопрос обычно задают на последней странице.
— Я всегда предпочитала досрочно.
Глава девяносто третья
Мир, в котором дочь счастлива без матери
Второй вопрос открылся дверью.
За ней находился солнечный город. По улице шла Мира — старше, спокойнее и без единого оружия на поясе. Рядом с ней был Фёдор, уже взрослый, и человек, которого Антонина не знала.
Они смеялись.
Антонины в этом мире не существовало.
— Ваша дочь выбрала жизнь, в которой никогда с вами не встретилась, — сказала Родоначальница. — Она счастлива. Позволите ей остаться?
Антонина не помнила, что Мира её дочь. Но слово «дочь» вернуло боль быстрее памяти.
— Почему она выбрала этот мир?
— Здесь ей не пришлось всю жизнь доказывать, что она имеет право спорить с вами.
Антонина подошла к двери.
Мира не видела её. Она прошла совсем рядом и не вздрогнула.
— Можно поговорить?
— Тогда она вспомнит и мир исчезнет.
— Можно оставить записку?
— Любая связь станет началом возврата.
Антонина долго смотрела вслед женщине, которая была счастливой без неё.
— Оставьте.
— Вы уверены?
— Нет.
— Тогда почему?
— Потому что уверенность матери не должна быть важнее жизни ребёнка.
Дверь начала закрываться.
Антонина подняла руку, будто хотела удержать.
Мира на другой стороне остановилась. Не обернулась, только на мгновение прижала ладонь к сердцу.
Потом пошла дальше.
Дверь исчезла.
На втором листе появилась строка:
ОТПУСТИТЬ — НЕ ЗНАЧИТ ПЕРЕСТАТЬ ЖДАТЬ СВЕТА В ЧУЖОМ ОКНЕ.
Антонина вытерла глаза.
— Следующий вопрос задавайте быстрее.
— Почему?
— Пока я добрая. Это бывает недолго.
Глава девяносто четвёртая
Родственники учатся не вмешиваться
Снаружи экзаменационной двери прошло три дня.
Внутри — несколько лет.
Эраст изучил дверь и пришёл к выводу, что открыть её можно только изнутри. Тарас изучил окно и пришёл к выводу, что оно нарисовано. Мира попыталась выбить стену. Стена поблагодарила за массаж.
— Нужно ждать, — сказала Вера.
— Это бездействие, — возразил Эраст.
— Нет. Это действие без контроля результата.
Эрасту стало физически неприятно.
Семён Парамонович приложил главный ключ к двери.
— Я могу открыть проход, но тогда экзамен будет провален.
— А если ей нужна помощь? — спросила Мира.
— Тогда она должна попросить.
— Мама не просит.
— Это её недостаток, а не наше разрешение нарушать границы, — сказала Вера.
Семья расположилась у двери. Варвара Тихоновна готовила. Евпраксия Львовна считала время. Две Аглаи спорили шёпотом. Костя завершал слишком долгие паузы плачем. Дверина сидела рядом с Семёном и училась оставаться закрытой.
— Двери для того, чтобы открываться, — сказала она.
— Иногда дверь охраняет право человека побыть одному, — ответил Семён.
— А если за ней опасно?
— Тогда остаются рядом.
Полинин блокнот написал:
НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ — НЕ ЗНАЧИТ УЙТИ.
Тарас поставил перед дверью вторую туфлю Антонины.
— Она взяла её с собой, — сказала Вера.
— Это запасная.
— Откуда?
— Не спрашивай. У тёщи должно оставаться стратегическое преимущество.
Дверь не открылась.
Но туфля медленно исчезла внутрь.
Глава девяносто пятая
Перестать быть матерью
Третий вопрос оказался самым коротким.
— Согласитесь ли перестать быть матерью, чтобы ваши дети остались собой? — спросила Родоначальница.
Перед Антониной появились Вера, Мира, Аделаида и Марек. Они стояли неподвижно, связанные золотыми нитями с её руками.
Каждый раз, когда Антонина думала «я лучше знаю», нити затягивались.
Когда вспоминала «я же мать», дети становились меньше.
— Чтобы освободить их, откажитесь от материнства, — сказала Родоначальница.
— Совсем?
— Имя «мать» исчезнет из всех миров. Они не будут помнить, что когда-то принадлежали вам.
— Они мне не принадлежали.
— Вы часто вели себя иначе.
Антонина не спорила.
Она подошла к Вере и развязала первую нить.
— Я больше не основание твоих решений.
К Мире:
— Я больше не судья твоего характера.
К Аделаиде:
— Я больше не обязана понимать, как ты появилась.
К Мареку:
— Я больше не буду любить тебя за потерянные годы сильнее, чем за сегодняшний день.
Нити упали.
Слово «мать» исчезло из зала.
Дети ожили. Они посмотрели на Антонину как на незнакомую женщину.
— Кто вы? — спросила Вера.
Антонина хотела ответить.
Не смогла.
Тогда протянула Вере туфлю, которую дверь пропустила снаружи.
— Не знаю. Но, кажется, это ваше.
Вера взяла туфлю и заплакала.
Слово «мать» не вернулось.
Вместо него появилось другое:
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БЫЛ РЯДОМ С НАЧАЛА И НЕ ТРЕБУЕТ ЗА ЭТО ВЛАСТИ.
— Слишком длинно, — сказала Антонина.
— Поэтому люди и придумали короткое слово, — ответила Родоначальница.
Глава девяносто шестая
Родоначальница рассказывает, чья она дочь
Экзамен был сдан.
Дверь не открылась.
— У нас проблема, — сказала Родоначальница.
— У вас. Я отвечала честно.
— Именно поэтому.
Она сняла венец из корней. Под ним оказалось молодое лицо, похожее одновременно на Софью, Ладу и Дверину.
— Меня зовут Начала, — сказала она. — Я первая дочь Порядка и Случайности.
— Они говорили, что первым ребёнком был механизм конца света.
— После меня они боялись называть созданное ребёнком.
Начала появилась до времени, когда родство получило имена. Порядок считал её своим творением. Случайность — удачным совпадением. Они спорили так долго, что дочь выросла между ними и стала хранительницей всех происхождений.
— Вы заставляете других выбирать родство, потому что ваше не выбрали? — спросила Антонина.
— Я не заставляю. Я проверяю.
— Это то же самое, только с мебелью и печатью.
Начала посмотрела на пустые фотографии.
— Родословные умирают. Люди всё чаще видят в семье либо обязанность, либо случайность. Мне нужен преемник, который докажет третье.
— Вы выбрали меня?
— Вы собрали семью из крови, решений, ошибок, будущего и одного шкафа. Подходящих кандидатов немного.
— Я отказываюсь.
— Вы ещё не слышали условий.
— Если должность предлагают после экзамена с потерей памяти, условия обычно написаны мелким шрифтом.
Начала протянула венец.
— Станьте новой Родоначальницей. Каждая семья во всех мирах будет проходить через вас.
Антонина отступила.
— А моя?
— Вы перестанете принадлежать одной семье.
— Тогда вы выбрали не ту женщину.
Глава девяносто седьмая
Семья, которая забыла тёщу
Снаружи все забыли Антонину.
Вера держала в руках туфлю и не понимала, кому она принадлежит. Мира чувствовала ярость без адреса. Эраст изучал пустое место в документах. Тарас был уверен, что в жизни не хватает человека, который регулярно мешал ему жить, но не мог вспомнить кого.
— Может, кредитор? — предположил он.
— Ты бы радовался, — сказала Мира.
Варвара и Евпраксия смотрели друг на друга как незнакомые женщины, случайно принёсшие еду к одной двери.
Две Аглаи помнили, что спорили из-за кого-то, и продолжали по инерции.
Только Костя не забыл.
— Бабушка там, — сказал он.
— Чья бабушка? — спросил Тарас.
— Моя.
— У конца света есть бабушка?
— Поэтому вы ещё живы.
Костя не был записан в старых родословных. Память Родоначальницы не имела над ним власти.
Дверина тоже помнила: двери запоминают тех, кто уходил через них, даже если мир забывает, откуда.
Они начали восстанавливать Антонину не по имени, а по следам.
На кухне нашёлся список необходимых продуктов на случай конца света. В шкафу — семь свидетельств об отчествах. На стене — вмятина от туфли, спасшей институт во второй части семейной катастрофы.
Полинин блокнот показывал пустые строки, но на каждой странице оставался знакомый нажим: кто-то спорил даже с пророчествами.
— Она была важна, — сказала Вера.
— Судя по ущербу, очень, — ответил Эраст.
Тарас поднял запасную туфлю.
— Не знаю, кто эта женщина. Но предлагаю вернуть до того, как обувь начнёт искать её сама.
Туфля дёрнулась в его руке.
— Уже начала.
Глава девяносто восьмая
Спасение без вторжения
Открыть дверь силой означало провалить экзамен Антонины.
Не открыть означало оставить её без имени и семьи.
— Нужен третий вариант, — сказала Вера.
— Между открыть и не открыть? — спросил Эраст.
— Постучать.
Все постучали по очереди.
Эраст — трижды, ровно.
Тарас — один раз и случайно локтем.
Мира — так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Вера приложила ладонь.
— Мы не помним, кто ты. Но ждём.
Внутри зала Антонина услышала голос.
— Они не имеют права вмешиваться, — сказала Начала.
— Они и не вмешиваются.
— Тогда почему вы улыбаетесь?
— Потому что правильно воспитала.
— Вы отказались быть матерью.
— От власти. Не от гордости.
Костя завершил молчание громким плачем. Дверина открыла не экзаменационный зал, а маленькое окошко между «одна» и «одинокая».
Через него просунулась туфля.
Антонина взяла её.
Память не вернулась, но буква «А» на её платье стала полным именем.
АНТОНИНА.
Потом появились отчества — не как доказательство происхождения, а как подарки тех, кто хотел остаться частью её истории.
Начала посмотрела на венец.
— Если вы уйдёте, родословные продолжат разрушаться.
— Тогда перестаньте держать их одна.
— Кто будет хранить начала?
— Те, кто приходит после.
Снаружи Софья и Фёдор одновременно толкнулись в животах матерей.
Пустые фотографии начали заполняться новыми лицами.
Глава девяносто девятая
Отставка первой дочери мироздания
Начала сняла венец.
Зал задрожал. Семейные деревья во всех мирах остались без единого корня. На мгновение каждый человек почувствовал себя первым и последним.
— Теперь всё распадётся, — сказала она.
— Или научится держаться без надзирателя, — ответила Антонина.
Венец разделили на миллионы маленьких ветвей. Дверина открыла двери в каждый мир. Костя завершил старую власть венца. Софья из будущего подсказала новый устав, а Фёдор добавил к нему аварийный выход.
Каждая семья получила свою ветвь.
Она не доказывала правильность родства. Только напоминала: связь существует, пока её выбирают обе стороны.
Начала стала обычной женщиной.
— Что теперь делать? — спросила она.
— Познакомиться с родителями, — сказала Антонина.
— Они меня не помнят.
— Отлично. Начнёте без старых претензий.
Порядок и Случайность ждали за дверью. Увидев Началу, оба одновременно спросили:
— Кто вы?
Она открыла рот, но Антонина остановила.
— Не спеши объяснять. Сначала посмотри, нравятся ли они тебе.
Случайность предложила чай. Порядок потребовал документ. Начала улыбнулась.
— Похожи на моих.
— Чем? — спросил Порядок.
— Тем, что уже спорят, не зная причины.
Экзаменационная дверь исчезла.
Антонина вернулась к семье.
