Первая любовь со второй попытки

— Мама! — вскочил папа.

— Воды! Откройте окно! — крикнула мама.

— Тонометр где?

— Я… звоню, — тётя Валя уже стояла у телефона. — Алло! «Скорая»? Женщине плохо, похоже, инсульт. Адрес…

— Положите её на бок, — подсказал Виктор Ильич.

Бабушка лежала на полу белая как стена. Я держала её руку. Она была холодная, как стекло. В доме стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. Сирена разрезала двор. Фельдшер вошёл быстрым шагом, щёлкнул фонариком.

— Инсульт. Поехали. Кто со мной?

— Я, — сказала мама.

— Я с вами до ворот, — добавил папа.

Дверь хлопнула. Все вернулись в дом, но радость уже покинула его в этот вечер. Кто-то уносил блюда, кто-то вытирал стол. Митя подошёл, взял меня за руку.

— Оля… — его голос сорвался. — Всё будет хорошо. Слышишь?

— Слышу, — ответила я, не уверенная ни в чём, кроме тепла его рук.

Позже я ещё не раз возвращалась в этот вечер. Вспоминала всё в деталях, в мелочах. Я пыталась уловить, не было ли во всём этом знака. И только потом, через несколько лет, я поняла, что это всё-таки был ещё один знак свыше. Предупреждение, на которое никто не обратил внимания. Никто. А ведь могли бы…

Бабушку положили в больницу, врачи сказали — надолго. Свадьбу, посовещавшись, решили не откладывать. Да и бабушка, как могла, сама на этом настаивала, а дедушка её поддерживал.

Жизнь тем временем текла дальше, и все жили в предвкушении большого праздника. Настоящей свадьбы.

— Чем наша дочь хуже? — возмущался папа, расхаживая по кухне. — Да она у нас лучше всех! Вот и свадьба должна быть лучше всех.

— А кто же спорит с этим, Петя? Конечно, лучше, — вторила ему мама, составляя список гостей.

В этом списке уже было более шестидесяти человек.

— А ты Соловьёвых записала? Хоть и дальние, а всё же родственники, а то узнают и обидятся.

— Записала. А Симоновых с детьми будем приглашать или без? Ой, нам ещё надо будет со сватами меню обсудить, а завтра пойдём в столовую закажем, пока не поздно.

Папа работал на заводе, а при заводе была большая столовая. Арендовали её совсем за копейки, по-родственному. В итоге на нашей свадьбе оказалось сто двадцать человек!

Тот сентябрьский день стал самым радостным в моей жизни на тот момент. Я была такой красивой в свадебном платье, что сама не могла на себя насмотреться, разглядывая себя в зеркале.

— Пап, ты зачем галстук надел на майку?

— А я тренируюсь, — папа повёл плечами.

— Оля, ты как?

— Как на качелях, — сказала я. — То весело, то страшно.

— Страшно — это хорошо, — тётя Валя протянула мне зеркало. — Значит, понимаешь, что жизнь — не кино. Рот открой — помаду поправлю.

В комнате суетились одногруппницы, подготавливая выкуп и боясь не опоздать и вовремя встретить жениха и его свиту.

Во дворе заорали клаксоны. Дети выбежали на крыльцо:

— Идут! Идут!

Митя стоял у ворот с букетом, красный и счастливый, позади — друзья, соседи. Виктор Ильич придерживал под локоток Надежду Павловну, она поправляла воротничок на платье.

— Проход платный! — заявили подруги и раскинули руки.

— Отгадай загадку: «Что у невесты всегда с собой, но жених никогда не найдёт?» — спросил мой брат Саша.

— Что? — улыбнулся Митя.

— Хитрость, — подмигнул Сашка.

— Деньги не беру, беру отжимания. Десять!

— Давай двадцать, — буркнул папа. — Чтобы на всю жизнь запомнил.

Митя отжался, друзья считали в унисон. Он поднялся красный, в испарине, но глаза его сияли. Крики, смех. Я стояла в дверях, и вдруг в этом балагане меня кольнула мысль: а выдержим ли?

В ЗАГСе было волнительно и шумно, пахло цветами. Женщина с красной лентой поверх строгого платья прочитала знакомое:

— В соответствии с законами РСФСР… Сегодня… Внести записи акта о заключении брака…

Митя держал меня за руку — ладонь мокрая. Я покосилась на родителей: папа крепко держал маму за локоть, а она сжимала в руках белый платочек, и губы её тихо шевелились — то ли молилась, то ли шептала что-то своё.

— Согласны ли вы… — спросили, глядя на меня.

— Согласна, — сказала я и услышала, как дрогнул мой голос.

— Согласен, — сказал Митя.

Мы расписались, кольца блеснули в жёлтом свете люстр. Мама, глядя на нас, почему-то заплакала, а папа тихонько её утешал:

— Ну, мать, ты чего это? Смотри, какая у нас дочка-красавица, а ты реветь. А внук или внучка будут ещё красивее! Вот так-то.

«Горько!» — кто-то крикнул громко в зале, но женщина подняла руку:

— На улице, граждане. Порядок!

В коридоре нас догнала Галина Сергеевна — наша преподавательница из колледжа, которая согласилась быть тамадой.

— Оля, — она взяла меня за локоть, — вы так похожи с Митей. Я в первый раз, как его увидела, подумала, что он твой брат, представляешь. Это хороший знак. Держитесь друг за друга, слышишь?

— Слышу, — улыбнулась я. — Спасибо, Галина Сергеевна.

…Стены столовой украшали воздушные шары и плакаты, написанные накануне от руки — гуашью и акварельными красками моими подружками. Сегодня даже смешно представить на свадьбах такие плакаты, а тогда, в начале девяностых, это было очень оригинально. Причём такие плакаты можно было передавать своим знакомым, чтобы им не пришлось тратить время и писать новые.

«Муж и жена — одна сатана», «Муж — голова, жена — шея, куда хочу, туда и поверну», «С милым рай и в шалаше». Дядя Ваня ходил по залу и читал надписи вслух. Вдруг, увидев в окне машину молодожёнов, весело закричал:

— Приехали! Сватья, бери каравай, встречай молодых!

— Дорогие Митя и Оля, мы поздравляем вас с законным браком и благословляем ваш союз, — сказала с натянутой улыбкой Надежда Павловна.

— По старой русской традиции просим отведать наш каравай, — весело произнёс Виктор Ильич. — Да не просто отведать, а проверить, кто же будет в доме хозяином. Кто, как говорится, больше откусит.

Гости радостно поддержали это предложение, наблюдая, как молодые откусывают каравай и солят друг другу в первый и последний раз — тоже по традиции.

— Дорогие наши дети! — поднялся папа. — Слов у меня простых немного, но от сердца: я своей дочери верю. Парню доверяю. И не потому, что он сказал, — потому что вижу, как смотрит. Пьём за то, чтобы не отводили взглядов друг от друга.

— За вас, дорогие! — присоединилась мама.

— Горько! — гаркнул дядя Ваня, и мы целовались под оглушительный счёт — весь зал считал хором.

Галина Сергеевна ходила между столами, как дирижёр.

— А сейчас конкурс: «Кто быстрее почистит картошку», — объявила она. — Молодожёнам пригодится. Митя, Оля — по маленькой. Папы — по большой.

Все смеялись и наблюдали за происходящим. Баян взял «Цыганочку», ноги сами понесли наших пап в пляс.

— Смотри, Оля, — Митя наклонился к уху, — мой отец молодцом.

— Да они оба молодцы, — сказала я и чуть сильнее сжала его руку.

— Следующий конкурс! — не унималась Галина Сергеевна. — «Угадай по руке». Закрываем Мите глаза. Женщины вытягивают руки — муж ищет свою жену.

Митя нащупал мою ладонь сразу. Я была счастлива, и в этот миг подумала: может, и правда главное — узнавать и чувствовать друг друга вслепую.

Свадьба гулялась, как говорится, на широкую ногу. А какая же свадьба без гармониста в то время? А как плясали под баян! Было всё: и веселье до упаду, и гармонист, который к концу вечера уснул в подсобке, и даже небольшая драка — ну какая же свадьба по всем традициям без драки?

Родители Мити, надо сказать, вели себя тоже празднично. Пили, улыбались, даже танцевали. Мне казалось, что они просто приняли ситуацию и смирились с нашим решением.

Но мне это, как потом оказалось, только казалось.

Глава 4. Разбитое сердце.

Первую ночь мы провели у моих. Мама укрыла нас тяжёлым бабушкиным одеялом.

— Спите, детки, устали, — сказала она тихо, притворяя дверь.

На следующий день я собрала вещи, и мы пошли к Митиным родителям. Так было положено: муж ведёт молодую жену в свой дом, к своей семье. Я и не спорила. Главное — Митя, мой любимый, был рядом, и с ребёночком теперь всё будет хорошо.

Но чужая семья жила по другим законам. Свекровь сразу дала понять, кто в доме хозяйка.

В первые дни у свекрови было непросто. Надежда Павловна раскладывала всё по полкам — как в аптеке: «Это — для посуды, это — для пола, это — "не трогай"». Кухню была ее крепость и это чувствовалось.

— Кружки у нас тут стоят, — показывала. — Не путай. Газ береги. Посуду моем сразу. А это — тряпка для стола.

— Поняла, — я кивала.

— Можно я сама суп сварю?

— Суп я сама приготовлю, — отвечала она. — Как Митя любит.

Она могла громко вздохнуть, если я не так ставила чашку, или бросить холодный взгляд, если я задерживалась в ванной. А что оставалось делать восемнадцатилетней девчонке? Только соглашаться и помалкивать.

Но однажды я всё-таки решила всех порадовать, особенно Митю, конечно, и сама, впервые в жизни, испечь беляши. Моя мама это делала часто, и я видела, и иногда даже помогала ей, и решила, что это мне по силам.

Мама даже сама дала мне готовое тесто и фарш:

— Вот и молодец, Оленька. Надо учиться, всё когда-нибудь бывает в первый раз. Главное — не бойся, всё получится.

— Хорошо, мам, спасибо.

Я пришла домой, и пока никого не было дома, принялась за дело. Надела фартук и начала стряпать. Беляши получались красивые, что и говорить. Большую чашку накрыла полотенцем, чтобы не остыли. И пошла в комнату прилечь.

Митя разбудил меня, тихонько тронув за плечо:

— Оля, привет, соня. А мы твои беляши пробуем. Ты молодец, конечно, ты нас очень удивила. Мне понравились. Пойдём вместе чаю выпьем, ты сама-то ела?

— Нет, не ела, тебя ждала.

Я села за стол. Митя налил чай мне и себе. Запах стоял по всему дому просто замечательный. Я откусила беляш и посмотрела на Митю.

— Что-то не так, Оль?

— Митя, так они же сырые! Мясо совсем не прожарилось. А ты нахваливал. Ты обманул меня?

— Оля, а я бы и такие ел, честное слово. Ничего страшного, в следующий раз всё получится. Спасибо, — и чмокнул меня в щёку.

Это позже, когда я рассказала маме об этом, она рассмеялась и сказала, что нужно было жарить на медленном огне, чтобы мясо прожарилось, и тесто не пригорело. Этот случай я запомнила на всю жизнь и до сих пор вспоминаю, когда беляши жарю.

Через неделю почтальон положил конверт в почтовый ящик. Белая бумага с синей печатью.

— Повестка, — сказала Надежда Павловна так же, как говорят «дождик начался».

— На пятнадцатое. Сборный пункт.

Вечером мы сидели за кухонным столом втроём — я, Митя и эта бумага.

— Может, отсрочка? — спросила я. — Мы же… семья, ребёнок…

— Нет, — сказал Митя. — Это не повод для отсрочки. Да и потом всё равно нужно отдать долг родине. Я быстро вернусь.

— Быстро — это когда? — у меня пересохло в горле.

— Два года, — сказал он.

Я знала, что этот момент придёт, но не думала, что так быстро. Я плакала, представляя нашу разлуку, а Митя успокаивал меня так нежно, как только мог:

— Олечка, два года быстро пролетят. Вот увидишь, всё будет хорошо. Ты не плачь, тебе ведь нельзя. Ты что, сына нашего расстраиваешь?

Он всегда был уверен, что будет именно сын.

На проводы пришли самые близкие. Стол накрыли у моих родителей. А утром почти все, кто был на проводах, пришли к военкомату.

На сборном пункте толпа мальчишек с одинаковыми пакетами и одинаковыми глазами. Кто-то шутил, кто-то молчал. Короткие поцелуи, «ну всё», «звоните».

— Митя, ты мне пиши, ладно? Я буду ждать, очень-очень буду, — шептала я, уткнувшись ему в плечо.

— Конечно, буду писать, куда же я денусь.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, Олечка, — тихо повторял Митя, гладил меня по голове и крепко прижимал к себе.

— Призывники — на построение! — прозвучал суровый мужской бас.

Все выстроились в шеренгу. Мне казалось, что мой Митя был самым красивым, несмотря на то, что он, как и все, был совсем лысым.

— По автобусам! — раздалось за спиной.

— Ну, всё — пока! — Митя всех поцеловал и побежал к автобусу.

Мы стояли, пока автобусы не скрылись за поворотом, а я тихонько плакала.

Потянулись дни одиночества. Мне так хотелось, чтобы он был рядом, смотрел, как растёт животик, и радовался происходящим переменам. Из-за моего положения мы с родителями приняли решение перевестись на заочное отделение. Я устроилась работать в детский сад, чтобы как-то отвлечь себя от тоски.

Дни без Мити были унылые и бесконечные. Почти всё время я проводила в нашей комнате у Митиных родителей: читала, мечтала, плакала и ждала писем. А всё своё свободное время я проводила у своих родителей, где мне по-настоящему было хорошо и спокойно.

— Письмо! — громко крикнула Надежда Павловна, входя в квартиру.

Я выскочила в прихожую, чуть не сбила табурет.

— На вот, читай, это тебе, а это мне, — протянула она.

Я взяла письмо, и ладони стали влажными. Я ушла в комнату, открыла — знакомый почерк Мити, крупный, уверенный.

«Привет, моя любимая Оля. У нас зарядка в шесть, каша — как резина, зато хлеб горячий. Холодно, но мы сильные. Сосед по койке — Паша из Кургана, храпит. Письма — это воздух. Пиши каждый день. Я тебя люблю. Целую. Митя».

Митя писал также, что его направили в учебку на полгода очень далеко в Читу, а потом, так как он женат, переведут куда-то поближе к дому.

Я вышла из спальни, чтобы поделиться новостями. Надежда Павловна вслух читала своё письмо:

«…Я стираю носки сам — как ты учила. Командир сказал, что я "шустрый"».

— Молодец, сынок, — сказал Виктор Ильич и шумно высморкался. — Шустрый — это в отца.

Я считала дни до нашей встречи.

Было уже чуть больше шести месяцев беременности. На очередном осмотре в поликлинике врач сказала, что нужно сдать какой-то плановый анализ. Я сдала его и пошла домой, не думая о плохом. Как можно в моём положении думать о плохом?

После обеда мне позвонили на работу и сказали, что нужно срочно прийти в поликлинику. Услышав голос врача у меня сильно забилось сердце.

— Оля, вам нужно прямо сейчас подойти в кабинет. Это срочно, в очереди не ждите.

— А что случилось? К чему такая срочность? — тихо спросила я, чувствуя, как холодеют руки.

— Всё объясню при встрече.

Я молча положила трубку. В тот момент у меня прямо в кабинете сильно заболел живот и спина — наверное, от нервов. Я отпросилась с работы и на ватных ногах пошла в поликлинику. Пришла, села в коридоре, боясь показаться врачу на глаза. Так и сидела минут десять, пока медсестра сама не вышла и не пригласила меня войти.

— Оля, как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо, — ответила я, хотя это была ложь. — А что случилось?

— Оля, давай проходи, ложись на кушетку, я ещё раз тебя осмотрю.

— Так смотрели же до обеда, всё было хорошо...

Я легла на кушетку и почти не дышала. Врач подошла, потрогала живот, как обычно, послушала сердцебиение, помыла руки и сказала: «Вставай, одевайся».

Я встала, оделась, снова села напротив неё.

— У вас в роду были преждевременные роды, выкидыши? Или, может, рождались дети с патологией?

Я не понимала, что происходит. Мне казалось, что я прямо там, в этом кабинете, умру от страха.

— Не-ет... Я не знаю. Может, маму надо спросить?

Врач тяжело вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

— Олечка, понимаешь... Сердце твоего ребеночка остановилось. Анализы показали, что всё очень плохо, и нужно срочно принимать меры.

Из моих глаз просто брызнули слёзы. Сами, как будто кран кто открыл. Всё. Я плохо слышала врача. Она что-то говорила, шевелила губами, но я была как рыба без воды. Мир обрушился, и я быстро падала вниз, куда-то, где темно и холодно.

— Ну-ну, девочка. Давай открывай глазки, что же ты нас так пугаешь? Ну как возьми себя в руки. Так, умница, дыши. Садись ровно и дыши, дыши, сейчас станет лучше.

Медсестра подносила к моему лицу ватку с чем-то резким, отчего я задыхалась и отворачивала голову.

— Ну вот молодец. К сожалению, Оля, малыша уже не спасти. Нам нужно тебя спасать, понимаешь? Я сейчас выпишу направление, завтра утром нужно ехать в город, в больницу. Там тебе сделают всё, что нужно в таких случаях.

Я была белая как стена. Руки и ноги не слушались, мозг отказывался принимать эту информацию.

— Давайте-ка её маме позвоним, я её знаю, — тихо сказала врач медсестре. — Пусть придёт, встретит её, а то ведь и до дома не дойдёт.

Как я оказалась дома — я совсем не помню. Всё происходило со мной как в тумане. Мелькали люди, машины, свет, опять люди. Всё кружилось, появлялось и исчезало одновременно.

Родители приехали и забрали меня, отвезли к себе домой. Мама ответила врачу на какие-то вопросы, слушала её предположения, спрашивала о причинах. Они вместе могли только предполагать причину, но ничего конкретного.

Дома мама напоила меня какими-то каплями, дала горячий сладкий чай, уложила в кровать, укрыла, поцеловала и, заплакав, вышла из комнаты.

Я провалилась в сон — тяжёлый сон, с тяжёлой головой и странными мыслями. Я не понимала, что делать, как быть, как жить дальше. Я даже про Митю не вспомнила в тот момент — думала только о ребёнке, который был во мне, но которого больше не было.

— Нет, нет, нет, не надо... — я без памяти ворочалась во сне и повторяла одни и те же слова.

В какой-то момент я подскочила, села, с глазами, наполненными ужасом. Посмотрела на маму, которая сидела рядом, и тихо произнесла:

— Я поняла. Я всё поняла. Прости меня, мамочка. Я сама во всём виновата.

Мама испугалась и постаралась успокоить:

— Ну что ты, доченька, ни в чём ты не виновата, что ты... Так бывает. Всё будет хорошо, мы рядом.

— Ты не понимаешь, мама! А я сама, я сама убила моего ребёнка! Я только что это поняла, понимаешь?! — у меня началась истерика, я металась по кровати. — Это я... это я всё... Я послушала Митю, он сказал, чтобы я не боялась, что всё будет хорошо, а я ему поверила. Понимаешь? Поверила, я же люблю его, я очень его люблю, мама...

— Что Митя сделал? Я не понимаю, Олечка...

— Он принёс мне порошки... Сказал, что они безвредные, но они помогут избавиться от ребёнка. Я их выпила. Десять штук. Все десять штук, всё как он сказал. А ребеночек остался жить, понимаешь? Я очень обрадовалась, и тогда мы решили уже сказать вам, что я беременная. Прости меня, мама, прости...

В комнату вошёл папа. Медленно. Он выглядел растерянно.

— Доча, ты давай не раскисай. Ну случилось, дело молодое... Что ж ты сразу-то нам не сказала, глупенькая ты наша?

— Я испугалась, простите меня...

Слёзы лились как из ведра. Мама плакала рядом со мной, утешая и успокаивая. Папа молча вышел из комнаты, включил свет на кухне, поставил чайник на плиту и задумался.

Через час мама вышла на кухню — уставшая, с заплаканными глазами. Грустно посмотрела на отца:

— Как же мы с тобой не досмотрели... Горе-то какое... Что же теперь будет?

— Нас испугалась, это ж надо, мать... — печально сказал отец и закурил.

— Пошли спать. Завтра рано вставать, Олечку в город везти.

Утро было туманным. Хотя на улице был ноябрь, туман был в голове такой сильный, что я плохо соображала, что происходит вокруг. Папа старался держаться бодрым, мама была излишне заботливой, хотя по их глазам я видела, что они провели бессонную ночь.

Я подошла к зеркалу и испугалась. На меня смотрела девушка с очень бледным лицом, с потухшим взглядом, с синяками под глазами такими чёрными, словно их кто-то нарисовал. Губы были белые, лицо как будто восковое — неживое. Я молча расчесала волосы, выпила остывший чай, оделась и с мамой вышла во двор. Папа уже разогрел машину, чтобы отвезти нас на вокзал.

Мы ехали на электричке. За окном мелькали деревья — белые, снежные, веточки тоненькие и заледенелые. Как я, — подумала я, — такие же холодные и бесчувственные.

Мама буквально водила меня за руку, боясь, что я оступлюсь и упаду. Странно мы выглядели, наверное, для прохожих: маленькая женщина с заплаканными глазами и высокая, на голову выше мамы, девушка — потерянная и безмолвная.

В первую больницу нас не приняли. Медсестра равнодушно произносила уже в который раз:

— Ещё раз повторяю: мы таких не принимаем. Это не наш профиль. Не понимаю вообще, зачем вас к нам направили.

Я сидела в коридоре уставшая. У меня болел живот и отекли ноги — слишком долго мы искали эту больницу чёрт знает — где, и вот результат. Мама подошла и присела рядом:

— Ты как, Олечка? Нас тут не принимают... Что же делать?

— А вы поезжайте в больницу неотложной скорой помощи, — вдруг сказала другая женщина в белом халате, видимо, слышавшая всё и пожалевшая нас. — Они не могут вам отказать. Там точно примут.

В другую больницу мы приехали уже поздно вечером, почти в восемь. Была пересменка, и нас попросили подождать немного. Мы ждали недолго. Вышла медсестра:

— Здравствуйте. Переоденьте и переобуйте Ольгу, и пусть проходит с вещами. А вам можно ехать домой. Мы сейчас всё оформим, возьмём анализы и отправим в отделение.

Я была настолько уставшей, что не было сил плакать и долго прощаться с мамой. Мама поцеловала меня:

— Доченька, я завтра приеду, приду к тебе, хорошо? Ты не переживай, мы с папой рядом, слышишь?

Я молча кивнула и откинулась на спинку стула. Ныла спина, большой живот мешал ровно сидеть, ноги гудели.

Через какое-то время я оказалась в палате. Там были ещё женщины, которые, как мне показалось, смотрели с жалостью. Но мне было всё равно — кто они, что скажут и что думают. Я молча легла на кровать и сразу же провалилась в сон.

Утром я проснулась от каких-то незнакомых голосов и первое время не могла понять, где нахожусь.

— Так, девочки, меряем температурку и проходим на процедуры.

Я повернулась и увидела медсестру, которая протягивала мне градусник.

— Как вы себя чувствуете?

— Всё хорошо, — почему-то сказала я.

— Я сейчас сделаю вам укольчик, будем вызывать роды и следить за вашим состоянием.

Я кивнула, села на кровать, поставила градусник.

Всё было как в страшном сне. Я бы врагу не пожелала никогда пережить то, что было тогда со мной. После укола, через какое-то время, у меня начались схватки. Я рожаю мёртвого ребёнка, — подумала я. Только бы побыстрее это всё закончилось.

В огромной сорочке, которую мне выдали в больнице, я прошла в родовую. Молча легла на кресло, куда указала медсестра. Мне привязали руки — это я точно помнила — и сделали укол. Наркоз. Последнее, о чём я подумала, и провалилась в темноту.

Я проснулась только на следующее утро от сильного холода. Меня трясло, и я не могла понять от чего. Я была укрыта двумя одеялами, и только потом поняла, что у меня на животе лежит резиновая грелка со льдом — чтобы останавливать кровотечение. Большого живота, с которым я пришла в больницу, не было.

Я стала судорожно стаскивать грелку, бросила её на пол.

Какая-то женщина из палаты крикнула, что я очнулась, и попросила подойти медсестру.

— Ну вот и молодец, выспалась? Ты почти шестнадцать часов проспала, я уже и волноваться начала. Как себя чувствуешь?

Интересно, как могла себя чувствовать девушка, потерявшая ребёнка. Но я сказала:

— Хорошо.

— Ты пока не вставай, тебе нельзя. Судно, если нужно, я подам. Не стесняйся.

К концу дня я понемногу села, даже попыталась встать. Медленно прошла в туалет и опять легла, отвернувшись к стене. Женщины о чём-то все время говорили. Не важно. Все не важно.

В больнице я пробыла семь дней, и меня выписали.

— Ну что ж, сейчас главное — не впадать в депрессию. Всё прошло без осложнений, так что восстановитесь и родите ещё, сколько захотите. А пока поберегите себя и наберитесь сил. Вы молодец, — сказал врач.

Мама встретила меня внизу. Мы обнялись.

— Оленька, ты посиди немного. Я поднимусь к врачу, спрошу, что да как, и приду, и поедем домой, хорошо?

— Да, мам, конечно, посижу.

По дороге мы почти не разговаривали о случившемся. Она рассказывала, как дела у брата, что папа очень ждёт и переживает, ещё о чём-то, что приходило в голову, а я кивала и соглашалась.

За окном электрички снова мелькали те же замёрзшие берёзки с обледенелыми веточками, но мне почему-то показалось, что они другие, как и я – другая.

Папа встретил нас на вокзале, обнял, поцеловал, завёл свой «Москвич» и повёз домой. Как же хорошо было дома! Так уютно, тепло, всё здесь было родное и знакомое. Я поняла, что возвращаться в дом родителей Мити я не буду — во всяком случае, пока Митя не вернётся. А там будет видно.

Родители окружили меня ещё большей заботой и любовью. А что ещё нужно человеку в такие трудные и непростые моменты его жизни?

Странно, но Митина мама не пришла проведать меня в больнице — это понятно, туда не пропускали, да и ехать далеко. Но она не пришла и когда я была уже дома. Неужели ей всё равно, что происходит со мной и с её внуком — и, следовательно, с её сыном?