Ласточки

Да, она права, надо вставать. Гимнастику никто не отменял, и душ тоже. Я выпрыгиваю, сразу принимаясь за упражнения, а Варька комментирует, да так забавно, что я чуть не падаю пару раз просто от смеха. Не пустить её тётя Зина могла, но не стала, видела же вчера, как мы друг к другу, вот и не стала, а Варя мне действительно как сестра.

Она права, надо собираться, ведь меня к десяти на аэродроме ждут. Сегодня мы поедем опять все вместе. До полудня я полетаю, а потом в парк отправимся — гулять и делиться планами. На следующей неделе отнесу, наверное, документы в школу свою, десятый класс заканчивать. Раз тётя Зина говорит, что мне лучше остаться в Москве, значит, так оно и есть — она мудрая, и опыт у неё большой. Папа написал уже бумагу, что он доверяет меня ей, так что проблемы не будет.

Мне не хочется с ним расставаться, но тётя Зина вчера вечером после всего меня убедила. Первые полгода на новом месте мне опять привыкать, а Варя же, и школа, и кто знает… Поэтому действительно следует сделать так, чтобы папа за меня не беспокоился. Правильно будет так, а раз правильно, то нечего сопротивляться и усложнять жизнь. Я же взрослая девушка, а не маленький ребёнок со своим вечным «хочу».

— Готова уже? — улыбается тётя Зина. — Ну-ка, давайте завтракать!

— А давайте! — улыбается Варя, усаживаясь вместе со мной за стол.

Так же, как у меня небо, у неё страсть —возиться с техникой. Очень она любит в моторах ковыряться, с техникой разбираться. Может, именно из-за меня, ведь летать Варвара моя не любит. А вот масло в моторе сменить или свечи проверить — это не оторвёшь. Она даже иногда шутит, что я буду летать, а она на земле ждать станет. В ФЗО она не пошла, зато ученицей на заводе эти два года провела. А как сейчас будет, неизвестно, потому что я вернулась. Наверное, тоже в десятый пойдёт, а там и на завод после школы.

Но это всё мечты, ведь нам надо сначала школу закончить, а потом придумать, куда поступить, чтобы недалеко друг от друга быть. Не хочется мне от неё вдали опять оказаться, да и ей не сильно желается того же, я ведь вижу. Но сейчас у нас плотный завтрак, и в машину бегом, чтобы нас не ждали «наши мужчины», как их называет тётя Зина. Поэтому завтрак я всасываю буквально, но Варька всё равно первее успевает, ну а потом мы скачем по ступенькам, перешучиваясь, пока не оказываемся рядом с машиной дяди Олега, у которого свой водитель есть, ведь он же батальонный комиссар. Причём где именно, знать не обязательно. Есть вопросы, ответы на которые не так нужны.

— Готовы уже? Вот молодцы! — улыбается папка, которого я сразу же обнимаю.

Судя по всему, они с дядей Олегом куда-то уже ездили, только нельзя спрашивать куда. Но машина запылена, значит — за город. Если за город, то, наверное, на испытательный полигон. А если туда, то у папки новые самолёты будут. Интересно, какие? Наверное, секретные какие-нибудь, или опытные, которые в частях потом обкатать надо будет.

— Ну что, молодёжь, садитесь, — приглашает нас дядя Олег, но сам смотрит туда, откуда мы пришли, тётю Зину ждёт.

А нам дважды повторять не нужно. Мы радостно усаживаемся на широкий задний диван. Хромированные части блестят, окно между водителем и салоном закрыто, а вся машина семиместная получается. Удобные кожаные диваны, на которых мы впятером и размещаемся. Вот тётя Зина рядом со мной усаживается, за ней папа с дядей Олегом и автомобиль трогается с места.

Я так хочу в небо, что мне трудно на месте усидеть, а Варя только посмеивается. Тем не менее, до аэродрома доезжаем очень быстро. Мне кажется, что просто мгновенно, несмотря на то, часовая стрелка на часах, вделанных в стенку автомобиля, сдвинулась на деление. Но вот и аэродром, на котором уже готовый «утёнок» стоит.

— Очень хорошо, — кивает мне старший по полётам, стоит мне только доложиться. — Инструктора вы вчера впечатлили, потому полетите в одиночестве. Не боитесь?

— А можно мне тётю Зину с собой взять? — интересуюсь я, сразу же получая разрешение.

— Спасибо тебе, Валя, — произносит тётя Зина, пока мы идём к самолёту. — Очень мне хотелось узнать, какое оно, твоё небо.

— Я покажу! — радостно выкрикиваю я, но в кабину сразу не лезу.

Папа всегда говорит, что пилоты делятся на внимательных и мёртвых. Поэтому я выполняю все пункты инструкции, а вот стоящий рядом с машиной механик только улыбается и кивает на мои вопросы. Закончив, расспрашиваю о запасе топлива, понимая, что мне летать что-то около часа-полутора, ведь пока я гуляла вокруг, время прошло.

— Молодец, девчонка! — искренне говорит мне он, а я улыбаюсь — похвала мне всегда приятна.

И вот мы уже выруливаем, чтобы затем прыгнуть в небо. Оно ждёт меня, а я сегодня ещё и тётю Зину везу, чтобы показать ей небо. Мне ничуть не страшно одной лететь, но при этом я помню, что маневрировать надо осторожно, а не то ей станет плохо и придётся возвращаться. Вот я и лечу так, как будто у меня хрусталь во второй кабине. Тем не менее, удовольствие я получаю, проходя по круговому маршруту, который мне вчера показали.

Пролетая над аэродромом, удивляюсь — взлетает ракета, приказывая срочно на посадку. Что случилось? Я разворачиваю машину, заходя правильно на «Т», а затем, как могу, мягко касаюсь полосы, пробегая по ней. Затем отключаю двигатель, но тишина не наступает — репродуктор что-то громко говорит. Я прислушиваюсь и сначала даже не понимаю, что слышу, но вот потом…

— …Каждый из нас должен требовать от себя и от других дисциплины, организованности, самоотверженности, достойной настоящего советского патриота, чтобы обеспечить все нужды Красной Армии, флота и авиации, чтобы обеспечить победу над врагом. Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, ещё теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.8[7]

Сёстры

«Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключён договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено несмотря на то, что за всё время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей»9[8].

Я сначала хотела куда-то бежать, что-то делать, но затем одумалась — фашисты совершенно точно долго не протянут. Правда, факт того, что они могли долететь аж до Минска и Киева, чтобы бомбить, меня смутил, но я промолчала. Так что каникулы никуда не делись, вот только папа сегодня уезжает, и дядя Олег тоже. Вот мы сидим вместе за столом — провожаем. На аэродроме-то провожать не придётся, нет на военный аэродром нам хода. И тут звонок в дверь.

— Ой… Ты как тут? — я смотрю большими глазами на Варю, что стоит с чемоданом в руке.

— Варенька, здравствуй, — слышу голос тёти Зины. — Что же ты встала, проходи.

И вот тут оказывается, что Варю она к себе взяла. И хотя говорит тётя Зина правильные слова, я понимаю: это из-за меня. Так просто она бы вряд ли решила, ведь Варя ей никто, даже родители незнакомы, а она взяла. Значит, точно из-за меня. Я чувствую огромную благодарность, заливающую меня волной, а потом веду подругу в комнату, чтобы она могла хотя бы оставить чемодан.

— Мама в Ленинград уехала, там санитарный поезд формируется, — объясняет мне Варя, оглядывая комнату. — А папа вчера улетел в Минск, потому что там что-то странное. Я думала, уже одна, но Зинаида Петровна…

— Теперь она и тебе тётя Зина, — улыбаюсь я и обнимаю её. — Так здорово, что мы вместе.

— Я думаю, именно для этого, — кивает Варя, прикрыв на мгновение глаза. — Иди…

— Ты мне как сестра, — я беру её за руку и веду за собой, как когда-то она вела меня.

Неуверенно себя чувствует Варя, хоть и убеждена в нашей очень скорой победе, как и я. Да и мне не по себе, ведь папа улетает, а куда — вообще неизвестно. Секретно, наверное, но он обещает писать! У нас есть ещё несколько минут, чтобы попрощаться. Машина уже у подъезда, а я смотрю на папу, запоминая его. Отчего-то кажется мне, что расстаемся мы надолго, хоть и не может такого быть.

— Валя, на аэродроме тебя ждут хоть каждый день, — говорит мне дядя Олег. — Варвару тоже ждут, но механики. Начнут учить обслуживанию самолёта, так и будете вместе.

— А не заругают, что девчонка летает? — осторожно спрашиваю я.

— Мы кое-что придумали, так что не заругают, — улыбается папа.

— Спасибо! — я радуюсь, ведь что может быть лучше неба?

Понимая, что «наши мужчины» придумали что-то особенное, расспрашивать не спешу. Сама увижу. Тётя Зина работает в госпитале, хотя, как выяснилось, летать умеет. Она в то воскресенье показала мне, что умеет мой «утёнок», отчего я до сих пор под впечатлением. Любопытно, конечно, почему она в госпитале, но расспрашивать не буду, ведь она политработник. Где сказали служить, там и служит, дисциплина — она такая.

— Ну, пора, — произносит папа, вставая, а какая-то сила просто бросает меня к нему.

Я цепляюсь за его форму, вмиг заплакав, ведь одно дело рассуждать о том, чтобы порознь быть, а другое — когда уже пора. И вот я плачу, а он гладит меня, и хотя я сама понимаю, что папка скоро вернется, но удержаться не могу. И тут на мои плечи ложатся руки тёти Зины. Она не отрывает меня от папы, но это её прикосновение позволяет мне прийти в себя. Она молчаливо поддерживает меня, и я… отпускаю папу.

Я смотрю, как он уходит, как затем идёт к машине. А вот потом автомобиль уезжает, и мы плачем уже втроём. Теперь можно, ведь не видит никто. Не очень долго, но можно, потому что папа и дядя Олег уехали, и что с ними будет, кто знает. У меня есть папина фотокарточка. И мамина, конечно, тоже. Теперь только фотокарточки до самого конца войны. Пусть она поскорее закончится…

— Поплакали? — интересуется тётя Зина. — Тогда умылись и вперёд на аэродром. Доберётесь?

— Доберёмся, — уверенно отвечаю я. — А…

— А мне в госпиталь надо, — она будто чувствует, что я сказать хочу. — Встречаемся вечером, ключ не забудь. Хотя нет, сначала пойдёмте-ка со мной.

И она ведёт нас прочь из квартиры. Я не сразу понимаю, куда именно, но потом до меня доходит: домоуправление! Нужно ведь официально зарегистрировать наше место проживания, чтобы не было вопросов у милиции. Ну и школа же будет ещё, да и вообще, порядок должен быть во всём. Так папа говорит.

Я оказываюсь права. Тётя Зина быстро регистрирует и меня, и молчаливую Варю, получает бумагу об этом, и потом уже ведёт нас обратно. Во время всей процедуры я молчу. Во-первых, тётя Зина лучше знает, как правильно, а во-вторых, меня ни о чём не спрашивают. Вот так же, хвостиком следуя за ней, мы возвращаемся обратно.

— Теперь вас тут знают, — объясняет тётя Зина. — Валя не забывает свои документы, Варя берёт комсомольский билет, раз паспортов у вас пока нет. Если что — милиции называть меня. Всё ясно?

— Ясно, — киваю я, отправившись переодеваться.

Может, и неправильно сейчас в форме щеголять, но у меня есть на неё право. С другой стороны, как положено приветствовать надо… Сейчас-то военных в Москве много. Подумав, сворачиваю форму, чтобы взять с собой. Где переодеться на аэродроме, думаю, найду. Варя кивает, занимаясь тем же самым — у неё документов на ношение нет, но нам обеим в штанах проще будет.

— Собрались уже? Молодцы! — хвалит нас тётя Зина. — Топайте в метро.

Добраться до аэродрома можно довольно просто — или электричкой с Ленинградского вокзала, или до станции «Сокол» на метро, а оттуда уже трамвай. Мы с Варей хорошо знаем родной город, ведь обе здесь родились, и хотя помотались с родителями по гарнизонам, но не заблудимся. Именно поэтому проблем и не возникает.

Город живёт мирной жизнью, только военных на улицах больше, но все уверены: войне скоро конец. Мы тоже в этом абсолютно уверены, несмотря на то, что сводка какая-то расплывчатая. И почему-то речь в ней о недопущении перехода государственной границы, а вовсе не о могучем ударе по чужой территории. Папа всегда меня учил думать, именно это заставляет меня сейчас тревожиться. Но сегодня всего-то второй день войны, наверное, это нормально — сначала надо остановить, а потом уже и на чужой территории. Правильно же?

Такое ощущение, что ничего и не случилось. Метро работает, как обычно, трамваи бегают, по улицам спокойно ходят патрули. Так что, наверное, зря я тревожусь, если бы что-то нехорошее было, вряд ли все казались бы такими спокойными. Надо недельку-две подождать, а там и папка вернётся. Разве ж смогут капиталисты противостоять сокрушительной силе Красной Армии?

***

Варя уже занимается с механиками. Техники обслуживают самолёты, и она уже с ними. Я было сунулась, но меня поймал инструктор, отведя к строю курсантов. Здоровенные взрослые парни смотрят на меня с улыбкой, но необидно. Им тоже любопытно, зачем я здесь. Переодетая, в форме своей лётной, я стою смирно там, где поставили. Нужно будет — расскажут, а если просто постоять позвали, то значит, так надо.

— Итак, — с усмешкой поглядывая на курсантов, произносит инструктор, товарищ Орлов, — сейчас товарищ Синичкина покажет бывалым пилотам, как она может летать. Отставить! — злобно рычит он, отчего все подтягиваются. — Прошу, Валентина.

Я киваю и иду к самолёту, к моему уже, «троечке». Номер третий у него на хвосте нарисован, потому и «троечка». Почему рыкнул инструктор, понятно: увидел насмешку в глазах курсантов и пресёк, чтобы не обидели. За это я ему очень благодарна, потому что не реагировать было бы сложно. А пока я надеваю парашют, товарищ Орлов же подводит строй поближе, но внимания на них я больше не обращаю, а провожу предполётные процедуры.

— А чего она гуляет, товарищ инструктор? — интересуется кто-то очень глупый.

— А вот мы спросим, — хмыкает товарищ Орлов. — Что вы сейчас делаете, товарищ Синичкина?

— Провожу предполётный осмотр машины, товарищ инструктор, — спокойно докладываю я. — Во-первых, по инструкции положено, во-вторых, пренебрегать безопасностью может только очень глупый человек.

— Вот так-то, товарищ курсант, — смеётся товарищ инструктор. — Юная совсем девчонка инструкцию знает, а матёрый опытный пилот вдруг нет.

И курсанты смеются, но не надо мной. Но на того, который хотел себя большим над девчонкой показать, я не смотрю. Много чести! Вместо этого спокойно залезаю в самолёт. Провожу предстартовую подготовку, поднимаю руку, показывая, что к старту готова. Хоть и не испытываю я той уверенности, которую продемонстрировать хочу, но сейчас просто нельзя показать, что опыта у меня почти что и нет, ведь меня ждёт небо. Нельзя допустить, чтобы надо мной смеялись. Но запуститься я не успеваю — на крыло инструктор вспрыгивает.

— Валя, я посажу назад тебе курсанта, сделай ему аттракцион, — просит меня товарищ Орлов, на что я киваю, хотя нахожусь в полнейшем удивлении.

Так не бывает. Ладно, на основании лётной книжки меня допустили к полётам, но фактически быть вывозным лётчиком — для этого надо уметь больше. А я максимум что могу — петлю Нестерова сообразить или ещё чего. Но товарищ Орлов, выходит, мне очень доверяет, иначе зачем бы ему так сильно рисковать? А риск тут огромный, значит, верит в меня. Но почему?

— От винта! — кричит техник, и мотор заводится. Впереди ждёт небо, куда я устремляюсь изо всех сил.

Я не смотрю, кого мне посадили, мне это совершенно неважно. Товарищ Орлов приказал вытрясти душу, а это значит, что мне разрешён пилотаж. И вот я набираю высоту, делаю горку, другую, резкий разворот, не забывая дать педаль, затем ещё один, в другую сторону, вхожу в петлю, ухожу в пикирование. Сейчас мне кажется, что действительно нападает кто-то злой на меня, отчего я использую всё, чему меня научили за это время.

— Умница, Синичка, — неожиданно слышу в переговорной трубке женский голос. — Давай на посадку.

— А можно ещё чуть-чуть? — прошу я больше по инерции, понимая, что сзади совсем не курсант сидит.

— Ну полетай ещё, — со смехом отвечает мне незнакомка. — Побудь с небом.

Она понимает меня! Понимает, что лишь в небе я живу по-настоящему! И в благодарность я перестаю крутиться, взлетая повыше, чтобы ощутить это единение с бездонным небом, чтобы насладиться чувством полёта и забыть обо всём. На приборы я, впрочем, поглядываю, поэтому, когда горючее подходит к концу, без напоминания иду на посадку.

Мягко приземлившись, заруливаю на посадку, посмотрев ещё разок на небо. Вылезаю, видя улыбку товарища Орлова. Оглядываюсь — а позади меня стоит в командирской одежде хорошо известная каждому Воронцова. Она летала вместо с самой Фальковой! То есть за замечаниями — это к ней, как к старшей.

— Товарищ Воронцова, — докладываю я, приложив руку к пилотке, сменившей шлем, — полёт закончила. Разрешите получить замечания!

— Молодчина ты, Синичка, — обнимает она меня, называя школьным прозвищем, которое ей знать неоткуда. — Просто умница большая!

— Ну что? — спрашивает её товарищ Орлов, подойдя поближе.

— Талант девочка, буду учить, — твёрдо отвечает она, не выпуская меня из объятий. — Обязательно буду!

— Вот и хорошо, — кивает он, а я пытаюсь прийти в себя.

Ну хоть сказки не случилось, со мной летала инструктор. Настоящий боевой лётчик товарищ Воронцова — и она хочет меня учить летать? Меня? Это чудо просто, ведь учит она обычно курсантов военных школ. Я чего хотела в училище-то? Думала к ней попасть, чтобы научиться летать по-настоящему, ведь о себе я всё знаю.

— А что это значит? — тихо спрашиваю, всё ещё находясь рядом.

— Каждый день я буду учить тебя летать, — объясняет она. — А Таня будет учить твою сестру. И если всё получится не слишком плохо, то вы не расстанетесь.

Я не понимаю, о чём она говорит, но киваю. А затем начинается совершенно непонятная мне суета — какие-то бумаги оформляют, о чём-то спорят, но вот сильно удивлённых курсантов-мужчин я замечаю только тогда, когда они в полуторку грузятся. Они действительно смотрят на меня с удивлением большим, не ожидали, наверное, что девчонка так летать может. И эти их взгляды наполняют меня гордостью.

— Так, — товарищ Воронцова подходит ко мне. — Держи документ, — протягивает мне лист бумаги, на котором что-то написано и печати виднеются. — Вместе с сестрой до сентября с восьми утра здесь.

— Есть, — по уставу отвечаю я, а внутри всё сжимается: неужели она думает, что война затянется?

— В сентябре решим, — коротко заканчивает товарищ инструктор. — Сейчас топаешь к парашютистам. Прыгала когда-нибудь?

— Ещё как! — улыбаюсь я, вспоминая наши прыжки.

— Тогда начинаешь с укладки, а там и к прыжкам. Всё ясно? — товарищ Воронцова ждёт возмущения, но его не будет. Она инструктор, ей виднее.

— Ясно, товарищ инструктор, — стараюсь говорить твёрдо, уверенно. Но на её лице добрая улыбка, и это явно не насмешка. А что тогда?

— Сработаемся! — рубит она, посылая меня жестом, куда сказано.

Инструкторам действительно виднее, а на укладке всегда помощь нужна, так что дело мне знакомое. Я просто ещё немного оглушена всем произошедшим и не знаю, за что хвататься, поэтому просто подчиняюсь требованиям устава. Вот.

Первый раз

«Прямая обязанность каждой комсомольской организации ввести регулярные военно-физические занятия для молодежи. Необходимо, чтобы комсомольские организации активно участвовали в охране наших социалистических предприятий, мостов, железных дорог, линий связи — всего, к чему враг будет пытаться протянуть свою грязную лапу. Всегда надо помнить о том, чему нас учит товарищ Сталин — уметь владеть оружием, уметь в любую минуту грудью встать на защиту своего отечества»10[9].

Школьный комитет комсомола, когда Варя открепляться пришла, в полном удивлении был, конечно. Но бумага, в которой сказано, что мы курсанты, оказала сказочное влияние, поэтому мы теперь приписаны к комсомольской организации лётной школы. И Варя, и я понимаем: эта школа, она временная, но и здесь нас многому научат, а там — кто знает, что нас ждёт.

Неделя войны уже за спиной, а сводки всё ещё туманные очень, и понять из них можно мало. При этом тётя Зина хмурится, когда читает. После школы мы с Варей очень уставшие, но обе довольные очень, ведь мы учимся новому. Вот и сейчас сидим за ужином с тётей Зиной, рассказывая о произошедшем за день, и её слушаем, а вот затем я и задаю свой вопрос.

— Понимаешь, Валюша… — она некоторое время в задумчивости смотрит поверх моей головы, будто сомневаясь, говорить или нет, — о победах кричат громко, а вот о поражениях…

— Значит… — я в неверии поднимаю на неё взгляд и вижу только тоску в глазах этой женщины, не побоявшейся сказать мне. — Я никому не скажу!

— Умница ты, Валя, просто умница, — кивает тётя Зина. — Что у вас слышно?

— У нас через две недели будут ночные полёты, — сообщаю ей. — Так здорово! Я никогда не летала ночью, но товарищ Воронцова говорит, что учиться будем!

— И я с тобой, — вздыхает Варя, ведь идея не спать ночью ей совсем не нравится.

— И ты со мной, — обнимаю я её. — Представь только, летняя ночь, тишина, и ту-у-ут!

— Ага, — кивает она, прикрыв глаза. — Писем нет совсем, и хоть времени немного прошло, а что-то тревожно мне.

— Всем тревожно, девочки, всем, — тётя Зина о чём-то задумывается. — Ну тогда сделаем так: вы когда на аэродроме ночью будете, я в госпитале оставаться стану. А то чего это я одна буду в квартире?

И я понимаю, что ей просто страшно одной оставаться. Хочется остаться, изменить решение, да поздно уже, нас в расписание поставили. Так что недели две так полетаем, а потом опять нормально будем. А там, глядишь, и война закончится, вернётся папка, я в школу отправлюсь, а после неё и в училище. И Варьку на лётное уговорю, а как же! Будем вместе летать…

Мне даже ночью снится, как мы с ней летаем, только почему-то на бомбардировщике, огромном, как автобус. Летим, а вокруг никого, только снежные поля до горизонта, и не видно совсем ничего. Вот такой у меня странный сон… Но утром мы быстро собираемся и, привычно уже чмокнув тётю Зину в щёчку с обеих сторон, уносимся на аэродром. Мы едем в метро, затем в трамвае, а дальше только пешком до самого места, где нас уже ждёт учёба.

Я не задаю вопросов о том, зачем меня так интенсивно учат, да ещё и наравне с другими курсантами. Если товарищ инструктор считает, что так правильно, значит, так оно и есть, меня к этому папа приучил. Есть такое слово «надо», а так как я очень люблю летать, то должна уметь. Так товарищ Воронцова говорит, а кому, как не ей, знать.

— Синичка, иди-ка сюда, — зовёт меня та, о ком я только что думала. — Сейчас полетаешь с товарищем, — показывает на совсем юного парня ничем не примечательной наружности. — Как со мной в первый раз. Поняла?

— Есть! — взвизгиваю я, радостно заулыбавшись, и кидаюсь к самолёту.

Получается, неделю уже я летаю самостоятельно. Обычно со мной инструктор, она меня разным «штукам» учит, но иногда я уже и совсем одна лечу. Кажется, небо радуется мне в любом качестве, а я просто счастлива управлять послушным «утёнком». Интересно, а если на истребителе попробовать, у меня получится? Вот я проверяю самолёт под улыбками техников — они привыкшие уже, а пассажир тем временем залезает в кабину. Я прыгаю на крыло, чтобы сначала проверить его ремень — не дай Маркс, выпадет, ну а оттуда и в кабину залезаю.

Сегодня ветрено. Порывистый ветер, но несильный, лёгкий очень, а на высоте его, скорее всего, и вовсе нет, но пассажир этого не знает. Вот он какой бледненький, не доверяет молоденькой девчонке. Другие курсанты, которые уже видели, как я умею, делятся впечатлениями. Я же запускаюсь и спокойно рулю к полосе. Ему лет семнадцать, наверное, за что ж ему «аттракцион» решили сделать?

Непонятно совсем, но и не моего ума дело. Буду издеваться сейчас над ни в чём не повинным юношей. И с этими мыслями взлетаю, потянувшись сразу ввысь, поглядывая при этом в зеркальце. У меня зеркало установлено, чтобы того, кто сзади,видеть, как у настоящих инструкторов. Так что я поглядываю на него. Если плохо станет — садиться придётся, а то меня техники кабину мыть заставят.

И вот когда я начинаю пилотаж, то вижу, как розовеют его щёки, а в глазах восторг появляется. Буквально сиять глаза начинают, и я понимаю: он так же, как и я, небом живёт. И почувствовав это наше родство, я принимаюсь крутиться так, как никогда до этого. Но его не укачивает, я же вижу: он наслаждается. И в полёте мы радуемся небу вдвоём. Делим это счастье на двоих, как будто чувствуя одно и то же.