Ласточки

В аэроклубе я летала не совсем законно. Во-первых, лёгкая, во-вторых, рано. А здесь, получается, решили всё по правилам сделать. Не знаю, насколько это правильно, но, если начнутся проверки, я себя показать должна. С самой лучшей стороны! Иначе же у папы неприятности могут быть, а этого мне очень не хочется.

— Тогда, выходит, мне не только летать надо учиться, — понимаю я, давя опять непонятно откуда взявшуюся грустинку.

— Умная она у тебя, — повторяет Иван Петрович. Папе очень нравится, когда меня хвалят, да и мне, что скрывать, тоже.

Результатом этого обеда становится строевая подготовка. Мне кажется, старшие товарищи решили проверить, насколько я готова делать не то, что хочется, а то, что надо. Но это они зря, потому что я же с самых юных лет по аэродромам и очень хорошо это слово знаю. Папка явно опасается, кстати, что я обижусь, поэтому, наверное, объясняет мне:

— Всё начальство любит, когда красиво ходят, правильно стоят и докладывают, — говорит он мне, пока мы к самолётам идём. — А тебя будут показывать, так что сама понимаешь…

— Я понимаю, папа, — киваю в ответ на его слова. — Я же не маленькая.

— Не маленькая ты моя, — отчего-то вздыхает он.

Как они со школой решат, вот в чём вопрос, ведь у меня ещё десятый класс впереди. Но думаю, что всё за лето оформят и мне расскажут. Так что много размышлять не надо, а надо мне сейчас… Думаю, папка занятие мне найдёт. Учитывая, что идём мы к самолётам, а летать по времени не положено, то, наверное, к механикам направит? Или ещё куда-нибудь? Любопытно мне очень-очень!

Надо будет потом посмотреть, нет ли письма от Вареньки. Очень мне любопытно, как у неё с Ваней — серьёзно или так просто? Так-то он парень серьёзный, но кто же знает, что у мальчишек в головах!

Без мамы

«Без контроля за учёбой комсомольского актива не может быть успеха в политическом самообразовании. Речь идёт не о формальном контроле, когда интересуются лишь количеством изученных глав „Краткого курса истории ВКП (б) “. Нет, нужна существенная проверка знаний в товарищеских беседах на теоретические темы. Это даст возможность видеть, как работает с книгой каждый активист, чтобы во-время указать ему на недостатки и помочь преодолеть трудности в учёбе»3[2].

День десятого июня пролетает в сплошной учёбе — я повторяю физику. Запоминая почти наизусть главу за главой, я учу эту механику с электрикой, и когда уже устаю так, что ничего не понимаю, ко мне подходит кто-то из механиков. Я даже не сразу понимаю, кто это, но здоровый дядька подводит меня к самолёту, показывая: «садись». И я покорно залезаю.

Вот только оказавшись в кресле, чувствую, как вдруг уходит усталость. Будто меня сам самолёт лечит, подбадривает и, подрагивая элеронами, очень хочет в небо. Но мне нельзя сейчас — я к полёту не готова. Зачем же меня усадили-то? С утра папа забрал меня с собой, потому я на поле учу, а не дома, но разницы для меня никакой, не отвлекаться я умею.

— Ну-ка, воспитанница, — звучит басовитый голос папкиного механика, — расскажи мне, что происходит, если повернуть этот рычажок.

— Магнето является источником искры, — начинаю я доклад, рассказывая, для чего искра нужна и как это всё выглядит с электрической точки зрения.

— А если у тебя заглох двигатель и не работают приборы, что делать нужно? — продолжает расспрашивать.

И я рассказываю всё подряд. И как чинить, и как приземляться, и где в проводке что находится, а он всё кивает. И вот тут я понимаю: это ведь то же самое! Вот замкнутая цепь, вот разомкнутая… Осознав практическое применение того, что учу, я улыбаться начинаю, а механик берёт учебник мой и принимается задачки с самолётом ставить. Одну просто за другой! И я всё решаю! Иногда мне нужно посчитать, для чего на свет карандаш и блокнот появляются, но проблем у меня не вызывает ничто.

— Всё ты отлично знаешь, — улыбается он. — Так что пойдём.

И вот он меня ведёт в штаб. Ведёт — значит, нужно, а я вспоминаю утреннюю встречу с одноклассницей. Я ждала папу, увидев Ирку, она спешила на свидание. И вот сейчас иду за механиком, а мне вспоминается наша встреча. Я в военной форме у машины жду, а она в ярком летнем платьице покосилась только на меня и, не здороваясь,унеслась к своему Павлу.

Да, военная форма не делает меня красивой, зато она удобная, особенно в полётах, и я к ней привыкаю. Именно каждый день ходить привыкаю. Товарищ замполит говорит, это нужно для того, чтобы в грязь лицом не ударить. Как одно с другим связано, совершенно не понимаю, но пусть будет, ему же виднее! Вот завтра экзамен сдам последний и буду уже летать каждый день. Ну, я надеюсь на это. Положена же мне награда за отличное окончание девятого класса?

— Постой тут, — просит меня механик. — Я мигом.

И я остаюсь у дверей штаба в полном недоумении. А вокруг меня лето — зелёная трава, жаром пышет солнце, притягивает взгляд небо. Я смотрю, но будто не вижу аккуратных домиков казарм и хозяйственных построек, выстроившихся как по линейке на стоянках истребителей, и мне кажется, всё моё существо стремится в небо. И мысли мои все о нём. Не умею я природу ценить, наверное…

Мама хорошо умела рассказывать о том, что нас окружает, в её словах оживали и облака, и деревья, и даже осенний листок кружил вальс, а не направление ветра показывал. Но мамочки больше нет, а с ней, кажется, из моей жизни ушла и эта красота, оставив после себя только небо. Прекрасное, глубокое, будто втягивающее в себя, зовущее остаться навеки. «Отчего люди не летают, как птицы?»4[3]

Со смертью мамы многое ушло из моей жизни. Я очень хорошо помню тот самый день. Я отпросилась из школы, чтобы проведать маму в больнице. Она была жива, когда меня наконец пустили в отделение. Её последние слова: «Летай, моя синичка», — я запомнила навсегда. Её наказ мне — летать. А потом мамы не стало. Как-то вмиг, ведь только что мы говорили, она даже улыбаться пыталась, а потом вдруг раз — и всё. И солнце померкло, трава стала серой, ветер замер, и весь мир будто вмиг замёрз, хотя было жарко…

Я не вижу красоты природы, отчего сочинения мои блёклые и механические, не ем мороженого, живу небом… В моей жизни есть только двое — папка и Варя. Это ведь она тогда была рядом, у неё на плече я выла от нестерпимой боли, поселившейся в груди. Если бы не она, кто знает, что было бы со мной. Варя мне как сестра. Но затем пришлось переезжать и мы долго прощались на вокзале. А в новой школе всё уже было не так…

— Валюша, ну чего ты? — я слышу голос Зины Павловны, докторши из медчасти, и в тот же миг обнимают меня её руки. — Пойдём, моя хорошая, пойдём.

— Нельзя, — отказываюсь я, пытаясь сдержать слёзы, ведь эти объятия такие… — Сказано здесь ждать.

— Вот ведь ироды, — она рывком открывает дверь штаба и, увидев дежурного, сообщает ему: — Командирам передашь, Валя у меня, ясно?

— Ясно, товарищ военврач! — чётко отвечает дежурный.

Не знаю, как она сумела почувствовать, но теперь Зина Павловна увлекает меня к себе, а перед моими глазами мама стоит. Как она улыбалась, как радовалась и сердилась, как командовала даже папой! Её лицо, её улыбка. И чувствую я, что сейчас просто разревусь, как маленькая. Вот что на меня нашло?

— Маму вспомнила Валюша, — ласково произносит доктор. — Пойдём, поплачешь у меня, полегчает нашему солнышку.

— Почему солнышку? — не понимаю я.

— Потому что в небе живёшь, прямо как солнце, — улыбаясь, говорит она и заводит меня в помещение санчасти. — Маня, ну-ка организуй нам чаю с мятой и сладость какую-нибудь. Видишь, дочка полковая маму вспоминает.

— Ой, мамочки! — совсем молоденькая медсестра сразу же начинает шевелиться, а меня усаживают на кровать.

— Ты очень взрослая, Валюша, — объясняет мне Зина Павловна. — Но все же ребёнок ещё. А всякому дитю тяжело без мамы. Расскажи мне и поплачь, всё легче будет.

— Я не знаю почему… — пытаюсь объяснить ей, но это, наверное, и не надо.

Вот тот факт, что меня полковой дочкой называют, с ходу удивляет сильно, потому я плакать раздумываю, пытаясь всё же понять, отчего на меня со вчера грустные мысли напали. Приближается годовщина — может быть, поэтому? Или я просто устала? Не знаю… Но сейчас тётя доктор полечит меня, и я буду снова счастливо летать. Эта хандра, она временная.

— У тебя завтра последнее испытание в школе? — негромко спрашивает меня доктор.

— Да, — отвечаю коротко, ещё не придя в себя.

Неужели она права и я ребёнок ещё? И реагирую так именно поэтому — мне хочется маминого тепла, объятий… Но положа руку на сердце, разве это не так?

***

Папа вчера долго сидел со мной и молчал, а потом взял на руки, как в детстве, и унёс домой. В автомобиль сначала, конечно, а домой уже потом. Принёс, уложил в кровать и долго гладил по голове, как тогда, два года почти назад. Всю ночь мне ничего не снилось, как будто закрыла глаза, открыла, а уже и утро. Зарядка, завтрак, школа…

Вчерашняя тоска ушла, исчезла, будто смыла её чаем с мятой докторша папкиной санчасти. Зинаида Павловна мне показала вчера, что постоянно себя в руках я не удержу. Значит, иногда надо давать волю моей внутренней Вале, которой очень плохо без мамы, но радостно в небе. Надо давать ей волю. Так я думаю, выполняя упражнения специального разминочного комплекса.

— Валя, ты когда заканчиваешь? — ловит меня папин вопрос у самой двери в ванную комнату.

— Думаю, скоро, а что? — интересуюсь в ответ. — Погоди минутку!

Я прыгаю под душ, задумавшись о том, почему папа спрашивает. Быстро помывшись, выскакиваю обратно. На столе уже готов завтрак, и сегодня он плотнее, чем обычно. Уже любопытно, что задумал мой папа. Но тысячу вопросов не задаю — время. Приступив к завтраку, продолжаю раздумывать, ведь непонятна сама суть вопроса. Прикидывая так и эдак, я не выдерживаю.

— Пап, ну скажи! Ну скажи, папа! — молю я его.

— Я тебя отвезу в школу, а там тебя сюрприз ждёт, — усмехается папа, но потом задумывается, подмигивает мне и продолжает: — Форму надень.

— Заругают… — с сомнением произношу, но вижу его жест и удивляюсь. — Что?

— Ты воспитанница авиаполка, — объясняет он. — Имеешь право носить.

Что-то мне происходящее сказкой кажется, как будто проснусь — а там всё небывальщиной станет. В школу положено в школьной форме ходить, но и о статусе воспитанницы правда. Но я думала, это только на бумаге… Ну, для стажа. Хотя так со мной папа шутить не будет, он не Витька Шмыгаль из старой моей школы с его глупыми шутками. Значит, что-то готовится, но что? Непонятно.

Впрочем, папка ещё ни разу меня не обманывал, поэтому я надеваю форму: штаны, гимнастёрку, сапоги. Ремень ложится правильно, я его подтягиваю, пилотка сверху, и я готова. Петлицы у меня, разумеется, чистые, но вряд ли дело в этом. А вот в чём — судя по всему, в школе узнаю. От любопытства меня того и гляди разорвёт. Папа кивает, показывая на дверь, и я, конечно же, спешу на выход, думая только о том, что мне скажут учителя на такую демонстрацию.

Кажется мне, что демонстрация нынче не у меня. Я понимаю это, когда вижу несколько автомобилей прямо у нашей средней школы номер один. И не только «эмки», но и «ЗИС», и ещё одна, непонятная какая-то. Значит, у нас нынче гости, а учитывая, что у машин трутся люди в форме, то испытание у меня будет необычным. Может ли так быть, что вчера меня к нему готовили?

— Приехали, — констатирует папа, оглянувшись на меня, и быстро инструктирует: — Вести себя по уставу, ничего не пугаться, ясно?

— Ясно, — киваю я. — А…

— Потом, — отрезает он, открывая дверь.

У нас с папой абсолютное взаимопонимание, он будто мысли читает. Поэтому, наверное, я рот закрываю, выхожу из автомобиля, оправив одежду, надеваю пилотку, выпрямив её. Если судить по сказанному папой, гости имеются, они по мою душу и довольно высокостоящие. Не командующий, но мало тоже не будет. Значит, мне нужно показать не только знание физики, но и военную себя. Хотя военная из меня, как из «утёнка» бомбардировщик…

— Готова? — коротко спрашивает папа.

— Да, — киваю я, становясь серьёзнее.

Значит, сейчас будет то, что во всех частях театром называется. Будь я помладше, приняла всё за чистую монету, но сейчас-то я много чего знаю, слышала ещё больше, да и с военными постоянно, так что не удивляюсь. Суть театра обычно такая: большому начальнику показывают нечто замечательное. Ну вот сегодня этим замечательным буду я. Почему бы и нет? Тем более что всё равно не спрашивают.

Главное, не рассказывать это в такой форме, ибо НКВД не спит. Так что сейчас будет строевой шаг, готовность умереть за Родину и «ура» перед строем. За Родину умереть я готова, если нужно будет, я же комсомолка, но вот всё остальное… Это не хорошо и не плохо, просто так принято в армии. Можно сказать, традиция. И несмотря на то, что я верю в нашу армию и флот, традиции лучше соблюдать.

Вот с этими мыслями я и перехожу на строевой шаг, насколько меня смогли товарищи лётчики подтянуть, едва завидев петлицы командиров, собравшихся у класса, где мне предстоит сдавать свой очередной экзамен. Последнее в этом году школьное испытание и первое в качестве воспитанницы, судя по тому, что я вижу. Итак, выбрать самого старшего по званию. На зрение я не жалуюсь, поэтому самого главного вижу сразу же, пока иду. Тут же понимаю, какую ошибку чуть не совершила, не заметив сразу красную звезду с серпом и молотом, нашитую на обоих рукавах выше обшлага.

— Товарищ бригадный комиссар! — начинаю я доклад, сводящийся к тому, что воспитанница для испытания явилась.

— Вольно, воспитанница Синичкина, — улыбается мне совершенно незнакомый бригадный комиссар, а затем подходит, берёт руками за плечи и заглядывает в глаза. Взгляд его тяжёлый, острый, пробирающий до печёнок. — Так вот ты какая…

Тут главное молчать, потому что приказа открыть рот не было. Что ещё интересно — дверь в класс распахнута, за ней я вижу и учителя, и даже директора, при этом оба бледные какие-то. Наш класс сидит, готовится… Вот кого стоит пожалеть: они такого и не видели никогда, Калинин не Москва. Ну вот, мне приказывают приступить к испытанию, а внутри…

— Товарищи, сейчас Валентина покажет вам, как физика может помочь в жизни и работе, — директор не слишком уверенно говорит. — Прошу.

И начинается то, через что меня вчера прогнал папкин механик. Только намного мягче получается и спокойнее. Я же, придя в себя, докладываю, как на параде. Тут действительно так надо, ведь у самой двери я вижу очень характерно выглядящего дядьку с блокнотом в руке. Значит, обо мне узнают многие, и это может помочь и авиации, и лично мне. Всё же зачем это сделано?

Причин может быть несколько: подготовка к праздникам, какая-то программа или же просто изображение пути девушки. Хотя девушек-лётчиц хватает, почему тогда я? Совершенно непонятно, хоть и может объясняться простым «хочу». Но я ненужные вопросы задавать не буду, мне в следующем году в училище поступать, а там что угодно помочь может. Так что…

Небо

«…по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…»5[4]

А вот с кроссом у меня случилась неожиданность. Товарищ комиссар обратил внимание на то, что «спортивная смена» у меня уже есть и бежать кросс мне, во-первых, не нужно, а во-вторых, ещё и не слишком честно, поэтому папа везёт меня сейчас на аэродром. Ещё целая неделя, даже десять дней, и потом мы поедем к маме. Папка обещал!

Эксперимент со мной разрешили, но именно «воспитанницей» я не называюсь, потому что есть живые родители. Теперь я просто — без звания, но с разрешением находиться и учиться в части. Ну и стаж, конечно… Как закончу школу, меня совершенно точно возьмут в лётное училище, а вот там уже и будет самый главный экзамен — стать лучшей. Поэтому пока обо мне газеты не напишут. Точнее, напишут, но специальные. Как-то так я поняла товарища комиссара. Ну а мне-то что? Мне главное, чтобы летать разрешали, а всё остальное неважно. И папка это знает, даже слишком хорошо, поэтому сейчас мы едем в часть.

У всех уже каникулы, а у меня сегодня будет штурманская подготовка. Будут учить, как правильно определять, где самолёт находится. Это правильно, истребителю это очень нужно! Я рада тому, что учить меня разрешили. Ну а то, что не в аэроклубе, так товарищи сказали, что нужно показать умение армии кадры ковать, очень нам это понадобится, «если что». Хотя что может случиться после вчерашнего заявления ТАСС, я себе не представляю.

Впрочем, это не так важно, ведь я сегодня и полетаю ещё, и поучусь чему-то нужному, а это совершенно точно важнее, чем в кино идти, хотя я б сходила. Но,выбирая между кино, пляжем и небом, я всегда выберу небо. И папа знает, что я его выберу. Пусть кто-то считает, что это не слишком правильно, но для меня нет ничего важнее его.

Странно, на самом деле… Я будто плёнкой невесомой отделена от моего нынешнего класса. И хоть отношения у нас ровные, подруги есть, друзья, но всё не то. А вот Варька прислала вчера письмо просто сказочное. Читаю его,и кажется, будто рядом она сидит, мне рассказывает обо всём. И новости… Иванова опять попалась на списывании, теперь её прорабатывать будут, Витицкий уходит после девятого класса на завод — у него отец приболел, Александров разбился на планере… Будто здесь они все, рядом. Очень надеюсь я со старым своим классом встретиться, когда мы в Москву поедем. Сначала-то на кладбище, к маме, а потом и встречусь со всеми, скучаю я…

Думала, что расстаться просто будет, а вот и не вышло у меня такого. Новый класс-то меня принял и не принял одновременно. Трудно это объяснить, потому что всё на ощущениях моих да на мыслях, но вот как объяснить, я не знаю. Впрочем, сейчас надо на учёбе сосредоточиться, чтобы затем в училище быть лучшей. И по теоретическим предметам, которые можно просто заучить, хоть я так делать и не люблю, и по практическим, где может решить только опыт. Интересно, зачем политуправлению нужно, чтобы девушка стала лучшей?

Тайны какие-то вокруг меня, ну да ничего. Папа говорит, что всё в порядке, значит, так оно и есть, а мы двадцать пятого июня уже и в отпуск поедем. В Крым! Будем купаться, есть много фруктов и радоваться жизни. Абрикосы там, говорят, прямо на деревьях на улицах растут, и персики ещё, и сливы тоже! Можно идти, срывать и есть сразу, здорово же?

Каких-то десять дней осталось, неужто не выдюжу? Что-то мне не по себе в последнее время. То грустинка закатится, то вот такое состояние усталости, хотя не с чего, вроде… Наверное, права Зинаида Павловна: надо мне отдохнуть. Поплескаться в море, забыть обо всех заботах, представить, что мама рядом, просто отошла на минуточку… Вот оно — я о маме тоскую. Хотя, может быть, я тоскую сейчас, потому что мне плохо внутри, а не наоборот?

Автомобиль въезжает почти на поле, хорошо видны стоящие в капонирах самолёты, и останавливается, а я чувствую, что нет у меня сил покинуть машину. Хочется свернуться в клубочек и поплакать, как тогда, два года назад. Но папка меня действительно хорошо знает. Он выходит из машины, открывает мою дверь и улыбается очень понимающе.

— Ну чего ты, Валюша? — с теми же интонациями, что и Зинаида Павловна, произносит папа. — Твой самолёт ждёт, пойдём, ему в небо хочется.

И будто тёплой волной омывает меня — в небо! Я выскакиваю из автомобиля, устремляясь к самолёту, уже подготовленному улыбчивым механиком. Все они тут меня знают… Вот странно, в этой части папа тоже два года всего, а всех знает, и его тоже, а меня вообще как облупленную. А вот в школе почему-то так у меня не вышло. Надо будет папу спросить, отчего так случилось, но потом, потому что сейчас меня ждёт небо.

Влезая в парашют и подгоняя лямки, я уже улыбаюсь, потому что меня зовёт эта бесконечная синь. Погода прекрасная, небо нависает, тщась обнять, прижать к себе, будто я его облачко, и все грустинки кажутся глупыми. Вот миг, и я в знакомой кабине, готовая уже приступить к запуску двигателя. Со мной сегодня летит один из штурманов эскадрильи, он будет мне всё в воздухе рассказывать, потому что так сказал мой папа.

Рычаг газа чуть трогаю, совсем немного, до положения «малый газ». За ним наступает пора рычага управления зажиганием, его нужно в крайне левое положение, затем шалтер, так заслонка воздушная зовётся… Руки летают, перещёлкивая, а на лице моём улыбка. Все предстартовые процедуры я знаю очень хорошо и совсем даже не задумываюсь.

— От винта! — кричит механик и резко прокручивает винт.

Я перевожу рычаг газа вперёд и слышу, как, чихнув пару раз, заводится мотор моего «утёнка». Регулирую заслонку и слушаю, потому что по инструкции, да и по наставлению положено. Давление масла в норме, двигатель отлично работает, а сигнальщик флажками показывает «на взлёт». И я сама внутри стремлюсь в небо вместе с моим самолётом.

И вот прогрев закончен, моя машина начинает сначала медленно, затем быстрее скользить в сторону взлётно-посадочной полосы, хоть и может взлететь прямо с места. Но не положено взлетать с места, не тайга тут какая-нибудь, а приличный авиационный полк. Я застываю на мгновение, поглядывая за сигналами, а затем уже сдвигаю рукоятку газа, отчего мой «У-2» начинает разбег. Он торопится, хочет поскорее стать крестиком в небе, а я сама стремлюсь туда, в бесконечную синь, вместе с ним. Мы наконец отрываемся от земли, а я чувствую счастье. Просто бесконечное необъяснимое счастье.

Небо! Я лечу к тебе, небо!

***

Я летаю, много летаю в эти дни, а на земле мне ещё рассказывают, как именно можно понять, где самолёт находится. О тумане рассказывают, об ориентирах, и я всё запомнить пытаюсь, потому что истребителю это очень нужно. А уж слушать о разных случаях и того интереснее. Папа, оказывается, встречался с самой Фальковой! Она Герой Советского Союза! Самая известная женщина во всей стране, штурман. Вот о ней куча историй есть, которые я впитываю буквально как губка.

Каждый мой день проходит более-менее одинаково, я уже и втягиваюсь постепенно, но вот в среду… Я привычно уже занимаюсь в классе, где меня учат азбуке Морзе. Тяжело я её запоминаю, но что-то уже на приёме разобрать могу. Зачем мне морзянка, я не спрашиваю, раз сказали «надо», значит, так положено. Постепенно она сдаётся мне, особенно когда лётчики начинают подсказывать мелодии. Если пропевать, то тире и точки никуда не деваются, а запомнить проще.

Вот и сейчас я в столовой ложкой отбиваю своё имя морзянкой, вызывая улыбку поварихи. Отчего она улыбается, я знаю — не я первая. И вот тут в небольшое помещение, уставленное столами, за которыми военлёты обедают, сильно озадаченный папка входит. Я вижу его хмурое выражение лица, что значит — новости не самые хорошие ожидаются. Понимаю, что нужно подготовиться. А папка тем временем берёт и себе обед, усаживаясь рядом. Стучать ложкой я перестаю, стараясь поесть быстрее.

Пока он не поест, о чём-то спрашивать бессмысленно, поэтому я и молчу. Чувствую я, какие-то изменения грядут в нашей жизни, но хорошие или плохие— вот в чём вопрос. Судя по папиному выражению лица, нарушились какие-то планы, чего он очень не любит. Да никто такого не любит! Но это не неприятности, а что-то другое. Сегодня у нас среда, восемнадцатое июня. Я пытаюсь размышлять на тему того, что могло случиться, но кроме отмены отпуска ничего в голову не приходит.

— Меня вызывают в Москву на двадцать третье, — сообщает мне папа. — Формально для совещания по формированию, но Степан говорит — может статься, что и надолго. Ты как?

— Я с тобой, — улыбаюсь я, понимая, что отпуска не будет, но зато я к маме даже раньше попаду. На кладбище зайти смогу, а не туда, где она сейчас. — Я всегда с тобой, ты же знаешь. А там как будет?

— Я сейчас позвоню Олегу Яковлевичу, помнишь его? — спрашивает меня папа. — Там и узнаем, где ты поживёшь, пока не утрясётся.

Товарища Васильева я хорошо знаю, особенно его жену — тётю Зину. Она мне очень помогла тем летом, да и относилась всегда по-людски, как близкий человек, отчего я считаю, что меня примут. А предложение папкино имеет смысл: если его переводят, то пока он не обживётся на новом месте, я скорее мешать буду. Это если перевод, а если нет, тем более. Поэтому надо мне на всякий случай открепиться в комсомоле, ну и из школы документы забрать.

— Как ты думаешь, папа, — мне очень важно его мнение, — есть смысл документы забирать?

— Смотри, — вместо ответа он выкладывает передо мной лист радиограммы, записанной связистом: «Тов. Синичкину приказом номер… от 17.06.1941 г. предписывается прибыть в распоряжение Главного управления ВВС РККА не позднее 23 июня 1941 г.»