Солевар

Мы пришли к печи, и печь была огромная, как в «Иване Васильевиче», и внутри неё гудело, и жар шёл такой, что я попятился, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде усмешки, и я подумал, что, типа, он, наверное, рад, что я такой слабак, и что это, наверное, нормально, и что новичков, наверное, всегда подкалывают, и что я, наверное, привыкну, и что привычка, наверное, вторая натура, и что натура, наверное, у меня так себе.

— Смотри, — сказал Фрол, и показал на црен, и црен был большой, и ржавый, и внутри него кипел рассол, и пар шёл, как из самовара, и я подумал, что, типа, самовар, наверное, тоже так кипит, и что бабушка, наверное, рада бы увидеть, и что бабушка, наверное, говорила, что соль — это жизнь, и что она, наверное, была права, и что я, наверное, дурак, и что я, наверное, не слушал, и что теперь, наверное, поздно.

Фрол взял черпак, и черпак был тяжёлый, как штанга в зале, куда я записался и не пошёл, и он зачерпнул рассол, и вылил его в другой чан, и рассол шипел, и пар шёл, и я подумал, что, типа, это, наверное, и есть варка соли, и что это, наверное, не так сложно, и что я, наверное, справлюсь, и что я, наверное, быстро научусь, и что я, наверное, талантливый, и что талант, наверное, не пропьёшь, и что я, наверное, не пью, и что это, наверное, хорошо.

— А можно по-другому? — спросил я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и я подумал, что, типа, я, наверное, спросил не то, и что вопросы, наверное, тут не приветствуются, и что я, наверное, как в офисе, где начальник не любит вопросов, и что начальник, наверное, тут Фрол, и что Фрол, наверное, не любит вопросов, и что я, наверное, буду молчать, и что молчание, золото, и что золото, наверное, тут не в цене, а в цене соли.

— Ивашка, — сказал Фрол вдруг, и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, Ивашка — это, наверное, не я, и что я, наверное, Артём, и что Фрол, наверное, перепутал, и что Фрол, наверное, старый, и что старые, наверное, путают имена, и что это, наверное, нормально, и что не о чем переживать.

Я вспомнил отца, и как он смотрел на меня, когда я приносил двойки, и как он говорил, что я, наверное, не такой, как он ждал, и что он, наверное, ждал инженера, а получил логиста, и что логист, наверное, — это не профессия, а недоразумение, и что я, наверное, обиделся, и что я, наверное, не простил ему это, и что отец, наверное, умер, и что я, наверное, не поехал на похороны, и что это, наверное, плохо, и что я, наверное, плохой сын, и что плохие сыновья, наверное, становятся плохими солеварами, и что это, наверное, логично.

— Давай, — сказал Фрол, и протянул мне черпак, и черпак был тяжёлый, и горячий, и я взял его, и руки задрожали, и я подумал, что, типа, это, наверное, от слабости, и что я, наверное, не ел, и что я, наверное, голодный, и что голодный, наверное, — не товарищ, и что товарищ, наверное, тут Фрол, и что Фрол, наверное, не товарищ, а начальник, и что начальник, наверное, не жалеет, и что я, наверное, должен справиться, и что справиться, наверное, — это честь, и что честь, наверное, тут дороже денег, и что деньги, наверное, тут не нужны, и что это, наверное, хорошо.

Я зачерпнул рассол, и черпак оказался тяжёлый, как мешок цемента, и руки мои дрогнули, и черпак выскользнул, и полетел в црен, и рассол брызнул, и брызги попали Фролу в лицо, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что меня, наверное, убьют, и что меня, наверное, закопают в соль, и что соль, наверное, — хорошая могила, и что это, наверное, иронично, и что я, наверное, всю жизнь работал с солью, и вот она меня и погубила, и что это, наверное, справедливо, и что справедливость, наверное, — штука такая, и что штука, наверное, — это не комплимент.

Фрол вытер лицо рукавом, и посмотрел на меня, и не сказал ни слова, и только вздохнул, и я подумал, что, типа, вздох, наверное, — это плохо, и что вздох, наверное, — это приговор, и что приговор, наверное, — это не хорошо, и что мне, наверное, нужно извиниться, и что извиниться, наверное, — это честь, и что честь, наверное, тут дороже денег, и что деньги, наверное, тут не нужны, и что это, наверное, хорошо.

— Простите, — сказал я, и Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, простит, и что он, наверное, добрый, и что добрый, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол поднял черпак из црена, и черпак был горячий, и он протянул его мне, и я взял его, и руки задрожали снова, и я подумал, что, типа, это, наверное, от страха, и что страх, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это не навсегда, и что навсегда, наверное, — это только соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Мы работали до вечера, и я таскал дрова, и подносил рассол, и чистил црены, и руки мои горели, и спина болела, и я думал, что, типа, это, наверное, ад, и что ад, наверное, — это не огонь, а соль, и что соль, наверное, — это хуже огня, и что огонь, наверное, — это милосердие, и что милосердие, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, он, наверное, доволен, и что доволен, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Фрол сказал: «Завтра ты варишь сам. Ошибёшься и ты умрёшь.»

Солнце пекло так, что я подумал, будто попал в сауну, только без веников и без пива, и спина болела, как после тренировки, на которую я не ходил, и руки дрожали, как у алкоголика в завязке, и я сидел на пороге сарая, и думал, что, типа, это, наверное, и есть та самая каторга, про которую бабушка рассказывала, и что каторга, наверное, — это не метафора, а реальность, и что реальность, наверное, пахнет потом и солью, и что это, наверное, не очень приятно, но зато, наверное, честно.

Я посмотрел на свои руки, и руки были красные, и в мозолях, и я подумал, что, типа, это, наверное, руки солевара, и что мои руки, наверное, раньше были для клавиатуры и для мышки, и что мышка, наверное, — это не грызун, а устройство, и что устройство, наверное, тут не нужно, и что нужно, наверное, только черпак, и что черпак, наверное, — это моя новая мышка, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Из-за угла вышла женщина, и женщина была та самая, что прошептала «Опять», и я узнал её по глазам, и глаза у неё были серые, как питерское небо, и я подумал, что, типа, это, наверное, не совпадение, и что совпадения, наверное, кончились, и что кончились, наверное, давно, и что я, наверное, просто не заметил, и что не заметил, наверное, — это тоже вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Она несла миску, и миска была глиняная, и тяжёлая, и из неё шёл пар, и пахло чем-то кислым, и я подумал, что, типа, это, наверное, похлёбка, и что похлёбка, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не золото, а еда, и что еда, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Она поставила миску передо мной, и не сказала ни слова, и я подумал, что, типа, это, наверное, такой обычай, и что обычаи, наверное, тут строгие, и что строгие, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно, и что страшно, наверное, — это когда всё как дома, и что дома, наверное, — это далеко, и что далеко, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

— Спасибо, — сказал я, и она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, она, наверное, не любит благодарностей, и что благодарности, наверное, тут не в моде, и что мода, наверное, тут другая, и что другая, наверное, — это не плохо, а просто по-другому, и что по-другому, наверное, — это не страшно.

Я посмотрел на неё, и увидел на шее медальон, и медальон был серебряный, и старый, и я подумал, что, типа, это, наверное, фамильная реликвия, и что реликвия, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а память, и что память, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я вспомнил бабушку, и её медальон, который я выбросил в мусорное ведро, и как она смотрела на меня, и как я не посмотрел на неё, и как я побежал на поезд, и как поезд ушёл, и как я потом вернулся, и как её уже не было, и я подумал, что, типа, это, наверное, не совпадение, и что совпадения, наверное, кончились, и что кончились, наверное, в тот день, когда я не забрал медальон, и что не забрал, наверное, — это вина, и что вина, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я взял миску, и миска была горячая, и обжигала руки, и я подумал, что, типа, это, наверное, как в детстве, когда мама давала мне горячую картошку, и я обжигался, и плакал, и мама дула на картошку, и говорила, что всё будет хорошо, и что всё, наверное, будет хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а картошка, и что картошка, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Я отхлебнул, и похлёбка оказалась такой солёной, что я давился, и кашляет, и слёзы потекли, и я подумал, что, типа, это, наверное, самая солёная похлёбка в мире, и что мир, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Женщина обернулась, и посмотрела на меня, и в её глазах было презрение, и я подумал, что, типа, это, наверное, потому что я не могу есть её похлёбку, и что похлёбка, наверное, — это её труд, и что труд, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а уважение, и что уважение, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно.

Я прокашлялся, и попробовал снова, и снова давился, и женщина посмотрела на меня, и покачала головой, и я подумал, что, типа, это, наверное, позор, и что позор, наверное, — это тяжесть, и что тяжесть, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, грустно, и что грустно, наверное, — это не комплимент.

Я доел похлёбку, хотя было тяжело, и поставил миску на землю, и женщина подошла, и взяла миску, и посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не понял, и что-то, чего я испугался, и что-то, чего я, наверное, не хотел знать, и я подумал, что, типа, она, наверное, сейчас что-то скажет, и что сказать, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а слова, и что слова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это похлёбка, и что это, наверное, грустно.

Аграфена сказала: «Ты не первый, кто ел мою похлёбку, и не последний.»

Ночь была чёрная, как экран моего айфона, когда садится батарея, и я лежал на сене, и сено кололось, как будто специально, и спина болела так, что я подумал — ну всё, завтра не встану, и это, типа, будет хороший повод не идти на работу, только вот работы тут нет, есть только црен, и црен, блин, никуда не денется.

За стеной кто-то плакал, и плакал тихо, так, что я сначала подумал — ветер, но ветер не всхлипывает, и не сморкается в рукав, и я подумал, что это, наверное, Аграфена, и что у неё, наверное, горе, и что горя у неё, наверное, хватает, раз она шептала «опять», и что «опять» — это, вообще-то, странное слово для горя, и что я, наверное, не хочу знать, какое у неё горе, и что не знать — это, наверное, милосердие, и что милосердие, наверное, — это хорошо, хотя я, если честно, устал от всего хорошего.

Я закрыл глаза, и перед глазами поплыли црены, и пар, и мужики голые по пояс, и Фрол с мокрым лицом, и я подумал, что, типа, это, наверное, от усталости, и что от усталости бывают галлюцинации, как в том фильме, где мужик в пустыне видел миражи, и что я, наверное, в такой же пустыне, только вместо песка — соль, и что соль, наверное, — это хуже песка, потому что песок хотя бы в рот не лезет, а соль лезет везде, и в глаза, и в нос, и в душу, и что душа, наверное, — это тоже своего рода црен, и что в ней, наверное, тоже что-то кипит, и что это, наверное, не очень приятно.

И тут я услышал голос.

Голос был тихий, женский, и шёл будто отовсюду — и из стены, и из пола, и из сена, и я подумал, что, типа, это, наверное, Аграфена, и что она, наверное, пришла, и что она, наверное, хочет извиниться за похлёбку, и что извиниться, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что я, наверное, сейчас открою глаза, и увижу её, и что это, наверное, будет хороший момент, и что хорошие моменты, наверное, — это то, ради чего стоит жить, и что жить, наверное, — это не так уж плохо, даже если ты в прошлом, и даже если у тебя нет телефона.

Я открыл глаза, и никого не было, и сено лежало, как лежало, и тени плясали на стене от угольков в печи, и я подумал, что, типа, это, наверное, привиделось, и что от усталости, наверное, не только галлюцинации бывают, но и голоса, и что голоса, наверное, — это уже перебор, и что мне, наверное, нужно к врачу, и что врач, наверное, сказал бы, что у меня, наверное, нервный срыв, и что нервный срыв, наверное, — это не повод для гордости, и что гордость, наверное, — это тоже соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, уже не смешно.

Я встал, и нога попала на что-то тёплое и пушистое, и что-то тёплое и пушистое заорало, и я подумал, что, типа, это, наверное, кот, и что коты, наверное, тут тоже есть, и что кот, наверное, обиделся, и что обиженный кот — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда тебе и так страшно, а тут ещё кот, и я дёрнул ногу, и поскользнулся на сене, и полетел вперёд, и лбом об косяк, и косяк был твёрдый, как моя жизнь, и я увидел звёзды, и звёзды были настоящие, не те, что в айфоне, и я подумал, что, типа, даже коты тут меня не любят, и что это, наверное, знак, и что знак, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что навсегда, наверное, — это соль, и что соль, наверное, — это всё, и что всё, наверное, — это соль, и что это, наверное, уже вообще не смешно.

Кот шипел из угла, и глаза у него горели, как два уголька, и я подумал, что, типа, это, наверное, не простой кот, и что простые коты, наверное, так не смотрят, и что не простые коты, наверное, бывают в фильмах ужасов, и что я, наверное, в фильме ужасов, и что фильм ужасов, наверное, — это не тот жанр, в котором я хотел бы жить, и что жить, наверное, — это сложно, и что сложно, наверное, — это не комплимент.

Я сел на пол, и потрогал лоб, и на пальцах было что-то липкое, и я подумал, что, типа, это, наверное, кровь, и что кровь, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это не навсегда, и что я, наверное, выживу, и что выжить, наверное, — это уже достижение, и что достижение, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не деньги, а голова, и что голова, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это кровь, и что это, наверное, грустно.

И тут голос повторился.

«Помоги нам».

И я понял, что голос — не Аграфены, потому что Аграфена плакала за стеной, и плач — это одно, а голос — это другое, и что голос, наверное, идёт не из сарая, и что не из сарая, наверное, значит — откуда-то ещё, и что откуда-то ещё, наверное, значит — непонятно откуда, и что непонятно, наверное, — это страшно, и что страшно, наверное, — это когда ты один, и когда у тебя нет телефона, и когда даже кот тебя не любит.

Я встал, и пошёл к двери, и дверь была закрыта, и я потрогал её, и дверь была тёплая, как будто за ней кто-то стоял, и я подумал, что, типа, это, наверное, сквозняк, и что сквозняк, наверное, — это не страшно, и что не страшно, наверное, — это хорошо, и что хорошо, наверное, — это редкость, и что я, наверное, открою дверь, и посмотрю, и что посмотреть, наверное, — это не страшно, и что не страшно, наверное, — это враньё, и что враньё, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда.

Я открыл дверь, и за дверью была ночь, и ночь была пустая, и в небе горели звёзды, и звёзды были не те, что в Москве, и я подумал, что, типа, это, наверное, другое небо, и что другое небо, наверное, — это другая земля, и что другая земля, наверное, — это другая жизнь, и что другая жизнь, наверное, — это не моя жизнь, и что моя жизнь, наверное, — это там, где есть кофе, и кредит, и айфон, и что айфон, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость, и что редкость, наверное, — это ценность, и что ценность, наверное, тут не соль, а розетка, и что розетка, наверное, — это жизнь, и что жизнь, наверное, — это 220 вольт, и что это, наверное, грустно.

Я стоял на пороге, и ветер дул в лицо, и ветер пах солью, и я подумал, что, типа, это, наверное, от усталости, и что от усталости, наверное, не только голоса, но и запахи, и что запахи, наверное, — это уже перебор, и что перебор, наверное, — это плохо, и что плохо, наверное, — это навсегда, и что я, наверное, пойду обратно, и лягу, и засну, и что заснуть, наверное, — это счастье, и что счастье, наверное, — это редкость.

И тут голос сказал снова, и на этот раз я услышал слова, и слова были не про помощь, и слова были про меня, и я подумал, что, типа, это, наверное, конец, и что конец, наверное, — это не хорошо, и что не хорошо, наверное, — это навсегда.

Голос сказал: «Ты уже слышал меня. В шахте.»

Глава 6. "Помощник солевара"

Пар из црена бил в лицо, как из забытого на плите чайника, и я щурился, пытаясь разглядеть рождение соли в этом кипящем аду.

Фрол молча протянул мне длинный деревянный скребок, а следом — тяжелую дырчатую лопату. «Зачерпни из кипежа, — буркнул он, не глядя на меня, — и понюхай. Если паром бьёт пресная вода, вари дальше, а если запах резкий, как у старой селедки, и на металле остаются белые крупинки — пора снимать на полати».

Я послушно зачерпнул густую, пузырящуюся жижу, и горячий пар обжег ноздри едким, химическим запахом. Фрол смотрел на меня не как на неумелого подмастерье, а как на привидение, и в его глазах читалась такая тоска, что мне стало не по себе. Только сейчас, при этом свете и в этой жаре, я окончательно понял, почему он иногда называет меня Ивашкой. Его сын утонул в рассольном колодце именно в таком возрасте, и я, со своими длинными конечностями и неумелыми руками, был его жуткой, живой копией.

Я поднес лопату ко рту и, как учил старик, лизнул влажный осадок на металле. Вкус ударил по языку, как удар током: это была не соль, а концентрированная желчь с привкусом ржавчины и какой-то непонятной гадости. Я не сдержался, громко сплюнул прямо на горячие угли под цреном, и шипение получилось таким комичным и жалким, что я сам испугался своей реакции.

Фрол вдруг фыркнул, а потом рассмеялся — впервые за все дни, и этот сухой, скрипучий звук был страшнее его вечного молчания. Я вытер рот рукавом и вспомнил отца, который тоже был немногословен и смотрел на мои школьные двойки с такой же немой укоризной. Он всю жизнь ждал, что я стану инженером, а не логистом, и я так и не приехал на его похороны, потому что боялся увидеть это разочарование даже в гробу.

Фрол вытер слезу, выступившую от смеха, и снова стал серьезным, как каменная глыба. Он поворошил дрова кочергой, и искры взвились к закопченному потолку варницы, освещая толстые балки, на которых держался огромный железный чан. «Ты не первый, кто так плюется, парень, — сказал он тихо, глядя на огонь. — Я и в молодости видал таких, как ты. Приходят ниоткуда, думают, что умнее всех, а потом...»

Он не договорил, только тяжело вздохнул, и этот вздох потонул в гуле печи.

Я замер с лопатой в руках, и внутри все похолодело. «Таких, как ты» — это звучало не как комплимент моему усердию, а как диагноз или приговор. Я попытался улыбнуться и сказать, что я быстро учусь и всё понимаю, но язык прилип к нёбу, и я просто кивнул, чувствуя, как по спине бежит холодный пот, несмотря на адскую жару в избе.

Фрол вдруг выбил лопату у меня из рук, и она с грохотом упала на деревянный помост. Он подошел вплотную, и от него пахло потом, дымом и той самой горькой солью.

Фрол сказал: «Соль не прощает гордыни».

Дрова трещали в печи, как попкорн в микроволновке, и я подкинул туда ещё одну охапку, решив, что оптимизация логистики сработает и в шестнадцатом веке.

Фрол ушёл по своим делам с самого утра, оставив меня одного у црена, и я, как истинный менеджер, решил ускорить процесс выварки. В офисе я всегда так делал: нажимал «подтвердить», не глядя на цифры, и фура с двадцатью тоннами уезжала в срок. Казалось, что скорость — это всегда плюс, и что если процесс идёт медленно, значит, ты просто плохо работаешь. Я думал, что Фрол просто старомоден и боится инноваций, а я, современный специалист, сейчас покажу ему мастер-класс по тайм-менеджменту.

Кипеж в огромном железном чане забурлил с новой, пугающей силой, и пар повалил густой, едкой колонной, застилая глаза. Я схватил длинный скребок, зачерпнул немного осадка со дна и, как учил старик, лизнул металл. Вкус ударил по языку, как разряд от севшей батарейки: это была не соль, а концентрированная, едкая горечь с привкусом жжёной резины. Я сплюнул, вытирая рот рукавом, и понял, что «ускорение» убило доброту рассола, превратив его в бесполезную отраву.

В голове предательски зазвучала поговорка «поспешишь — людей насмешишь», но смеяться было решительно не над чем, потому что целая варя была безвозвратно испорчена.

Я запаниковал и попытался спасти хоть что-то. Схватив дырчатую лопату, я начал судорожно сгребать эту горькую дрянь со дна, чтобы пересыпать её в отдельную, потемневшую от времени бочку в углу варницы, решив про себя, что пусть лежит, авось пригодится на растопку или ещё на какое-нибудь чёрное дело. Но руки дрожали, лопата соскользнула, и тыльной стороной ладони я на полном ходу врезался в раскалённый железный борт црена.

Боль пронзила кожу, как удар током от китайской зарядки, и я отдёрнул руку, приплясывая вокруг чана и тихо матерясь, как индеец из плохого вестерна. Я смотрел на быстро краснеющий волдырь и думал, что даже эта проклятая соль меня не любит, и что вселенная явно имеет на мой счёт какие-то свои, очень жестокие планы.

Дверь варницы скрипнула, и вошёл Фрол.

Он не закричал. Он не замахнулся на меня черпаком. Он просто остановился на пороге, перевёл взгляд с пустой поленницы на почерневший борт црена, а затем на ту самую бочку с горькой солью, которую я так старательно прятал в угол. Его молчание давило на уши сильнее, чем крик начальника, который лишает тебя годовой премии перед Новым годом. В этом тяжёлом, вязком молчании читался не просто упрёк, а какой-то древний, неумолимый приговор.

Я стоял, сжимая обожженную руку, и ждал, когда он меня просто выгонит в холод или убьёт этим самым черпаком, потому что других вариантов в этой ситуации я уже не видел.

Фрол сказал: «Ты научишься. Или умрёшь.»

Обожженная рука пульсировала, как динамик на концерте «Кино», и я ворочался на сене уже третий час, пытаясь найти позу, в которой не больно.

Сено кололось, как и в первый день, и это было, наверное, единственное постоянное в моей новой жизни — сено, соль и боль. Фрол ушёл к себе, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха, и я понял, что разговор окончен, и что «научишься или умрёшь» — это не метафора, а инструкция, как к китайскому чайнику, только вместо электричества — огонь, а вместо чая — рассол. Я лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на меня, и я думал, что, типа, это, наверное, и есть та самая точка невозврата, про которую в фильмах говорят, и что я, наверное, её уже прошёл, и что назад, наверное, нельзя, и что это, наверное, грустно, но не так грустно, как то, что я, наверное, никогда больше не увижу нормальный душ.