Кровь Уробороса

– Распишись в получении, – велит главный и подталкивает ко мне ручку.

Я ручку, конечно, беру, но расписываться не тороплюсь. Полагаю, в этих обстоятельствах меня поймет почти любой. Меньше всего мне хочется оказаться на поле боя, где под свист пуль и громыхание снарядов рыщет костлявая с косой.

– Все-таки очень странно видеть такое, – говорю я, вертя в руках предписание. – Я полагал, что у нас бронь.

– У всех бронь, а у тебя, как видишь, нет. – Очки шефа золотятся злорадством, он старается сохранять спокойствие, однако все-таки не выдерживает и бьет кулаком по столу: – Довыёживался, сукин сын! Всё твои либеральные высеры! И хорошо, что тебя возьмут, хоть газету трогать не будут.

Я хочу сказать, что он меня с кем-то путает: не было у меня никаких высеров – ни либеральных, ни консервативных. Но кишечная тема сворачивается сама собой: я замечаю в нижнем углу предписания небольшую литеру «А».

Ситуация начинает проясняться. Предписание пришло не из военкомата, а из Администрации. Правда, не из той администрации, которую отдельно взятые лошадиные лица зовут апэшэчкой, а прямо из логова Уробороса. А если так, расспрашивать главного бессмысленно – он все равно ничего не знает.

Я молча ставлю подпись, встаю из-за стола и, ни слова не говоря, направляюсь к двери.

– Давай-давай, – вслед мне кричит главный, – иди позащищай Родину-мать, если не хочешь, чтоб тебя в иностранные агенты записали!

Пал Палыч, как всегда, несет полную чепуху. Защитник родины из меня такой же, как иностранный агент, то есть никакой. Ни иноагентом, ни защитником родины я не могу быть по одной простой причине: все вампиры – экстерриториальны.

А я, как вы уже, наверное, догадались, не кто иной, как вампир.

* * *

Логово Уробороса или, говоря официально, Администрация, располагается за чертой города, в области. Адрес, разумеется, я вам не назову. Не назову даже направления – да и никто не назовет: зачем смертным знать, где гнездится главный кровосос современности? Как говорит пословица, много будешь знать, скоро состаришься. А в нашем случае даже состариться не успеешь – просто оторвут голову добрые люди, и фамилии не спросят.

Вернее всего, конечно, было бы развернуть крылья, взмыть в поднебесье и в десять минут долететь до места, но я поехал электричкой. И не потому, что дешевле, а потому что у нас, дваждырождённых, никаких крыльев нет. Так, чешется иногда что-то между лопатками, но ничего не разворачивается. Возможно, с течением вечности, когда мы, наконец, созреем, из этого почесывания что-нибудь да образуется. Хотя, на мой взгляд, надежды мало.

Другое дело – Первородные: у них, говорят, крылья были. Впрочем, у Первородных много чего было, чего нет у нас, – вот только загвоздка в том, что Первородных на земле не осталось. Совсем, или, если вам так больше нравится, вообще.

Зато остались мы, дваждырождённые. То есть те, кто сначала был человеком, а потом умер и воскрес к новой, вечной жизни. Эта идея о новой жизни, надо сказать, совсем не нова. В разных культурах она отражается по-разному. В древнерусском языке, например, есть слово «пакыбы́тие», связанное с крещением и, таким образом, вхождением в новую, чистую и в перспективе даже вечную жизнь. Но жизнь эта вечная случится только после Страшного суда, когда мертвые восстанут и облекутся плотью, а ждать этого, по самым скромным прикидкам, надо тысячи лет. У нас же, вампиров, праздник вечной жизни уже начался. Вот только не всегда можно понять, хорошо это или плохо.

Впрочем, насколько она вечная, эта жизнь, тоже никто толком не знает. Когда исчезли Первородные, мы, вампиры второго ряда, остались один на один с самими собой и своими скудными представлениями о нашем месте во Вселенной. До Катастрофы – а именно так мы зовем момент, когда сгинули высшие вампиры, – так вот, до Катастрофы нашими скромными персонами никто не интересовался. Я сам Первородных не застал, но те, кто постарше, говорят, что к нам, дваждырождённым, они относились пренебрежительно и рассматривали в лучшем случае как обслуживающий персонал. Считается, что как раз для этого нас и начали обращать – чтобы Высшим не бить попусту свои белые руки, выполняя грязную, но необходимую работу.

Никто не знал, откуда взялись Первородные, где граница их возможностей, действительно ли они вечны и можно ли вообще их убить. На последний вопрос, впрочем, был дан недвусмысленный ответ 6 августа 1945 года, когда на Хиросиму упала атомная бомба «Малыш». В адском пламени тогда сгорели не только тысячи простых смертных, но и все Первородные, прибывшие на закрытую конференцию по послевоенному устройству мира.

Как вышло, что «Малыш» попал именно в то место, где собрались все высшие вампиры, никто не знает. Однако в случайность, кажется, верят очень немногие. На этот счет разные ходят слухи. Одни думают, что все дело подстроили Низшие, то есть ведьмы и оборотни, другие винят дваждырождённых, которым надоело быть прислугой, и они решили занять место Первородных. Есть и такие, которые полагают, что взрыв организовал кто-то из Высших, – кто-то, кто надеялся после смерти собратьев стать единственным полновластным диктатором на Земле. Но то ли этот кто-то сам ухитрился попасть в зону взрыва, то ли, ужаснувшись содеянному, затаился в какой-нибудь берлоге и не показывает себя. Так это или нет, я не знаю. Однако ходят упорные слухи, что не все Первородные погибли, что некоторые из них укрылись в глубочайших подземных пустотах. У них там что-то вроде Шамбалы и мирового правительства. Я, однако, не очень верю в эту версию. Чего ради им прятаться под землей, бросив мир на произвол судьбы?

Так или иначе, официальная версия гласит, что ни один первородный атомного взрыва не пережил.

Итак, Высшие были стерты с лица земли, а созданные ими дваждырождённые оказались на самой вершине пищевой цепочки. За десятки лет, прошедших с Катастрофы, так и не удалось понять главного – действительно ли мы способны жить вечно или все-таки медленно, но верно старимся и рано или поздно умрем, так сказать, от естественных причин. Чтобы выяснить это опытным путем, полагаю, потребуется несколько сотен, а то и тысяч лет.

К слову сказать, те, кто остался в живых после Катастрофы, тоже делятся на две категории – дваждырождённых и преждерождённых. В широком смысле дваждырождённый – это любой вампир, когда-то бывший человеком. Преждерождённый же – тоже вампир, бывший человеком, однако его обратил не дваждырождённый, а Первородный. Дваждырождённый в узком смысле – это тот, кого обратил не Первородный, а преждерождённый, ну или другой дваждырождённый. С точки зрения физиологии и возможностей разницы никакой, простые дваждырождённые ничем, кажется, не уступают преждерождённым. Однако некий почтительный флер над последними все-таки витает. Так бывает и у людей, когда старые пердуны требуют от молодых отдельного уважения и признания своих особенных заслуг на том только основании, что небо они коптят несколько дольше всех остальных.

Именно поэтому в Администрации и в других ключевых местах сидят не простые вампиры, а преждерождённые, то есть гипотетически власть над миром находится у них в руках. Но это только гипотетически. Во-первых, преждерождённых меньше. Во-вторых, они отлично знают, что злоупотреблять властью не надо, иначе их тут же попросят на выход. Все дело в том, что дваждырождённого – и преждерождённого в том числе – убить гораздо легче, чем Первородного. Ни кол в сердце, ни пуля тут, конечно, не помогут – крепость и способность к регенерации у нас поистине вампирическая. А вот противотанковая мина, ракета или даже крупнокалиберный снаряд вполне способны разорвать дваждырождённого на куски и тем самым сильно подорвать его здоровье – вплоть до того, чтобы отправить на ту сторону тьмы.

Тотем вампиров – змей вечности Уроборо́с. Мы зовем его именно так, с ударением на последний слог. Он достался нам в наследство от Высших и до сих пор вызывает некоторый трепет и неясные упования у всей кровососущей публики. Неудивительно, что вставший во главе Администрации вампир из числа преждерождённых носит официальный титул Преждерождённого главы, а неофициально зовется Уроборосом. При этом сам он любит, чтобы его титуловали Уроборос Изначальный. Спасибо хоть не Уроборос Предвечный – символическая фигура, которая в нашей системе координат примерно соответствует человеческому Богу, или, раз уж мы порождения тьмы, скорее, Люциферу.

Впрочем, беллетристы и киношники нас сильно и незаслуженно демонизируют. Да, после обращения мы испытываем некоторую неприятную жажду, с которой трудно бороться, и да, мы питаемся кровью, предпочитая при этом кровь человеческую. Однако ни в каких демонов и монстров мы не превращаемся и, с точки зрения стороннего наблюдателя, остаемся примерно такими же, как были. Если был ты говнюк, говнюком и останешься, вот только возможности гадить по периметру у тебя несколько вырастут. Люди же приличные становятся приличными вампирами – если, конечно, вычесть дурную привычку сосать чужую кровь.

Хотя, говоря откровенно, тут я не совсем прав. Даже для людей порядочных переход в состояние дваждырождённого – тяжелое испытание. Сила, скорость, неуязвимость – все это провоцирует разборки с нехорошими людьми, которые обижали вас, еще когда вы были простым смертным. Однако на этот случай и существует Администрация, в задачи которой, помимо прочего, входит поддержание гармонии между вампирами и другими формами жизни, включая в первую очередь смертных.

Первые наставления новообращенному дает тот, кто его обратил. Он вкратце объясняет устройство нашего мира, рассказывает о том, что можно и что нельзя. Обычно эти душеспасительные разговоры – что мертвому припарки. Крыша, у большинства людей и так некрепкая, при обращении едет окончательно. Желания, которые испытывает новорожденный вампир, обычно не слишком разнообразны: пойти ограбить банк, оторвать башку врагам, изнасиловать всех женщин и далее в том же роде. И вот, пока он не успел пойти во все тяжкие, за него берутся вампопсихотерапевты или просто вампси.

Это вампиры, чья способность к убеждению находится на очень высоком уровне. При некотором усилии вампси способны загипнотизировать человека и заставить его сделать такое, чего по собственной воле он делать никогда бы не стал. Правда, повлиять на дваждырождённого труднее, чем на человека, а заставить его делать то, что он не хочет, не могут даже вампси. Зато вампси могут убедить его не делать то, чего делать не следует, а также адаптируют мозги и психику новорожденного к его новому состоянию.

После этого новообращенного доставляют в логово Уробороса, где за него берутся здешние бюрократы. Используя отборный канцелярит, по необходимости разбавляемый угрозами, они объясняют, что будет, если новорожденный вампир решит мочиться против ветра… то есть, пардон, осмелится пойти против заданного порядка вещей.

И, наконец, воспитательный процесс завершается тем, что новому вампиру дают подписать договор, который опытные дваждырождённые называют «Три “НЕ”». В бумаге этой много запретительных мер, но главными являются первые три пункта:

1. Не убивать вампиров (без разрешения Администрации).

2. Не убивать людей (опять же, без разрешения Администрации)

И наконец…

3. Не обращать людей в вампиров (тоже, как легко догадаться, без разрешения Администрации).

Нарушение любого из этих трех пунктов чревато отрыванием лихой вампирской головушки и последующим переводом провинившегося на ту сторону тьмы. С чего вдруг такие строгости, спросите вы? Очень просто. По мнению Уробороса – но не Предвечного, конечно, а главы Администрации, – нарушение этих пунктов способно пошатнуть установленный порядок вещей. Поэтому, если новообращенный все-таки решается на дерзость, на него немедленно находится укорот. Мораль сей басни такова: дражайшие дваждырождённые, если вечная жизнь вам дорога, будьте любезны, исполняйте все требования и не нарушайте вампирских циркуляров.

Я говорю все это так легко и весело вовсе не потому, что это действительно легко и на самом деле весело. Все это довольно страшно и весьма отвратительно, особенно если учесть методы святой Инквизиции – так у нас называется служба, карающая провинившихся вампиров. Так, впрочем, она называлась и всегда. Однако в средние века она прославилась в первую очередь преследованием ведьм – но только потому, что в вампиров тогда никто еще не верил. Ну, не то чтобы совсем не верил. Их – то есть нас – считали восставшими из гроба бессмысленными жмуриками, а не высокоорганизованными и чрезвычайно опасными существами, какими они – то есть мы – и являемся в действительности.

Согласно официальной версии, в XIX веке Инквизиция была упразднена, а на самом деле просто переведена в сверхсекретный режим. Священная Конгрегация, которую поставил на ее месте папа Пий X, не имеет уже никакого отношения к Инквизиции и знаменует собой окончательный разрыв Первородных с руководством католической церкви.

Что же касается моей легкомысленной манеры разговора об этих чудовищных материях – это, если хотите, громоотвод от мирового гнева, источником которого для нас служит Инквизиция.

Впрочем, не все так страшно. Законопослушному вампиру ничего не грозит – или почти ничего. Конечно, параноиков в Администрации хватает, но, говорят, у самого Уробороса мозги ясные и власть ему в голову не бьет. Тем неприятнее попасть в зону его пристального внимания. Что нужно от меня главе Администрации и почему он выбрал такую оригинальную форму вызова? Нет, я не ждал, что мне просто позвонят, – они там жуткие формалисты, бумажка к бумажке – но с чего вдруг мобилизационное предписание?

Пока я думал, в электричку зашла и села прямо напротив меня очаровательная юница лет восемнадцати. Строго говоря, юница была вполне заурядная, однако молодость придает очарование любому почти человеческому субъекту, в особенности – барышне. Современная же косметика пошла так далеко, что даже из обычной дурнушки способна сделать красавицу, надо только не стесняться и накладывать штукатурку достаточно толстым слоем.

Однако меня в данном случае подкупили не юные черты и не модная прическа, а книжка в руках девушки. Книжка настоящая, бумажная, а не цифровая, и уж подавно не смартфон.

Я позволил себе немножко наклонить голову и прочитать название. Бог ты мой, Вильям наш Шекспир, «Трагическая история о Гамлете, принце датском»! Я бы еще понял, если бы это были «Ромео и Джульетта», – о чем и читать в столь юном возрасте, как не о любви, – но «Гамлет»? Нет, это, положительно, необычная девица, и нам с такими по пути.

Как вы, конечно, знаете, вампиры любят изящные искусства, в том числе, разумеется, и литературу. Это правда, но лишь отчасти. Известно, что Первородные к искусствам были почти равнодушны. Хотел бы сказать, что именно по этой причине им шмякнулась на голову атомная бомба, но подозреваю, что дело тут значительно сложнее.

А вот мы, дваждырождённые, искусство, действительно, любим. Во-первых, искусство напоминает нам о временах, когда мы были людьми, то есть фактически детьми – пусть смертными, однако беспечными, жизнерадостными, верившими в спасение души и воскресение мертвых. Во-вторых, как верно гласит поговорка: арс лонга, вита брэвис – жизнь коротка, искусство вечно. Рискуя прожить вечную жизнь, начинаешь особенно ценить то, что составит тебе компанию в ближайшие несколько столетий, а может быть, и тысячелетий. Вот поэтому нас так мало интересуют сиюминутные вещи вроде политики и экономики, зато мы так искренне любим искусство.

Встает естественный вопрос: сами-то вампиры внесли в искусство какой-то вклад или любовь их исключительно платоническая? Вопрос этот не праздный и совсем не простой.

Можно ли, например, писать картины и быть знаменитым художником, если идут годы, десятилетия, а ты все никак не стареешь? Ясно, что почтеннейшая публика рано или поздно начнет интересоваться этим удивительным феноменом и даже задавать разные неудобные вопросы.

Был у нас в XIX веке один дваждырождённый живописец, из англосаксов, звали его Дориан Грей. Мистера Грея тщеславие довело до цугундера: он мечтал остаться в веках как живописец, но при этом вознамерился мозолить глаза своим поклонникам на протяжении многих поколений. Для этого он придумал дикую историю, согласно которой все его болезни, пороки и даже возраст отражались на написанном им автопортрете, сам же Дориан Грей оставался юным и прекрасным. Сэр Оскар Уайльд про этого неуклюжего честолюбца даже книжку написал. Кое-что напутал в своей истории почтеннейший литератор, ну да это и неудивительно. Дело в том, что секрет вечной молодости Дориана Грея крылся вовсе не в картине, а в том, что он был вампиром. Когда его неприличная юность стала уж слишком бросаться в глаза, на британском берегу высадился триумвират Первородных, непокорного осудили по всей строгости закона, а господа инквизиторы открутили ему голову. Процесс откручивания оказался долгим и крайне болезненным – так, чтобы впредь была наука всем остальным.

Та же примерно история случилось и с так называемым средством Макропулоса. Когда люди узнают что-то, что не входит в их систему взглядов, они начинают буйно фантазировать. Притом, что реальность проста и обыденна: и Дориан Грей, и Эмилия Марти – просто-напросто вышедшие из повиновения вампиры.

Таким образом, при наличии соответствующих талантов вампир вполне может быть художником, композитором, литератором. Однако тут есть одно простое, но строгое условие: твори, но прячь от людей плоды своего творчества. Таковы правила, и никто не может их нарушать.

Тут естественным образом встает вопрос об образе вампира в изящных искусствах и том, как он менялся на протяжении столетий.

Конечно, мы – точнее, Первородные – до поры до времени старались держать свое существование в тайне. Однако рано или поздно из мрачных и страшных народных поверий вампиры перекочевали в литературу. Самое удивительное, что неожиданно это оказалось для нас спасением. Мы, выражаясь современным языком, совершили каминг-аут, и тем почти полностью себя обезопасили.

Все дело в том, что средневековые легенды о восставших мертвецах простой народ воспринимал слишком буквально. После появления очередной страшилки за нами начиналась охота – по большей части безрезультатная, но весьма раздражающая. Нас осыпали серебром, били кольями, поливали святой водой, закидывали чесноком – о спокойном и размеренном течении жизни, или, если хотите, смерти, приходилось забыть.

Когда же про нас перестали сочинять легенды, а начали писать книги, сделалось гораздо легче. Во-первых, литература – она и есть литература. Это ведь чистая выдумка, и все понимают, что на самом деле нет ни вампиров, ни оборотней, их просто сочинили досужие авторы. Свой вклад в нашу защиту внесла и наука, которая, как всегда блистательно, доказала, что нас не существует в природе. Тут стоит кое-что уточнить: в природе мы, конечно, не существуем, но есть много чего и помимо природы.

В конце концов, книги и фильмы стали надежной дымовой завесой, за которой совершенно невозможно разглядеть физиономию современного вампира. К слову сказать, свой скромный вклад вносит в это дело и ваш покорный слуга, когда пишет сей труд. Никто же не думает, что я открою тут все наши тайны, не так ли?

Возвращаясь к теме вампиров-творцов, замечу, что были случаи, когда, выбирая между творчеством и вечной жизнью, вампиры выбирали творчество. Понимая, что публиковаться им нельзя, они отказывались от удивительной и страшной своей природы и возвращались в человеческое состояние. Процесс это довольно трудный, но возможный – при условии, что у вас имеется кровь обратившего вас вампира. Кровь эта, объединившись с другими ингредиентами, начинает действовать как антидот. В результате вампир перестает быть вампиром и возвращается к своему первоначальному состоянию. Правда, сделать это можно лишь в течение года после обращения – если промедлить, изменения становятся необратимыми.

Однако стоит сказать, что, во-первых, такие случаи крайне редки и, во-вторых, обычно держатся в строжайшей тайне. За этим раньше следили Первородные, а в последние десятилетия – Администрация. Тем не менее неясные слухи в виде рассказов и устных свидетельств все же распространяются среди дваждырождённых.

К подобным рассказам относится и история молодого русского поэта Осипа Мандельштама. Согласно легенде, его обратила одна поэтесса, которая была вампиром. Да-да, именно вампиром, а не вампиркой. Мы, дваждырождённые, равно уважаем мужской и женский пол и не приделываем к существительным пренебрежительных суффиксов. Все эти авторки, редакторки и поэтки не выходят за пределы человеческого мужского шовинизма, который под видом борьбы за равноправие усердно распространяют его агенты, в просторечии называемые фемками. Придумано как будто бы хитро: если слово поэтка употребляет мужчина – это пренебрежение и шовинизм, а если женщина – это борьба за свои права. На самом деле хитрости эти шиты белыми нитками. Кто-нибудь спросил у женщины, хочет ли она называться бухгалтеркой, директоркой или профессоркой? Разумеется, нет. А все потому, что не о борьбе за права женщин идет тут разговор, а о выполнении темных и отвратительных задач по дискредитации феминизма. Что же касается дваждырождённых, то, на наш взгляд, женщина-вампир ничем не хуже мужчины-вампира, а если кто-то посмеет уничижительно назвать ее вампиркой, тот пожалеет, что появился на свет.

Итак, Осип Мандельштам неожиданно для себя самого стал вампиром. Здесь стоит отметить важный момент: никто заранее не спрашивает у объекта, согласен ли он перейти в категорию бессмертных. Все это устраивается явочным порядком и остается на совести обращающего. Как правило, никто не жалуется; как сказал бы известный политический деятель: жить – лучше, чем не жить. Но случай Мандельштама отличался от прочих. Во-первых, ему казалась дикой и неприемлемой идея пить чужую кровь. Во-вторых, ему не нравилось высокомерие Первородных. И наконец, он, как всякий христианин, боялся лишиться души. (Тут нужно отвлечься и вспомнить о суевериях смертных, согласно которым у вампиров нет души. Не буду вступать тут в долгие дискуссии, скажу лишь одно: души нет только у тех, у кого ее никогда не было. Таково мое твердое убеждение. Хотя, конечно, страх лишиться души – одна из самых назойливых вампирских фобий).

Но даже не возможная потеря души оказалась последним аргументом. Согласно преданию, Мандельштам взбунтовался окончательно, лишь когда узнал, что теперь стихи его не дойдут до грядущих поколений. Писать их можно, публиковать – нет.

И тогда Осип Эмильевич Мандельштам потребовал либо убить его, либо вернуть к прежнему состоянию. После некоторых размышлений Первородные решили удовлетворить его просьбу и отправить на ту сторону тьмы. Но, как говорят, решение это вызвало сильное недовольство у дваждырождённых, которые, в отличие от Высших, с чрезвычайным пиететом относились к поэзии. Поэтесса же, которая обратила Мандельштама, любила его и пригрозила, что, если ее возлюбленного убьют, она разоблачит все вампирское сообщество.

Это было сказано, вероятно, сгоряча, но заставило задуматься Первородных. Кто поймет женское сердце, тем более если женщина – вампир? Ради возлюбленного такая вполне способна отправить на ту сторону тьмы все мироздание.

Первородные решили не будить лиха, отменили свое первоначальное решение и сделали поэта снова человеком. Предварительно, правда, взяв у него клятву молчать о том, что он узнал, пока был вампиром.

Осип Мандельштам клятву сдержал. Или почти сдержал. Как писала Цветаева, поэта далеко заводит речь. Вот и Мандельштама речь поэтическая завела дальше, чем, вероятно, он сам хотел. В 1917 году он пишет стихотворение, ставшее катехизисом дваждырождённых.

Вот что писал он, прощаясь со своим физическим бессмертием и переходя в бестелесную вечность, в которой навсегда сохранятся его стихи.

Что поют часы-кузнечик,Лихорадка шелестит,И шуршит сухая печка, —Это красный шелк горит.Что зубами мыши точатЖизни тоненькое дно, —Это ласточка и дочкаОтвязала мой челнок.Что на крыше дождь бормочет, —Это черный шелк горит.Но черемуха услышитИ на дне морском простит.Потому что смерть невинна,И ничем нельзя помочь,Что в горячке соловьинойСердце теплое еще…

Литературоведы и историки литературы долго гадали, что это за «ласточка и дочка», о которой говорит поэт, ведь не было у него никакой дочки, да и быть не могло: согласно преданию, он побывал вампиром. А вампиры, как известно, бесплодны, это наша плата за сверхчеловеческое, и плату эту мы платим, даже вернувшись к своему смертному естеству.

Но только вампир знает, что «ласточка» – это символ женщины, которая обращает его в жизнь новую, жизнь вечную. Так, например, на сгибе локтя у Анны вытатуирована маленькая ласточка – это значит, что ей обращен был только один человек, и человек этот – я. Она слишком сильно любила меня, чтобы позволить мне состариться и умереть. Но, обратив меня, она не завоевала моей любви, разве что благодарность, смешанную, впрочем, с растерянностью и досадой.