Все что было до этого вдоха

— Полежишь?

— Да. Помоги только с этой стороны.

Вера уже показывала ей, как помогать ему перемещаться, но Саша всё равно спросила, куда поставить руку. Отец ответил коротко, без обычной шутки. Они добрались до кровати медленно. На середине пути он остановился, и ей показалось, что он сейчас не выдержит. Она испугалась, дёрнулась сильнее.

— Стой, — сказал он. — Не тащи.

Она замерла. Несколько секунд они стояли вместе, держась друг за друга, а Саша думала, что всегда считала себя сильной только потому, что никто по-настоящему не опирался на неё всем весом.

Потом он сумел сделать следующий шаг и сесть на кровать, а Саша помогла ему поднять ноги.

— Всё, — сказал Павел.

Поправив одеяло, она замешкалась с подушкой: мать каждый раз устраивала её иначе и, кажется, безошибочно. Павел сам показал, куда её подвинуть.

— Вот. Нормально.

Саша присела на край стула. Сердце стучало быстро, словно она бежала.

— Тебе плохо?

— Устал.

— Я могу маме позвонить.

— Зачем? Она скоро придёт.

Она посмотрела на часы. Двадцать минут третьего. До её встречи оставалось почти два часа, до маминого возвращения — сорок минут. Это были небольшие промежутки. Она повторила их про себя, чтобы они снова стали небольшими.

Отец лежал с закрытыми глазами. Саша пошла на кухню, достала тарелку с пирожными и съела одно стоя, у раковины. Потом второе. Ей было неприятно, что есть хочется именно сейчас.

Из комнаты раздался голос:

— Саш, воды принеси.

Она налила полный стакан, но на полпути вспомнила, что тяжёлый ему неудобно держать, и вернулась отлить половину.

Павел попил, отдал стакан.

— Ты можешь идти на свою встречу.

— Она в четыре.

— Тогда посиди пока. Я не выгоняю.

Поставив стакан на столик, Саша села рядом с отцом. На экране телефона всё ещё стоял последний кадр записи; она перевернула телефон, чтобы не видеть его.

— Я могу взять интервью у кого-нибудь другого, — сказала она.

Отец открыл глаза.

— Зачем?

— Для курса. Это оставить просто нам.

Он какое-то время смотрел на неё.

— Сначала покажешь, — повторил он.

Она кивнула ещё раз.

* * *

Малика вернулась без покупок, с зелёной папкой под мышкой. Первое, что она спросила, было не «как папа», а «ты ела?».

Саша почувствовала раздражение и сразу стыд за него.

— Ела.

— Что?

— Пирожные.

Мать прошла на кухню. Саша ожидала замечания, но услышала только, как открывается холодильник.

— Я тоже сейчас съем.

Из комнаты позвал отец. Малика заглянула к нему, спросила, удобно ли лежать, убрала с тумбочки пустую упаковку. Саша стояла в дверях и видела, как мало движений понадобилось матери на то, над чем она сама всё время думала.

— Мы снимали интервью, — сказала она.

— Хорошо получилось?

— Не знаю.

— Она у меня про дорогу спрашивала, — сказал Павел. — Я в разные стороны ответил.

Малика улыбнулась.

— Зеркало вспомнил?

— Вспомнил.

— Ты там ещё хотел обувь не снимать, потому что новые носки дырявые.

— Я это не рассказывал.

— А надо было.

Саша посмотрела на них. Мать села на стул, положила руки на колени. Отец повернул к ней голову. На несколько секунд они снова оказались людьми, у которых было больше общих историй, чем Саша когда-либо слышала.

— Ты застанешь врача? — спросила Малика.

— Я думала, до неё уйти.

— Как хочешь. Придёт в половине четвёртого.

Саша осталась.

Ирина Юрьевна приехала с небольшой сумкой и стала разговаривать с Павлом так, будто кроме него в комнате никто не мог дать главных ответов. Иногда обращалась к Малике — уточнить, как прошла ночь, что изменилось после последней встречи. Потом снова возвращалась к нему.

Саша стояла возле двери. Само слово «паллиативный» ей всё ещё хотелось обойти, хотя она уже знала, что эта помощь не отменяла разговоров с онкологом и назначенного им лечения. Но знание не мешало каждый раз ждать от врача тайного знака: всё лучше, чем кажется, сейчас вам скажут.

Врач спросила о боли. Павел ответил: «Терпимо».

Малика чуть подняла голову.

— Ночью не очень, — сказала она.

— Ночью прошло.

— Через час.

Ирина Юрьевна попросила Павла рассказать, что именно мешало и когда, не пытаясь решить, кто из них преувеличивает. Сначала он отвечал неохотно, потом стал говорить подробнее. Сверив его ответы с листом назначений, врач обсудила с ним необходимые изменения и оставила Малике обновлённую запись. Саша видела, что речь идёт о конкретной ночи, о возможности поспать, о положении тела, в котором не приходится всё время искать облегчения. Ей хотелось спросить о месяцах, но в комнате сейчас договаривались об этой ночи.

— А если он будет больше есть? — спросила она.

Все трое посмотрели на неё.

Ирина Юрьевна повернулась вместе со стулом.

— Ты боишься, что он слабеет из-за того, что вы мало его кормите?

Саша кивнула, не глядя на отца.

— При такой болезни потеря веса не сводится к количеству съеденного. Мы отдельно обсуждаем питание и то, что мешает есть. Не надо превращать каждый приём пищи в проверку, хорошо ли он старается.

— Я не проверяю.

Врач помолчала.

— Я вижу, что ты хочешь помочь.

Павел протянул руку к столику.

— Она правильные пирожные купила, — сказал он.

Саша отвернулась к окну.

Когда врач ушла, было без десяти четыре. В общем чате её уже дважды спросили, где она. Саша надела куртку, потом сняла, чтобы обнять отца: в куртке было неловко и шумно.

— Завтра пришлю кусок, — сказала она. — Посмотришь.

— С зеркалом не перепутай.

Мать вышла проводить её и в прихожей поправила загнувшийся ворот. Саша не отстранилась.

— Мам, в марте я не смогу все четыре дня.

Малика убрала руку.

— Я знаю.

— Один точно смогу. Ещё один — часть дня. Только надо заранее.

— Договоримся, если поеду.

Саша хотела сказать, чтобы та ехала, но представить четыре дня без матери в этой квартире пока не могла и потому промолчала.

На улице она написала в чат, что задерживается, и открыла отцовскую запись. Надев наушники, услышала: «В разные места города Казани».