Все что было до этого вдоха

— Если бы только выиграть, сидела бы довольная.

Рашид поднялся. На колене осталась полоска красной пыли от собственного запястья. Он смахнул её, но полоса только расширилась.

— Лапшин чего-нибудь нового говорил? — спросила Джамиля.

Он нагнулся за обувью.

— Всё про свою краску.

— А цену оставил?

Рашид выпрямился. В доме Сафия что-то переставляла; деревянная вещь дважды стукнула о пол.

— Нам хватит, — сказал он.

Джамиля перестала выбирать шерсть и теперь держала небольшой пучок на раскрытой ладони, будто тоже предлагала ему забрать.

— Я не это спросила.

Глава 3. До половины второго

Казань. Февраль 2026 года.

Павел не узнавал собственных брюк.

— Они не мои, — сказал он.

Малика посмотрела на нашивку возле кармана. Нашивку она помнила лучше, чем фирму: маленькая коричневая полоска, один край которой отстал после первой стирки. Павел отказывался срезать её, потому что под ней оставались две дырочки.

— Твои.

— Мои были нормальные.

Она собиралась посоветовать ему затянуть пояс, но он уже сам продел тонкий ремень в шлёвки. Конец оказался слишком длинным, вылезал из-под кармана и мешал. Павел отвёл его в сторону с таким отвращением, будто вещь специально плохо работала.

— В этих дома удобнее, — сказала Малика, подавая ему другие.

— Я знаю, в чём дома удобнее.

На кровати лежали три пары. Он достал их, пока она была в душе, и теперь от одной этой самостоятельности обоим предстояла лишняя работа. Малика подняла с пола рубашку. В нагрудном кармане хрустнул чек.

— Ты куда собрался?

— Приедет Сашка. Потом эта, по уходу.

— Вера.

— Вера. Не хочу весь день в пижаме.

Пижамой он называл любую одежду, которую Малика покупала специально для дома. Даже новую серую футболку, почти такую же, как те, в которых он раньше ездил на объекты.

Она положила рубашку рядом с ним, воротником к спинке кровати, как он любил. До болезни Павел одевался стоя и выбирал рубашки, которые меньше надо гладить. Теперь мог полчаса добиваться, чтобы всё лежало в правильном порядке. Она научилась этому порядку быстрее, чем он успел его придумать, и иногда от этого сердилась.

— Помочь?

— С носком потом.

Малика вернулась на кухню.

Там её ждал чужой стол, вернее, описание стола: семьдесят две строки, переведённые вчера с турецкого. Заказчик прислал поправки ночью и хотел получить ответ до половины второго. В первой же строке он заменил «устойчивое к истиранию покрытие» на «неистираемое». Ещё ему не нравилось слово «ограничения».

Малика открыла исходный файл, письмо, фотографии столешницы и собственный вчерашний комментарий. Телефон напомнил об оплате квартиры.

Она сначала перевела деньги, потом вернулась к столу.

На аватарке хозяйки квартиры была собака в красном свитере. Четыре месяца Малика платила этой собаке почти треть того, что зарабатывала. Иногда — больше, если заказов было мало. Из всех людей, с которыми приходилось объясняться в последнее время, хозяйка оказалась самой нетребовательной. Она только спрашивала, не течёт ли на кухне кран. Малика отвечала, что не течёт. Они обе были довольны.

За стеной шуршала одежда.

— Малик.

— Сейчас.

Она успела написать: «Замену согласовать не могу: в оригинале нет обещания…», но, перечитав, стёрла начало и заменила его на «Такая замена меняет…».

— Малик, не срочно.

От этого она всё равно встала.

Павел сидел уже в серых брюках. Один носок был надет, второй он держал за резинку. На лице появилась испарина.

Она опустилась перед ним, придержала пятку. Стопа была тёплая, обыкновенная. У основания большого пальца оставался шрам: много лет назад на него упала металлическая дверца. Павел тогда привёз её домой, собирался сдать вместе с прочим железом, а после травмы отвёз обратно на объект — назло, как говорил. Вечером они смеялись, что дверца отвоевала свою квартиру.

Малика натянула носок и разгладила складку.

— Ты ногти коротко стрижёшь, — сказал он.

— У тебя?

— У себя. Раньше цеплялись.

Она посмотрела на собственные пальцы. Ей казалось, что раньше было что-то одно, большое: поездки, работа, их ссоры, кино в будний день. Оказалось, там ещё находились ногти.

— Отращу, — сказала она.

— Я не требую. Просто заметил.

Она помогла ему перебраться в кресло возле окна. Между креслом и кроватью стоял стул, на который Павел прежде клал вещи. Теперь стул приходилось отодвигать каждый раз. По совету Веры стул однажды убрали совсем, с согласия Павла, но ночью он попросил подать с него рубашку — и стул вернулся.

— Вера к одиннадцати? — спросил он.

— Да.

— А ты?

— Мне надо закончить перевод. Я посижу на кухне. Потом схожу.

— К себе?

— Да.

Он кивнул. Она ждала продолжения — и, когда его не было, почувствовала себя глупо. Будто сама принесла в комнату спор и теперь не знала, куда его поставить.

Павел взял телефон. Там было голосовое сообщение от человека, которого он называл Костя-потолок. Малика никогда не встречалась с Костей и не знала, как он записан у других людей.

— Послушай, — сказал Павел.

Костя жаловался, что заказчик хочет закончить ремонт к приезду тёщи, но не может назвать дату приезда.

— Тёща должна сначала проверить авиабилеты, — сказала Малика.

— Тёща должна сначала проверить, хочет ли к нему лететь.

Павел нажал запись и заговорил деловым голосом, который в квартире почти исчез:

— Костян, ты на тёщу не подписывайся. Ты подпишись на потолок.

В кухне Малика закрыла дверь.

За следующие сорок минут она вернула столешнице способность изнашиваться, выяснила, что на фотографии изображена старая модель, и объяснила, почему «лёгкая сборка» не означает, что у покупателя не будет ни одного винта. Заказчик ответил весёлым голосовым: «Вы очень серьёзно всё воспринимаете». Она прослушала начало, увидела, что дальше ещё минута, и выключила.

Пока открывался очередной файл, позвонила Нелли.

— Ты можешь говорить?

— Могу. Если не надо никуда записаться.

— Мне как раз надо тебя записать.

Малика отодвинула чашку от клавиатуры.

— Куда?

— В Нижний Новгород. На три дня. Конец марта. Переговоры на мебельном производстве, турки приезжают. Наши берут часть комплектующих, хотят расширять заказ. Нужен нормальный переводчик. Я дала твой номер, но сказала сначала мне позвонить.

— На три дня с дорогой?

— Четыре с дорогой. Три рабочих.

— Тогда не на три.

— Вот за это тебя и надо брать.

Нелли назвала сумму. Малика не сразу ответила.

— Это вместе с гостиницей?

— Гостиница отдельно. Проезд тоже. Не надо из своих. И я там буду, не совсем чужая компания.

Из комнаты донёсся смех Павла: Костя, видимо, ответил.

— У меня сейчас… — начала Малика.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, как будет в конце марта.

— Не знаю. Ты тоже. Они не просят обещать, что земной шар не взорвётся. Спрашивают, можешь ли в принципе. Если нет, начнут искать дальше.

Малика взяла ручку и написала даты прямо на распечатке. Чернила легли поперёк фотографии стола. Она обвела первую цифру, проверяя, пишет ли ручка, хотя цифра и так получилась хорошо.

— До когда ответить?

— До завтра. Предварительно. Потом договор. Я тебе условия перешлю, почитай сама.

— Перешли.

— А ты выйдешь сегодня?

— К себе собиралась. Там кое-что забрать.

— Я буду недалеко. Привезу тебе сапоги.

— Какие сапоги?

— Которые ты у меня оставила в ноябре, когда переобулась в ботинки.

Малика совсем забыла о сапогах. Нелли купила их вместе с ней, заставила пройтись по магазину, проверила, не жмут ли. С тех пор в памяти осталась только необходимость куда-то ехать после магазина.

— Они мне, наверное, не нужны.

— Мне тем более. У тебя нога меньше.

Вера пришла в десять пятьдесят восемь. Малика любила её за эти две минуты. Не потому, что сама торопилась, а потому, что в доме было много вещей, которые происходили приблизительно: скоро станет полегче, позже перезвоним, немного подождите. Вера приходила в определённое время и сразу спрашивала Павла, как он хотел бы устроить следующие несколько часов.

Сегодня он хотел помыться.

Малика остановилась в дверях.

— Мы же вечером собирались.

— А я сейчас хочу.

Вера поставила сумку на свободный край стула.

— Сейчас удобнее? Тогда сейчас и сделаем.

Малика показала, где чистое полотенце, хотя Вера уже знала, и без всякой просьбы достала ещё одно, маленькое. Павел посмотрел на эти приготовления и сказал:

— Иди стол свой переводи. А то его без тебя сотрут.

Она рассмеялась. Он слышал вчерашний разговор с заказчиком — и не подал виду.

На кухне Малика перечитала письмо Нелли. Три рабочих дня, предварительный список тем, имена участников. Под словом «проживание» стояло название гостиницы, которое пока ничего ей не говорило. Она открыла несколько фотографий. На одной у окна стояло синее кресло. На другой — такое же, только снятое с противоположной стороны.

Малика задержалась на белом прямоугольнике кровати.

Ей было стыдно, что она смотрит гостиницу раньше, чем условия работы. Она закрыла фотографии и принялась за список тем, однако через минуту снова смотрела на снимок кровати. Представляла, как ляжет, не прислушиваясь к другой комнате, и будет спать до будильника.

В прихожей загремели ключи.

— Мам, это я!

Саша вошла с пакетом и сняла шапку, отчего волосы встали дыбом. Войдя на кухню, она притворила за собой дверь и шёпотом спросила:

— Как он?

— Моется.

— Сам?

— С Верой.

Вынимая из пакета две коробки пирожных, Саша кивнула с таким облегчением, словно дома в её отсутствие случилось что-то хорошее.

— Зачем столько?

— Одни папе, другие нам. Те, которые ему нравятся.

— Ему нравятся вот эти.

— Нет. Он всегда покупал такие.

Малика повернула коробку, прочитала наклейку.

— Такие тебе нравились. Он тебе их покупал.

Саша поглядела на обе коробки, потом сунула их в холодильник.

— Всё равно съедим.

На ней был Павлов старый свитер, который она надела ещё осенью, впервые приехав после больницы, да так и не вернула. Широкий свитер выглядел модной вещью, хотя на Павле был просто растянутым. Малика подумала, что дочери удивительно идёт чужая одежда. Свою Саша выбирала хуже и всё время покупала что-нибудь колючее.

— Ты надолго? — спросила Малика.

— До четырёх. Потом надо на встречу.

— Что за встреча?

— По проекту. Я говорила.

— Ты много говорила.

— Мы делаем интервью с жителями. Для курса. Я тебе рассказывала, про остановки и как люди ездят.

Малика вспомнила: Саша хотела снимать тех, кто каждый день добирается через полгорода, и преподаватель требовал сузить вопрос. Однажды Малика предложила поговорить с теми, кто работает в ночную смену. Дочь обиделась, будто мать забрала у неё идею, которую она сама ещё не успела придумать.

— Хорошо, — сказала Малика. — Я уйду, когда Вера освободится. К трём вернусь.

Саша оглядела стол, заметила распечатку с датами.

— Ты куда-то едешь?

— Предлагают работу. Ещё не решила.

— Далеко?

— В Нижний. В конце марта.

— А папа?

Малика почувствовала, как у неё стянуло кожу возле рта.

— Поэтому и не решила.

Саша присела на край табурета.

— Я просто спросила.

— Я ответила.

Они помолчали. На ноутбуке висело последнее замечание заказчика: «Пусть будет, как вы считаете». После всего утра это выглядело почти щедростью.

— Я могу часть времени быть здесь, — сказала Саша. — Только надо заранее. И у меня в конце марта сдача.

Малика разжала пальцы, которыми сдавливала колпачок ручки.

— Пока ничего не надо обещать. Я ещё даже с ними не говорила.

— Но ты же хочешь?

— Хочу.

Саша посмотрела на неё, и Малика пожалела, что не добавила что-нибудь про деньги. Это было бы правдой: деньги были нужны. Но первым она успела представить не платёж за квартиру, а белую кровать.

Из коридора позвала Вера. Малика встала, но Саша поднялась быстрее.

— Я.

Через несколько минут они с отцом спорили о пирожных. Павел утверждал, что дочь всю жизнь заставляла его есть неправильные, дочь требовала указать хотя бы один случай, когда он отказался. Потом Саша заглянула на кухню за тарелками.

— Тебе оставить?

— Одно.

— Какое?

— Неправильное.

В половине второго Малика отправила перевод и вскоре начала одеваться.

Павел сидел в кресле с влажными волосами. Саша показывала ему на телефоне, как выглядит длинный проходной двор, в котором собиралась снимать. Вера уже ушла. На стуле лежало сложенное полотенце, и Малика машинально взяла его, чтобы отнести в ванную.

— Ты же уходишь, — сказал Павел.

— Заодно.

— Положи. Отнесём.

Она вернула полотенце на стул.

— Что купить?

— Ничего.

— Хлеб есть?

— Малик.

Она посмотрела на него.

— Сходи, — сказал Павел.

Саша не поднимала глаз от телефона. Малика поцеловала мужа в висок. Кожа после мытья была чуть прохладная, волосы пахли шампунем, который она сама давно не замечала.

В подъезде стояла женщина с детскими санками и пыталась одновременно застегнуть ребёнку варежку и удержать дверь. Малика придержала дверь. Ребёнок сопротивлялся, выворачивал руку и говорил: «Сам, сам». Женщина не слышала, потому что объясняла ему, как холодно на улице.

На улице и вправду было холодно. Малика нашла в кармане перчатки, надела их и только тогда заметила, что дышит открытым ртом. Когда она закрыла рот и вдохнула носом, морозный воздух защипал внутри.

До её квартиры можно было дойти пешком. Она знала путь по минутам: сначала участок вдоль дороги, потом поворот, на котором всегда плохо убирали снег, потом маленький магазин. Когда снимала жильё, близость казалась главным недостатком. Теперь без неё, вероятно, пришлось бы отказаться от квартиры совсем.

Возле подъезда Нелли пыталась достать телефон, удерживая под мышкой коробку с сапогами.

— Я сама открою, — сказала Малика.

Ключ пошёл туго. Она повернула его обратно и попробовала ещё раз. Нелли ничего не посоветовала, за что Малика была ей благодарна.

В квартире пахло сухим тёплым воздухом и упаковочным картоном. На полу оставалась разобранная этажерка. Малика собиралась собрать её в воскресенье — в какое-то из воскресений, давно потерявших номера.

— Вот сюда, — сказала она про сапоги.

Поставив коробку, Нелли прошла на кухню попить. Дождалась, пока из крана пойдёт холодная вода, и выпила из ладони.

— Стаканы в шкафу.

— Уже поздно. Я приобщилась к природе.

Малика засмеялась и вдруг не смогла сразу перестать. Нелли стояла с мокрой рукой, тоже улыбалась, но понемногу всё осторожнее.

— Я не настолько смешная, — сказала она наконец.

— Знаю.

Малика попыталась вытереть глаза перчаткой, но от шерсти стало ещё мокрее.

Нелли подошла и обняла её поверх пальто. От неё пахло морозом и чужим автомобилем.

Некоторое время они так стояли. Потом Малика отстранилась.

— Я не плачу.

— Я вижу.

— Нет, ты сейчас подумаешь, что я всё время так.

— Я думаю, что мне жарко. Давай разденемся.

Они сняли пальто. Нелли подобрала с пола две перекладины этажерки, приложила одну к другой и спросила, где крепёж.

— Не надо, — сказала Малика. — У меня мало времени.

— Тем более. Пока будешь искать, что хотела забрать, я посмотрю, как это собирается.

Малика принесла пакетик с винтами. Нелли высыпала их в блюдце, которое хозяйка оставила вместе с остальной посудой.

— Ты что забираешь?

— Наушники. И зелёную папку.

И наушники, и зелёная папка лежали там, где Малика их оставила, так что поиски заняли меньше минуты.

Она положила обе вещи возле сумки и села на пол рядом с Нелли.

Инструкция обещала лёгкую сборку.

— Давай сюда, — сказала Малика. — Я сегодня специалист.

Они перевернули первую полку, и из неё высыпался плоский картонный уголок. Нелли удерживала боковины, Малика закручивала винт. Отвёртка соскальзывала, приходилось начинать снова. Полка всякий раз уходила набок.

— Крепче, — сказала Малика.

— Я и так держу.

— Вот здесь.

Когда Нелли передвинула руку, винт наконец вошёл ровно.

Через двадцать минут они поставили этажерку на место. Та немного качалась, если её тронуть, но Малика решила пока оставить как есть. На верхнюю полку она поставила единственную книгу, которую успела привезти осенью, и пустую синюю чашку. На нижнюю — сапоги в коробке.

Потом сфотографировала получившееся.

Она уже открыла переписку с Павлом, когда остановилась. Хотела отправить фотографию, услышать, что нижнюю полку надо было развернуть и что вообще он собрал бы за пять минут. Он так и сказал бы. Ей захотелось этого с такой силой, что стало больно в горле.

Но жаловаться ему на полку в квартире, из которой она не собиралась возвращаться к нему насовсем, казалось нечестным.

Малика закрыла переписку и убрала телефон.

— Получилось? — спросила Нелли.

— Да.

Глава 4. Приглашение

Казань. 2257 год.

На следующий день Натан всё-таки поблагодарил Лену за хлеб. Она ответила фотографией ещё трёх: лежали на решётке, сверху почти одинаковые, снизу один подгорел. Под фотографией было написано: «Тебе достался лучший. Даня выбирал».

Он увеличил снимок, словно по корочке можно было определить, сколько времени брат потратил на выбор.

От самого Даниэля сообщений не было.

Натан решил позвать обоих на ужин до отъезда. Перечитав своё «Если вы не заняты», он стёр эти слова и написал: «Приходите завтра». Этого оказалось достаточно, но отправить два слова было почему-то труднее, чем длинное объяснение.

В кухне стоял открытый контейнер. Он велел домашней системе подготовить продукты на троих и теперь смотрел на них с удивлением человека, которому принесли заказ соседнего стола. Система выбрала еду по последним совместным ужинам. В списке было то, что любила Аля, и то, что любил Даниэль, и ещё блюдо, которое никто особенно не любил, но каждый раз заказывали, потому что оно уже стояло в прежнем списке.

Натан отменил это блюдо и закрыл список, не выбирая замены.

Утром он час просидел за работой. Натан просмотрел две речевые среды, которые заканчивали без него. Одна предназначалась для большого жилого дома: там жили люди, привыкшие к разным языкам и разным способам присутствия. Кому-то было нужно, чтобы комната отвечала вслух; кто-то слышал только направленный к нему голос; один из жильцов вообще не хотел, чтобы к нему обращались прежде, чем он сам позовёт. В общем помещении эти привычки сталкивались. Натан когда-то умел находить такие столкновения раньше жалоб.

Теперь он поймал себя на том, что третий раз слушает один и тот же переход. Система вежливо обращалась к человеку, который только что отказался от обращения. Натан отметил место, написал короткое замечание и отправил коллеге. Через минуту пришло: «Уже поправили. Ты открыл позавчерашнее».

Он почувствовал благодарность за то, что в ответе не было ни одного осторожного слова.

Снова усевшись за работу, он открыл нужную версию и за двадцать минут нашёл другую ошибку, настоящую. Этой находке он почти обрадовался. В этом месте голос, пытаясь не мешать, уходил так далеко от собеседника, что пожилой жилец каждый раз поворачивал голову к стене. На пробе человек пожаловался на шею, а слушавшие решили, что он рассказывает о здоровье. Натан пометил три его движения и вернул голос ближе. При проверке с соседнего места оказалось, что теперь чужие реплики слышала женщина, попросившая тишины. Пришлось заново разделить звук над столом: оставить общий голос в середине, а личный направить к человеку так, чтобы тому не приходилось поворачивать голову.

Потом подумал, что надо показать Але.

Мысль была совершенно обычная. Она возникла раньше всех остальных обстоятельств, как желание обернуться, когда кто-то произнёс твоё имя. Натан успел даже потянуться к футляру.

Он остановил руку, но не убрал.

Модель включилась со вчерашними настройками. Он оставил голос, сократил самостоятельные реплики и открыл для неё выбранную рабочую запись. Серый картон на краю футляра чуть отогнулся; полоска света падала на стол.

— Посмотри, — сказал Натан.

Прозвучали два фрагмента. В первом голос жилой комнаты уходил к дальней стене, человек за столом оборачивался и трогал шею. Во втором звук оставался рядом.

— Во втором он перестал искать, где ты стоишь, — сказала модель.

Натан улыбнулся.

— Меня там нет.

— Для него есть кто-то, кто говорит.

Так отвечала и настоящая Аля. Она терпеть не могла его привычку прятать живой разговор за словами о пространстве, параметрах, расположении источника. Он мог объяснять, почему людям неудобно, а она спрашивала: «Почему ты заставил его крутить головой?» Иногда Натан сердился на эту простоту. Иногда благодаря ей переделывал всё.

— Ты бы сказала: нечего мучить человека, — произнёс он.

— Нечего мучить человека.

Он неожиданно для себя коротко рассмеялся.

Модель не засмеялась вслед. Натан ещё вчера убрал из настроек автоматическое присоединение к его смеху, и теперь отсутствие реакции показалось удивительно верным. Аля могла сделать замечание и не считать его шуткой, сколько бы он ни веселился.

Он запустил первый фрагмент ещё раз.

— Я его нашёл.

— Да.

— Сам. Они пропустили.

— Тебе было важно это увидеть.

Ему стало неприятно.

— Не объясняй меня.

— Хорошо.

Натан закрыл рабочую запись. За несколько минут ему удалось и показать жене хорошую находку, и поссориться из-за её ответа. В этом было столько привычного, что он не хотел сейчас разбирать, кто именно успел с кем поссориться.

— Я хочу позвать Даню, — сказал он.

— На завтра?

— Откуда ты знаешь?

— Ты открыл приглашение вместе с записью.

В углу общего рабочего поля всё ещё стояли два слова, о которых он забыл.

— Да. На завтра.

— Позови.

— Он сердится.

Модель не ответила. Натан видел знак ожидания: ей не хватало материала. Это можно было принять за такт, за нежелание вмешиваться. Вместо этого он открыл вчерашний разговор, ту его часть, которую сохранила связь до прихода брата, и собственную короткую заметку о том, что случилось в квартире. Заметку он сделал ночью, когда не мог уснуть.

«Даня хочет, чтобы я уже жил как раньше», — было написано в первой строке.

Модель прочла.

— Он хочет увидеть тебя, — сказала она.

— Я понимаю.

— Тогда позови.

Это был хороший ответ. Натан не мог бы указать в нём ни одного неправильного слова.

Он открыл запись голоса и произнёс:

— Даня, приходите завтра с Леной. К семи. Я кое-что приготовлю. Сам.

Последнее слово прозвучало слишком торжественно. Он записал ещё раз, убрал его, но теперь приглашение стало похоже на сообщение по работе.

Аля прежде всегда добавляла что-нибудь такое, из-за чего люди переставали чувствовать, что их официально приглашают. «Только не приносите свою страшную капусту». Или: «Приходите пораньше, он опять готовит». Даже когда ужин вполне удался бы без помощи гостей.