Все что было до этого вдоха

— Скажи про капусту, — попросил он.

— Как в прежнем приглашении?

— Да.

Он нашёл запись. Там были все четверо, за столом, много постороннего звука; голос Али поднимался над смехом: «Лена, в следующий раз без этой капусты. Я не могу её больше хвалить».

Натан прослушал фразу дважды. Модель повторила её с немного другой интонацией. Он попросил короче.

— Только без вашей страшной капусты, — сказала она.

Теперь было почти как надо. Он соединил две записи: своё приглашение и её шутку. Послушал целиком. Улыбнулся. Отправил.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом сообщение отметилось прочитанным.

Натан встал, открыл контейнер с продуктами и начал выкладывать то, что следовало убрать в холод. Упаковки сами показывали, где лежать каждой; он всё равно читал и переставлял, будто морковь не на своём месте могла испортить завтрашний вечер.

Ответ пришёл, когда он держал в руках широкий лоток.

«Это что?»

Натан поставил лоток на стол.

«Я собрал голос. Помнишь, она говорила?»

Даниэль позвонил сразу.

На изображении за его спиной двигались полосы чужого сада. Он ехал в открытой части городского транспорта, сидел боком к проходу, и Натан с облегчением увидел, что брат не дома. Значит, Лена ещё не слышала.

— Ты откуда это взял? — спросил Даниэль.

— Из наших записей. Шутка настоящая.

— Я спрашиваю, она это говорила или ты сделал?

— Именно так — сделал. Но она…

— Зачем ты мне это прислал?

Натан посмотрел на открытый контейнер.

— Позвать вас хотел.

Даниэль закрыл глаза. Ветер шевелил ворот его куртки.

— Ты мог позвать сам.

— Я и позвал сам.

— А потом она.

Натан хотел поправить его: Аля никого не звала, только добавила знакомую шутку, а брат сам приписывает нескольким секундам больше, чем в них есть. Но вслух это прозвучало бы так, словно Даниэль неправильно услышал то, ради чего Натан как раз и делал запись.

— Прости, — сказал он.

Брат отвернулся от ветра.

— Я открываю твоё сообщение, думаю: наконец-то. Слышу её. И эти две секунды… Ты предупреждай хотя бы.

— Предупрежу.

— Нет. Не присылай мне так. Я не хочу сейчас.

Натан кивнул.

— Хорошо.

— Мы придём, — сказал Даниэль после паузы. — Если ты нас зовёшь.

— Я зову.

— Тогда до завтра.

После окончания разговора Натан остался у стола. Приглашение всё ещё можно было прослушать, и он зачем-то прослушал его снова. Его собственный голос был напряжённым, неловким. Её — лёгким.

Он удалил соединённую запись из заготовок, оставив исходный семейный фрагмент. В переписке она уже была; забрать услышанное у брата не получалось.

Футляр продолжал светиться.

— Не надо было? — спросил Натан.

Модель ответила не сразу:

— По его реакции — не надо.

Он выключил её прежде, чем она добавила что-нибудь ещё.

* * *

Има вернулась к нему ближе к вечеру. Маленький источник звука опустился на свободное место возле окна. Натан убрал с подоконника старую Алину кофту: утром перенёс туда, когда раскладывал продукты, и теперь не мог вспомнить зачем.

— Есть ещё одна запись с похожим движением, — сказала Има.

Он увидел девочку. Та держала взрослого мужчину за руку и, высунув язык от усердия, пыталась разжать ему пальцы. Мужчина сидел на полу, свободной рукой придерживал коробку с игрушками. Вне кадра смеялась женщина. Потом он раскрывал ладонь, и девочка торжествующе поднимала круглый предмет.

Мужчину Натан узнал не сразу. На первой короткой копии почти не было лица; здесь он смотрел прямо в камеру. Другой вес, другие волосы, но та же линия щеки.

— Это он?

— По подписи и соседним материалам — Павел Соколов. Девочка названа Сашей. Вероятно, Александра из семейной описи. Эта запись значительно раньше той, которую ты прислал.

— Играют.

— Да.

Натан посмотрел, как девочка снова требует сжать кулак. Мужчина послушно закрывает ладонь, на этот раз спрятав предмет в другой руке, а девочка обнаруживает обман и хлопает его по колену.

— Она потом делает с ним то же самое, — сказал Натан.

— Это объяснение стало правдоподобнее. Но полной поздней записи у меня пока нет. Я запросила её по исходной описи, вместе с описанием Малики.

Он откинулся на спинку стула. Ему хотелось испытать облегчение: вот и всё, они играли, никто никого не мучил. Вместо этого он почувствовал досаду на собственную поспешность — и почти сразу нашёл, чем защититься.

— Здесь он здоровый.

— Да.

— В другом видео она смеётся, потому что он больше не может удержать.

— Ты добавил причину.

Натан посмотрел на чёрный футляр. Утром он тоже знал причину чужого будущего смеха. Лена услышит знакомую шутку и засмеётся; Даня поймёт, что его ждут. Всё было так ясно до того, как он отправил запись.

— Может быть, — сказал он.

Има убрала большой кадр, оставив рядом два фрагмента: взрослую и детскую ладони на одной записи, две взрослые на другой.

— У Малики есть рассказ об этой игре. Я нашла упоминание в расшифровке, ещё не сопоставила с изображением. Она говорит о своей бабушке и о человеке, который торговал корнем для краски. Имя Рашид. Дербент.

— Какое это имеет отношение к Павлу?

— Через неё. Но я пока не знаю, сколько в рассказе осталось от того человека.

— Ты хочешь узнать?

— Да.

Впервые за весь разговор Натан услышал ответ, который не был предложением помочь ему.

Он повернул к ней стул.

— А если выяснится, что они просто играли? Что всю причину можно объяснить двумя словами?

— Тогда я продолжу про Рашида. Ты можешь больше не смотреть.

Натан какое-то время молчал. За окном укладывали последнюю секцию настила. На новом дереве уже проступали следы обуви, и ровный чистый участок выглядел не так торжественно, как вчера.

— Я буду смотреть, — сказал он.

Потом вернулся к приглашению и написал Лене сам: «Завтра к семи. Даня сказал, что вы придёте. Спасибо за хлеб».

Она ответила: «Капусту не принесём».

Натан не знал, слышала ли она уже запись, и не стал спрашивать.

Глава 5. Из того, что есть

Дербент. Октябрь 1875 года.

Не повторяя вопроса, Джамиля завернула шерсть в ткань и велела Сафии занести узел в дом. Пока дочь волокла его через порог, Рашид сидел на ступени и ковырял ремешок обуви.

— Сто шестьдесят, — сказал он наконец.

Джамиля остановилась посреди двора.

— С теми, что ты принёс?

— С ними.

Она пересчитала разницу дважды, во второй раз учтя расходы, о которых он говорил летом.

— Ты Надиру сказал?

Рашид опустил голову.

Этого ответа ей хватило. Она перенесла низкий стул под навес, подальше от двери, и села напротив мужа.

— Почему не сказал?

— Я сначала хотел сам понять.

— Ты подписал?

— Да.

Джамиля прижала ладонь к колену. У неё на пальце остался волосок шерсти, который не удавалось стряхнуть. Она послюнила палец другой руки и сняла им шерстинку.

— Значит, понял.

Рашид посмотрел на неё сердито, но без прежней готовности отвечать. Таким он бывал после тяжёлой работы, когда от него требовали ещё вынести воду или пойти за забытым. Джамиля хорошо знала это выражение и обычно уступала ему немного времени. Сейчас времени не хотелось уступать.

— Я узнаю ещё в одном месте, — сказал он. — Не весь корень там лежит. Можно часть отдельно.

— А эти сорок?

— Вернём за ту часть, которую не отдадим. Скажу ему.

— Сначала скажи.

— Я знаю.

Она замолчала. За стеной стукнули ворота, потом кто-то долго подзывал животное, которого не было видно. Там всё шло своим чередом, и от этого Джамиле становилось обидно. Ей хотелось, чтобы недостаток восьмидесяти рублей как-нибудь отразился на погоде или на голосах за стеной. Тогда не пришлось бы держать его одной головой.

— Матери крышу всё равно надо, — сказала она.

— Я знаю.

— До дождей.

— Джамиля.

— Я не про то, что ты забыл.

Когда он потёр лицо ладонями, на щеке осталась красная пыль. Ей хотелось стереть её, но она не подняла руки.

— Восемь отложи ей, — сказал он. — Я вечером отнесу. Или завтра.

— Отнеси сегодня.

Он кивнул и вернул ей свёрток. Джамиля отсчитала из него восемь рублей и положила рядом с двенадцатью, которые уже отложила для ближайшей работы: надо было заплатить за доставку, запастись мешками, заменить испорченную верёвку, приготовить людям еду. Ещё пять требовались дому. Последние пятнадцать она вернула Рашиду.

Он смотрел на три небольшие кучки возле её колен и на ту, что оказалась у него, с таким видом, будто она сама отняла у него деньги.

— Двенадцать пока не раздавай все, — сказал он. — Сначала спрошу, где повезут дешевле.

— Я не раздаю. Я откладываю.

— Я вижу.

Он уже хотел уйти. Джамиля могла бы ещё раз напомнить о Надире, но знала, какой ответ получит. Встала, вынесла ему воду умыться. Рашид склонился над тазом. Она лила понемногу, пока он тёр лицо, и видела, как вода с его подбородка сначала идёт мутная, потом светлеет.

— Здесь осталось, — сказала она и провела пальцем возле его уха.

Прежде чем взять полотенце, он ненадолго придержал её руку.

* * *

Марьям пришла на следующий день с тканью, завёрнутой в другую ткань. Нижний свёрток был тяжёлый; она положила его на пол и только после этого поздоровалась как следует.

— Одна несла? — спросила Джамиля.

— Сын донёс до поворота. Дальше ему понадобилось в другую сторону.

Марьям не сердилась. По тому, как она сказала «понадобилось», было ясно, что в следующий раз сын понесёт до самого дома, хотя сейчас об этом ещё не знает.

Развёрнутая ткань оказалась плотнее, чем Джамиля ожидала. Она подняла край к свету, проводя пальцами вдоль кромки.

— Двенадцать?

— Двенадцать. Одинаковых. Только вот эти две шире. Я принесла мерку.

Внутри большого отреза лежали два коротких — как раз на широкие наволочки. Марьям развернула один, показала, где должен пройти сгиб, и положила обратно.

— Тогда не одинаковых.

— Для платы — одинаковых, — сказала Марьям.

Джамиля улыбнулась. Ей нравилось, когда человек сразу показывал, за что собирается спорить.

Марьям торговала небольшими домашними вещами и брала заказы, которые сама выполнять не успевала. У неё было двое сыновей; старший помогал, пока не находил дела лучше, младшего ещё приходилось удерживать от помощи. Она знала Рашида давно, знала и его мать, и прежде Джамиля не стала бы брать у неё работу: слишком много людей потом могли сказать, как именно у Джамили получился шов.

Теперь такая разборчивость была ей не по карману.

— Два рубля, — сказала Джамиля.

Марьям подняла одну бровь.

— За наволочки?

— За двенадцать. Из твоей ткани. Две шире.

— Две шире — две уже.

— Нет. Все остальные ты велела по этой мерке.

Марьям засмеялась, но ткань не свернула. Значит, разговор продолжался.

Они сошлись на двух рублях: один Марьям оставляла сразу, второй — за готовую работу, которую хотела забрать через шесть дней.

Джамиля посмотрела на ткань, на свет во дворе, на дверь, за которой Муса что-то перекладывал с громким шорохом. Подушка ещё не была зашита, бельё не выстирано, к матери Рашида надо было сходить после ремонта крыши. Но двенадцать наволочек казались работой, которую можно разложить по вечерам: по две, если не отвлекаться.

— Через шесть, — сказала она.

Марьям вынула деньги. Джамиля положила рубль на ткань и накрыла ладонью.

— Нитки твои? — спросила Марьям.

Джамиля убрала руку.

О нитках они не договорились.

Марьям поглядела на неё и полезла в сумку.

— Есть у меня. Только не трать на другое, мне остаток вернёшь.

Марьям достала моток хорошей ровной нити, и Джамиля решила, что с такой справится быстрее.

Пока Марьям собиралась, Сафия принесла им воду. Кружку подала гостье обеими руками, с чрезмерной осторожностью, из-за которой вода как раз и расплескалась.

— Ничего, — сказала Марьям. — На пол можно. На ткань не надо.

Сафия посмотрела на рубль.

— Это тебе?

— За работу, — ответила Джамиля.

— А где работа?

Марьям похлопала по свёртку.

— Пока здесь.

После её ухода Джамиля закрыла дверь во двор, расстелила ткань и стала отмерять. Сафия помогала держать дальний край. Она всё время натягивала сильнее, чем следовало, и Джамиле приходилось просить ослабить.

— Теперь опять криво, — сказала дочь.

— Потому что тянешь.

— Ты велела держать.

— Держать, не тянуть.

Стоило Сафии совсем отпустить край, как ткань сползла на пол.

Джамиля закрыла глаза. Потом открыла и увидела, что девочка ждёт, как сейчас с ней поступят.

— Иди погуляй.

— Я могу держать.

— Знаю. Мне надо одной.

Сафия ушла, оставив после себя небольшую пустоту и удобство, от которого Джамиля чувствовала себя нехорошей матерью. Одной действительно получалось быстрее. Она прижала край камнем, приложила мерку, сложила ткань. Потом ещё раз проверила ширину.

До вечера Джамиля выкроила четыре наволочки и начала шить одну из них.

Пришёл Рашид. Во дворе он задержался, поговорил с кем-то у ворот, потом вошёл и сразу увидел раскроенную ткань. Джамиля ещё до его вопроса поняла, что ему не понравится беспорядок.

— Кому?

— Марьям.

Он потрогал материал.

— Хороший.

— Поэтому не садись на него.

Рашид убрал колено с ткани, а Джамиля сдвинула куски, чтобы он мог сесть возле неё.

— Она принесла?

— Утром.

— Когда закончишь?

— Через шесть дней. Теперь через пять.

Рашид потянул за свободный конец нитки. Джамиля отвела его руку.

— Не трогай. Запутаешь.

— Я смотрю.

Она продолжала шить, но несколько стежков легли неровно, и их пришлось распороть.

— Сколько даст? — спросил Рашид.

— Два рубля.

Он ничего не сказал, но она увидела, как изменилось его лицо: сначала он обрадовался деньгам, потом понял, сколько именно их будет, и постарался не показать разочарования.

Джамиля воткнула иглу в ткань.

— За двенадцать, — сказала она. — Не за всю жизнь.

— Я ничего не говорил.

— Я знаю.

Рашид встал и принёс ей светильник ближе. Пламя дрогнуло, на ткани сдвинулось тёмное пятно.

— Матери отнёс, — сказал он.

— Она довольна?

— Сказала, что надо было ещё летом.

Джамиля улыбнулась, не поднимая головы.

— Значит, довольна.

Увидев в комнате отца, Муса подошёл к нему и попытался забраться на колени. Рашид поднял мальчика, но тот сразу потянулся к лежавшей ткани.

— Не тронь, — сказали они одновременно.

Муса убрал руку и стал разглядывать собственную ладонь с оскорблённым недоумением.

Джамиля неожиданно рассмеялась. Рашид подхватил её смех, и какое-то время всё было легко. Мальчик понял, что на него не сердятся, тоже засмеялся и полез обнимать отца за шею.

Когда они вышли, Джамиля дошила короткую сторону частым ровным швом, которого можно было не стыдиться перед Марьям.

Она развернула работу, приложила мерку и почувствовала, как неприятно потеплело лицо.

Это была одна из двух широких наволочек. Она выкроила её по обычной мерке.

Проверив остальные три, Джамиля обнаружила, что все получились одинаковыми. Двух широких среди них не было; ткань на них она уже отрезала, рассчитывая, что хватит.

Можно было пойти к Марьям сразу. Сказать: ошиблась, посмотрим, как поправить. Но Марьям только сегодня принесла ей первую настоящую работу и оставила рубль. Джамиля представила, как та разворачивает ткань на своём столе, прикладывает мерку, молчит.

Отложив испорченный кусок, она заново расстелила оставшийся материал и долго двигала мерку, стараясь найти такой порядок, при котором всё ещё могло получиться.

Глава 6. Не для показа

Казань. Февраль 2026 года.

Когда мать ушла, Саша переставила пирожные на маленькую тарелку и принесла отцу.

— Я только что ел, — сказал он.

— Одно.

— Это ты себе сказала?

Она поставила тарелку на столик. Павел посмотрел на пирожные, выбрал то, которое на самом деле не любил, и откусил совсем немного. Крошка упала ему на рубашку. Саша потянулась стряхнуть, он перехватил её руку.

— Не надо.

Она села напротив.

Осенью, когда в выписке впервые появились слова о метастазах, Саша выучила длинное название болезни раньше, чем научилась произносить его перед отцом. Потом он сам сказал «рак поджелудочной» в разговоре о такси, словно это было название места, в которое надо доехать. Ей стало легче и одновременно страшнее: если он мог говорить так просто, значит, всё это уже давно происходило с ним, пока она ещё выбирала слова.

С тех пор Саша много читала. Ночью особенно хорошо находились тексты, после которых нельзя было спать. Она переходила от одного к другому, искала нужный возраст, похожую историю лечения, такое же самочувствие. Люди в рассказах то выздоравливали, то исчезали из переписки. Утром все истории смешивались, а отдельное число оставалось в голове и мешало смотреть на отца.

Павел доел маленький кусок, отложил остальное.

— Не нравится?

— Сейчас не хочется.

— Но ты мало ешь.

— Саш.

Она увидела, что он смотрит на дверь, за которой только что исчезла мать. Не с тоской — скорее, с просьбой к отсутствующему человеку объяснить дочери уже объяснённое.

Саша придвинула тарелку к себе и откусила своё пирожное.

— Хорошее, — сказала она с набитым ртом.

— Значит, правильно купила.

Она показала ему длинный двор на экране. Там, где хотела снимать, было красиво: узкие проходы, следы на снегу, жёлтая стена, которая на солнце казалась почти оранжевой. Другая участница их группы называла это «фактурой». Саша сначала тоже так говорила, а потом заметила, что за этим словом они перестали спрашивать, кому вообще удобно идти через двор.

— Вот здесь утром все идут, — сказала она. — Можно поставить камеру возле арки.

Павел прищурился.

— Вон там машина выедет, тебя и подвинет.

— Я не посреди дороги.

— Ты на дороге не посреди. Разница небольшая.

Саша увеличила снимок. Машина, которую она сперва приняла за часть дальнего фона, стояла перед воротами.

— Ну тогда дальше.

— Дальше нормальное место. Только люди увидят тебя заранее. Будут отворачиваться.

— Мы всё равно будем спрашивать разрешение.

— Правильно.

Он произнёс это без насмешки. Саша почувствовала такое удовольствие, что сразу открыла ещё один снимок.

Они минут десять обсуждали двор. Павел показывал на телефоне места, куда зимой натаскивают снег, и объяснял, почему следы идут по краю, хотя посередине вроде бы короче. Она раньше слышала от него подобные замечания только тогда, когда торопилась и хотела, чтобы он быстрее завёл машину. Теперь увидела, что у отца в голове хранился другой город — из разворотов, тяжёлых мешков, ворот, которые кто-то однажды сделал слишком узкими, и расстояний, удобных пешему, но мучительных человеку с дверным полотном на плече.

— А ты бы рассказал? — спросила она.

— Кому?

— Мне. Для проекта.

Он посмотрел на телефон.

— Я никуда сейчас не езжу.

— Про раньше.

— У тебя же про каждый день.

— Ну, как ездил раньше. Ты столько мест знаешь.

Павел поправил ворот рубашки. Саша сделала вид, что не заметила.

— Снимай, — сказал он.

Она попробовала поставить телефон на полку, но оттуда отец получался сверху, маленький, среди множества ненужных вещей. Саша сняла со спинки стула полотенце и отодвинула пакет с чистым бельём, а пульт положила на видное место.

— Пульт-то зачем?

— Чтобы… Не знаю. Обычно же он тут.

Павел засмеялся.

— Положи молоток. Будет как раньше.

Она тоже засмеялась, но пульт убрала.

— Лучше я в руках подержу.

Сев напротив, она подняла телефон так, чтобы в кадре остались его лицо, часть плеча и светлая полоска стены. Отец сразу посмотрел не на неё, а в камеру, и стал очень серьёзным.

— Не туда, — сказала Саша. — На меня смотри.

— Ты там за телефоном.

Она опустила его чуть ниже.

— Так?

— Так.

Нажала запись.

— Расскажи, куда ты ездил на работу.

Павел кашлянул, выдержал паузу.

— В разные места города Казани, — сказал он официальным голосом.

Саша опустила голову.

— Пап.

— Что?

— Нормально говори.

— Я и говорю нормально. Ты спросила, куда.

Она остановила запись.

Павел улыбнулся. В нём было что-то от человека, который с удовольствием портит школьную фотографию и уверен, что все потом будут рады.

— Ладно. Спрашивай ещё.

— Какая дорога тебе больше всего запомнилась?

— Домой.

— Кроме домой.

— Зря. Самая хорошая была.

Он говорил легко, но Саша уже видела, что устал. Ей захотелось успеть всё сразу: и правильный вопрос, и его прежний голос, и то, как он держит локоть возле кресла. Она снова включила запись.

— Хорошо. Домой. Почему?

Павел посмотрел мимо неё, на край кухонной двери.

— Потому что однажды приехал, а ты уже ходишь.

Саша не ожидала такого ответа.

— Как это?

— Мы тогда работали далеко. Я вечером поздно возвращался. Ты днём у мамы пошла, она не сказала по телефону. Ждала. Я захожу, а ты от табуретки отцепилась и ко мне. Два шага. Потом села.

— Я упала?

— Нет. Именно села. Как начальник, который пришёл, всё проверил и решил больше не работать.

От её смеха телефон дрогнул.

— Ещё расскажи.

Павел помолчал, перебирая в памяти.

— Из Адмиралтейской слободы однажды вёз зеркало. Не помещалось в машину, друг помог на своей. Я сзади сидел, держал. На каждом повороте видел себя. Приехал — такое чувство, что полгорода мне не понравилось.

— Почему?

— Потому что лицо моё недовольное всю дорогу.

Он стал рассказывать про зеркало: как заказчица уверяла, что оно обычного размера, как оказалось, что «обычный» у неё — почти во всю стену, как они вдвоём снимали обувь в прихожей, продолжая держать тяжёлую раму. Саша забыла, что снимает для учебного проекта. Один раз перебила, спрашивая, зачем они сняли обувь, если всё равно потом делали ремонт. Отец сказал: потому что женщина посмотрела на них, а они уже согласились.

Рассказ закончился там, где зеркало перестало быть зеркалом и стало дверью. Павел перепутал две истории, заметил, махнул рукой.

— Это в другой раз было.

— Ничего.

— Как ничего? Зеркало я тогда не разбил. Не надо людям рассказывать.

Он потянулся к телефону. Саша отодвинула его.

— Я вырежу.

— Покажешь сначала?

— Конечно.

— Без моего разрешения не отдавай.

Она остановила запись.

— Пап, я же не собираюсь…

— Я знаю. Всё равно сначала покажи.

Саша кивнула.

Он закрыл глаза. Теперь, когда говорить было не нужно, усталость проявилась сразу: плечи опустились, лицо как будто стало тяжелее. Она убрала телефон и встала.