Розовый неон

На ней мама держала её на руках и улыбалась. Лиза была совсем маленькой. Круглое детское лицо, смешная причёска, маленькие пальцы, цепляющиеся за мамину одежду. Она смотрела куда-то в сторону. Будто уже тогда ей было интереснее смотреть на мир, чем в объектив. Она не помнила мамин голос. Не помнила, как пахли её волосы. Не помнила, какие у неё были руки. Иногда Лиза пыталась представить.

Закрывала глаза и думала:

«А если бы я всё-таки помнила?»

Но память была жестокой. Она оставила ей фотографию, но забрала всё остальное.

В детский дом Лиза попала, когда ей было три.

Она была слишком маленькой, чтобы понять, почему больше не приходит мама. Сначала она ждала. Потом перестала спрашивать. А потом просто привыкла.

Детство вообще умеет привыкать к невозможному. Первые годы в детском доме были спокойными. Настолько спокойными, насколько могла быть спокойной жизнь ребёнка там.

Завтраки. Занятия. Прогулки. Сон после обеда. Чужие голоса за дверью. Шаги в коридоре.

Зимой Лиза особенно любила сидеть у окна. Она брала карандаш и рисовала.

Дом.

Всегда один и тот же. Небольшой. С большими окнами, дверью и трубой на крыше. И почти всегда в окнах горел свет. Однажды воспитательница остановилась рядом.

— Опять дом?

Лиза пожала плечами и продолжила рисовать крышу.

— Да.

— А кто там живёт?

Маленькая Лиза задумалась и посмотрела на свой рисунок.

— Я.

Воспитательница улыбнулась.

— Только ты?

Лиза кивнула, затем подумав, взяла карандаш и нарисовала рядом ещё одно маленькое окошко.

— Теперь не одна.

Воспитательница ничего не сказала. Только погладила её по волосам. Лиза снова склонилась над рисунком. Тогда она ещё не знала, почему каждый её дом обязательно должен быть светлым. Просто ей хотелось, чтобы где-то обязательно горел свет. Потом она выросла. И мир стал другим. В подростковом возрасте дети бывают жестокими. Иногда даже не понимая, насколько сильно могут ранить.

Сначала были слова.

— Сирота.

Одно слово. Всего несколько букв. Но иногда одного слова достаточно, чтобы человеку захотелось исчезнуть. Лиза делала вид, что не слышит. Потом у неё начали прятать вещи. Рюкзак однажды оказался в мусорном баке. Тетради — мокрыми.

Любимая ручка исчезла. Кто-то рисовал на её учебниках.

Она молча стирала надписи. Молча сушила страницы. Молча собирала свои вещи. Она долго думала, что если не показывать, как больно, то, может быть, однажды им надоест.

Не надоело. Однажды после занятий её догнали на лестнице.

Их было трое.

Лиза сразу почувствовала неладное.

Она остановилась.

— Ты чего такая важная? — спросила одна из девочек.

— Я обычная.

— А чего тогда ходишь, будто лучше всех?

Лиза посмотрела на неё.

— И что?

— Ещё и огрызается.

— Отойдите. - Она попыталась пройти мимо. Её толкнули.

Лиза схватилась за перила.

— Я сказала, отойдите.

В ответ раздался смех. Потом всё произошло слишком быстро.

Толчок.

Ещё один.

Удар.

Она закрыла лицо руками.

Ещё один удар.

Плечо больно встретилось со стеной. Лиза потеряла равновесие и упала на ступеньки. На несколько секунд мир будто исчез. Остался только шум в ушах. Она слышала голоса, но не понимала слов. Слышала смех. Чувствовала боль.

А потом — тишину. Они ушли. Просто ушли.

Будто ничего не произошло. Лиза медленно подняла голову. На лестнице никого не было.

Только холодные ступеньки. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Очень сильно. Лиза попыталась подняться. С первого раза не получилось. Она снова упёрлась ладонью в ступеньку и встала.

Никто не пришёл.

Никто не спросил:

«Тебе больно?»

И, наверное, именно это запомнилось ей сильнее всего.

Она дошла до комнаты. Закрыла дверь и повернула ключ. И только тогда слёзы наконец прорвались. Лиза сползла по двери на пол. Она плакала, зажимая ладонью рот, чтобы никто не услышал. Слёзы падали на её руки. Одна за другой. Она пыталась остановиться. Правда пыталась.

Но чем сильнее старалась, тем больше плакала.

— Почему?.. — прошептала она.

Ответа не было.

— Я же ничего не сделала...

Голос сорвался. Она прижала ладонь к разбитой губе и зажмурилась.

— За что?..

Но комната молчала.

Тогда Лиза впервые по-настоящему почувствовала, насколько она одна.

Не одинока.

Именно одна.

Это было страшнее любой боли. Позже она подошла к зеркалу. В отражении стояла девочка с заплаканными глазами. Красная щека. Разбитая губа. Растрепанные волосы. Она долго смотрела на себя. Так долго, будто пыталась узнать эту девочку. Потом подняла руку и вытерла слезу.

Ещё одну.

— Хватит, — прошептала она.

Голос дрожал.

— Я больше не буду терпеть.

На этот раз она не плакала. Не потому, что перестала чувствовать. А потому, что впервые решила: никто больше не получит права видеть, насколько ей больно. Это не сделало её сильной сразу, на это потребовались годы.

На следующий день она всё ещё боялась. Ей всё ещё хотелось пройти мимо и не встречаться с ними взглядом. Но когда одна из девочек снова подошла к ней, Лиза подняла голову.

— Ну что? — усмехнулась та.

Лиза медленно закрыла тетрадь.

— Что, ну что?

— Вау! — рассмеялась девочка. — Она продолжает огрызаться. Девочки, кажется, наша неординарная личность не усвоила вчерашний урок.

Лиза поднялась из-за парты. Сердце колотилось так сильно, что его, казалось, слышали все вокруг. Лиза дотронулась пальцем разбитой губы. Вспомнила. Но она не отступила.

— Повтори то, что сказала.

Девочка смотрела в упор на Лизу и почему-то замолчала.

Лиза чуть наклонила голову.

— Я плохо слышу.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. И впервые Лиза не чувствовала себя маленькой. Не потому, что перестала бояться. А потому, что страх больше не управлял ею.

С тех пор она изменилась.

Не за один день.

Не после одной фразы.

Постепенно.

Она научилась защищать себя словами.

Иногда они были мягкими.

Иногда — острыми.

Иногда слишком острыми. Но Лиза никогда не получала удовольствия от чужой боли. Она слишком хорошо знала, каково это — когда боль причиняют тебе. Если кто-то обижал слабого, она могла вмешаться. Если видела несправедливость — не проходила мимо. Она просто больше не позволяла другим решать, какой ей быть. Годы шли. Лиза взрослела. Поступила в университет.

Работала и копила деньги. Покупала себе вещи сама. И однажды купила подержанную машину, о которой когда-то только мечтала, позже смогла купить и квартиру. Она была маленькой, и было много косметических проблем, но Лиза все исправила.

Она не ждала, что кто-то придёт и спасёт её.

Не потому, что не хотела любви. Просто слишком рано поняла: иногда приходится сначала научиться спасать себя самой.

Но странное дело.

Несмотря на всё, что с ней произошло, Лиза не стала злой.

Она могла быть резкой. Могла огрызнуться. Могла поставить человека на место одним взглядом.

Но внутри неё не появилось той пустоты, которой она так боялась. Она всё ещё смеялась.

По-настоящему.

До слёз.

Она всё ещё могла радоваться мороженому, любимой песне, солнечному дню.

Она могла сидеть рядом с ребёнком и рисовать дом. Могла искренне радоваться чужому счастью.

Могла обнять человека, если чувствовала, что ему больно. И, наверное, именно в этом была её настоящая сила. Она пережила достаточно, чтобы возненавидеть весь мир. Но не стала этого делать. Она не позволила чужой жестокости украсть у неё способность любить.

Не позволила прошлому сделать её холодной. Не позволила боли погасить тот маленький огонёк, который когда-то жила в ней ещё до того, как она научилась защищаться.

Лиза перевернулась на бок и посмотрела в окно. Город продолжал жить.

Где-то смеялись люди.

Кто-то возвращался домой.

Кто-то звонил маме.

Кто-то ждал любимого человека.

Лиза смотрела на огни ночного города и вдруг подумала о той маленькой девочке. О той, которая сидела у окна детского дома и рисовала один и тот же дом.

С большими окнами. И светом внутри.

Лиза улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

— Ты справилась, — прошептала она.

В комнате было тихо. Никто не услышал этих слов. Но, может быть, они и не были предназначены кому-то другому. Она просто впервые сказала их самой себе. Ты справилась.

Не идеально.

Не легко.

Не без слёз.

Но справилась.

Лиза закрыла глаза.

Прошлое никуда не исчезло.

Оно осталось внутри неё — в осторожности, в привычке рассчитывать на себя, в резкости, которая иногда появлялась раньше, чем она успевала подумать. Но оно больше не держало её за горло. Она была свободна. И, несмотря на всё, что с ней случилось, внутри неё всё ещё жил свет.

Тот самый. Который она рисовала в окнах своих детских домов. Только теперь ей больше не нужно было рисовать его для кого-то. Потому что свет был внутри неё самой. И погасить его так и не получилось.

Глава 6

Дом Уокеров давно уснул. За окнами медленно текла ночь.

Лос-Анджелес даже в это время не становился по-настоящему тихим. Город просто менял голос. Днём он гремел пробками, разговорами, музыкой из открытых кафе и шумом людей, спешащих по своим делам. Ночью же оставались только далёкий гул трасс, редкие машины на пустых улицах и мягкий шелест пальмовых листьев под тёплым ветром с побережья.

Где-то далеко за пределами района продолжала жить ночная жизнь города огни Голливуда мерцали на холмах, на бульварах проносились автомобили, а вдоль дорог горели вывески круглосуточных кафе.

Но здесь, в тихом районе, где стоял дом Уокеров, всё было иначе.

Низкие дома с ухоженными садами, широкие улицы, старые деревья, апельсиновые кусты у заборов и тёплый свет фонарей создавали ощущение маленького отдельного мира вдали от огромного города.

Дом дышал спокойствием.

За окнами сада двигались тени деревьев. Листья лимонного дерева возле террасы тихо шуршали от ветра, а на дорожках ещё блестели капли воды после вечернего полива.

Дэн лежал на кровати, закинув одну руку за голову, и смотрел в потолок.

Он не спал.

В комнате было прохладно благодаря кондиционеру, который тихо гудел у окна. Воздух пах чистым постельным бельём, старым деревом, лёгким ароматом кедра и чем-то ещё, что невозможно было объяснить словами.

Домом.

Дэн медленно повернул голову. Комната почти не изменилась.

На стене всё ещё висела старая фотография любимой группы, которую он когда-то собирался убрать, но так и не убрал. На книжной полке стояли книги, к которым он не прикасался годами. В углу находилась гитара, покрытая тонким слоем пыли.

Она выглядела так, будто ждала его всё это время.

Дэн поднялся с кровати и подошёл к ней.

Провёл пальцами по струнам.

Тихий, немного глухой звук разрезал ночную тишину. Где-то за окном проехала машина. Свет фар на несколько секунд скользнул по стене комнаты и исчез.

Дэн усмехнулся.

— Всё ещё здесь.

Он провёл ладонью по корпусу гитары. Когда-то она была почти частью его самого.

Он мог часами сидеть на полу у открытого окна, пока тёплый калифорнийский вечер постепенно превращался в ночь. С улицы доносились голоса соседей, запах жареного мяса от чьего-то барбекю во дворе, шум машин на дороге, а он играл одни и те же аккорды, пока мать не заглядывала в комнату и не говорила, что нормальные люди хотя бы иногда спят.

Тогда он смеялся. Теперь это воспоминание почему-то согрело. Дэн оглядел комнату. Странно было видеть всё таким же. За годы он сменил города, дома, людей вокруг себя. Но эта комната осталась прежней. Он уехал отсюда много лет назад. Уехал с ощущением, что оставляет позади всё, что его ограничивает. Ему хотелось дороги. Настоящей дороги. Не просто улиц между домами, а длинных трасс, где впереди только горизонт, музыка в колонках и ощущение, что весь мир открыт. Ему хотелось другой жизни. Другого города. Другого себя. Тогда ему казалось, что свобода начинается там, где заканчивается этот дом. Теперь он сидел здесь и понимал, насколько сильно ошибался. Потому что иногда место, от которого ты убегаешь, оказывается тем местом, где тебя всегда ждали. Свобода действительно была где-то там. Но часть его самого всё равно осталась здесь.

Дэн вернулся к кровати и сел. Взял телефон.

02:41.

Он несколько секунд смотрел на цифры на экране, будто надеялся, что они каким-то образом изменятся.

Не изменились.

— Отлично, — пробормотал он. — Просто прекрасно.

Он отложил телефон и снова посмотрел в потолок. Когда-то в такие ночи он просто садился в машину.

Неважно куда.

Главное — ехать.

В этом всегда было что-то особенное.

Ночные дороги Калифорнии.

Широкие трассы, редкие огни впереди, тёмные силуэты холмов, музыка в колонках и ощущение, что весь мир становится немного проще. Иногда он ехал вдоль побережья, где солёный воздух с океана смешивался с запахом прогретого асфальта. Иногда просто выбирался на пустые дороги за городом, где вместо домов оставались только холмы, сухая трава и бесконечное небо.

Открыть окно.

Сделать музыку громче.

Почувствовать ветер.

Позволить дороге забрать из головы всё лишнее.

Дорога всегда помогала.

Когда впереди только линия трассы, вокруг темнота, двигатель отзывается знакомой вибрацией, а в колонках звучит музыка — становится проще.

Никаких вопросов.

Никаких объяснений.

Только ты.

Машина.

Музыка.

Свобода.

Дэн прикрыл глаза. И впервые за долгое время подумал, что, возможно, свобода не всегда означает уехать. Иногда она означает иметь возможность вернуться. Не потому, что тебя заставили. Не потому, что не осталось выбора. А потому, что ты сам этого захотел. Он снова посмотрел на время.

03:18.

— Чёрт.

Несколько минут он ещё лежал, слушая ночной город. На соседней улице тихо проехала машина. Ветер продолжал двигать листья пальм во дворе. А потом усталость всё-таки победила. Сон пришёл неожиданно.

Утро в Калифорнии всегда приходило быстро.

Особенно после ясной ночи. Первым Дэн почувствовал солнечный свет. Тёплый, золотой, почти физический. Он пробился сквозь щель между шторами и лёг прямо на его лицо.

Приглушённые голоса снизу. Звон посуды.

Дэн открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Потом воспоминания вернулись.

Дом.

— Доброе утро, Уокер.

Собственный голос прозвучал хрипло. Он сел на кровати и провёл ладонью по лицу. Ночь почти не дала ему отдохнуть. Но странным образом усталость смешивалась со спокойствием. Он снова был дома. Дэн поднялся и босыми ногами прошёлся по прохладному полу.

Подошёл к окну и отодвинул штору.

Лос-Анджелес уже просыпался. Утреннее солнце заливало улицы мягким светом. На крышах соседних домов блестели солнечные панели. У кого-то во дворе уже работала система полива, и мелкие капли воды сверкали на зелёном газоне.

По улице медленно проехал сосед на велосипеде. Женщина в спортивной форме бежала вдоль тротуара с собакой.

Из маленькой кофейни на углу доносился запах свежего кофе.

Город начинал свой день.

Пальмы вдоль улицы слегка покачивались под ветром, а над домами постепенно становилось ярче голубое небо. Обычное калифорнийское утро.

Дэн стоял у окна и смотрел на всё это. На место, которое когда-то считал слишком маленьким для себя. Теперь оно казалось другим. Или, возможно, изменился он. Он посмотрел на своё отражение в стекле. Сильные плечи. Тёмные волосы, растрёпанные после сна. Лицо, которое за эти годы стало жёстче.

Он больше не был тем парнем, который когда-то вышел из этого дома с рюкзаком на плече и уверенностью, что никогда не вернётся. Тогда он думал, что весь мир находится за пределами этого города. Теперь понимал — иногда весь твой мир может находиться в одном доме.

Он изменился. Наверное, поэтому возвращение казалось таким странным. Дэн взял чистую одежду и отправился в ванную. Тёплая вода стекала по лицу и плечам, постепенно смывая остатки бессонной ночи. Он стоял под душем, запрокинув голову, и несколько минут просто слушал звук воды.

Только вода. Тишина. И ощущение, как напряжение постепенно уходит из тела. Он провёл рукой по мокрым волосам и тяжело выдохнул. Вчера он вернулся. А сегодня должен был решить, что делать дальше. И почему-то именно это пугало больше всего. Когда долго живёшь один, привыкаешь к собственной свободе. К тому, что никто не спрашивает, куда ты идёшь.

Почему задержался.

Почему снова решил всё изменить. А здесь всё было иначе. Здесь его ждали. И это одновременно грело и заставляло чувствовать себя уязвимым. Дэн выключил воду.

Вытерся. Надел чёрную футболку и тёмные джинсы. Перед зеркалом задержался на несколько секунд. Провёл рукой по волосам.

— Уже лучше.

Он усмехнулся и вышел из ванной. Когда Дэн спустился вниз, дом уже окончательно ожил.

Кухня была залита солнцем. Большие окна выходили в сад, где зелёная трава постепенно высыхала после утреннего полива. За стеклом виднелись кусты роз, апельсиновое дерево и небольшая деревянная беседка, где семья часто собиралась вечерами.

Именно такие детали он помнил лучше всего. Не большие события. Не даты. А простые моменты. Как отец жарил мясо на гриле летом. Как Хлоя бегала босиком по траве. Как мама ругалась, что кто-то снова оставил полотенце возле бассейна. Как дом всегда пах кофе по утрам. Из кухни доносился запах свежего кофе, тостов и чего-то сладкого. Дэн остановился на последней ступеньке. На кухне была мама. Она стояла у плиты, собрав волосы в небрежный хвост, и готовила завтрак. Отец сидел за столом с кружкой кофе и планшетом. Он первым заметил сына. Поднял глаза. Несколько секунд просто смотрел. В его взгляде мелькнуло облегчение.

Словно он всю ночь ждал именно этого момента. Но мужчина быстро спрятал эмоцию за привычной усмешкой.

— Я уже хотел проверить, не решил ли ты снова сбежать ночью.

Дэн усмехнулся.

— Не дождёшься.

— Это радует. Я только вчера машину в гараж поставил.

Дэн подошёл ближе.

И впервые за утро улыбка появилась у него сама собой. Потому что всё было именно так, как он помнил.

Отец.

Его шутки.

Мамин завтрак.

Этот дом.

Эта семья.

И странное чувство, что, возможно, он действительно вернулся туда, где должен быть.

Дэн подошёл ближе и прищурился.

— А ты бы стал волноваться?

Отец сделал серьёзное лицо, отложив планшет в сторону.

— Нет.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но пришлось бы объяснять матери, почему я опять не уследил за взрослым мужиком.

Дэн рассмеялся. И этот смех прозвучал неожиданно легко. Не так, как в последние годы. Там, где он привык смеяться из вежливости или чтобы скрыть раздражение. Здесь всё было иначе. Здесь он не должен был ничего изображать. Отец заметил это. Незаметно для сына он улыбнулся, опустив взгляд к кружке кофе. Ему не нужно было говорить, что он рад. Он видел это в том, как Дэн стоял на кухне. В том, как перестал держать плечи напряжёнными.

В том, как снова стал похож на того мальчишку, который когда-то забегал домой после школы с разбитыми коленями и грязной футболкой.

— Скучал по мне, значит, — сказал Дэн, пытаясь вернуть привычный тон.

Мистер Уокер поднял взгляд.

— Не наглей.

— Значит, да.

— Я сказал — не наглей.

Дэн усмехнулся. В этот момент мама, до этого молча слушавшая их разговор, обернулась.

На её лице появилась тёплая улыбка. Она смотрела на сына несколько секунд. Не как человек, который просто видит его. А как мать, которая пыталась привыкнуть к тому, что её ребёнок, которого она когда-то провожала в школу, теперь стоит перед ней взрослым мужчиной.

Она заметила всё. То, что он стал выше. То, что черты лица стали жёстче. То, что взгляд изменился.

Но больше всего она заметила то, чего не было раньше.

Усталость.

Скрытую глубоко внутри.

Улыбка медленно сменилась внимательным взглядом.

Она отложила лопатку.

— Иди сюда.

Дэн послушно подошёл. Миссис Уокер несколько секунд просто смотрела на него. Её пальцы слегка коснулись его плеча. Будто ей нужно было убедиться, что он действительно здесь. Что это не очередной короткий визит. Что сегодня утром он действительно сидит на её кухне.

— Мам, ты меня пугаешь.

Она тихо улыбнулась.

— Я просто смотрю.

— На что?

— На тебя.

Дэн усмехнулся.

— Я вроде не изменился за ночь.

— За ночь — нет.

Она провела ладонью по его руке.

— А за несколько лет — очень.

Дэн попытался перевести всё в шутку.

— Стал шире в плечах?

Она чуть прищурилась.

— И мускулистее.

Дэн рассмеялся.

— Я понял. Ты оцениваешь результаты моих тренировок.

— Я мать. Мне положено.

Отец, снова взяв кружку кофе, вставил:

— Она могла бы просто сказать, что ты хорошо выглядишь.

Мама повернулась к нему.

— Я могу сказать это сама.

— Я просто экономлю ваше время.

— Тебя никто не просил.

Дэн наблюдал за ними и улыбался. Странно. Он столько лет представлял возвращение домой совсем иначе. Он думал, что будет неловкость. Вопросы. Объяснения. Но вместо этого стоял посреди кухни, слушал их перепалку и понимал, насколько сильно ему этого не хватало.

Снаружи через открытое окно доносился шум сада. Птицы перекликались среди ветвей апельсинового дерева. Где-то у соседей включился садовый полив. Ветер шевелил лёгкие занавески.

— Вот теперь всё нормально, — сказал Дэн. — А то я уже начал думать, что попал в другой дом.

Отец усмехнулся.

— Подожди.

Он посмотрел на жену.

— Она ещё не закончила.

Дэн сразу понял, что лучше было не спорить. Но было поздно. Мама снова посмотрела на него.

— И мужественнее стал.

Дэн приподнял бровь.

— Вот это уже интересно.

Он скрестил руки на груди.

— А раньше я был недостаточно мужественным?

— Не начинай.

— Я просто хочу понять критерии.

— Никаких критериев нет.

— Тогда почему мужественнее?

Она улыбнулась.

Но на этот раз в её взгляде появилась серьёзность.

— Потому что раньше ты был мальчишкой, который считал, что весь мир ему что-то должен.

Дэн замолчал. Эта фраза попала точно. Мама осторожно провела ладонью по его плечу.

— А теперь ты стоишь передо мной и выглядишь как мужчина, который слишком многое пережил.

Она сделала паузу.

— И научился всё держать внутри.

На кухне стало тихо. Отец посмотрел на сына. На этот раз без улыбки. Потому что он тоже это видел. Дэн стал сильнее. Но не обязательно счастливее.

Мама тихо добавила:

— Мне только не нравится последняя часть.

Дэн посмотрел на неё.

— Какая?

— Что ты всё держишь внутри.

Он хотел пошутить. Сказать что-нибудь вроде:

«Вот поэтому я и не люблю возвращаться домой. Здесь слишком хорошо меня знают».

Но не смог. Потому что это была правда. Они действительно его знали. Лучше, чем он хотел признавать. — Я справляюсь.

Мама посмотрела ему в глаза. Она не спорила. Не говорила, что он неправ. Не пыталась заставить его раскрыться. Она просто улыбнулась.

— Я знаю.

И именно это оказалось самым сложным. Потому что в её голосе не было сомнения. Она верила ему. Но всё равно видела больше. Отец сделал глоток кофе и решил спасти сына от слишком серьёзного разговора.

— Ладно.

Он поставил кружку на стол.

— Раз уж семейная психотерапия на сегодня закончена, предлагаю накормить человека.

Дэн рассмеялся.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Только не привыкай.

Мама поставила перед ним тарелку.

— Ешь.

Дэн посмотрел вниз.

— Я сам могу себе положить.

— Знаю.

— Тогда почему ты каждый раз это делаешь?

Она посмотрела на него так, будто ответ был очевиден.

— Потому что ты дома.

Дэн замер. Эти три слова почему-то ударили сильнее, чем он ожидал. Потому что всё это время он думал, что возвращается просто в старый дом. Но нет. Он возвращался туда, где его место всё ещё оставалось свободным. Он опустил взгляд.

— Спасибо, мам.

Она ничего не сказала. Только улыбнулась и слегка коснулась его волос. Так же, как когда он был ребёнком. Потом вернулась к плите. Мистер Уокер наблюдал за сыном поверх кружки. И впервые за долгое время позволил себе просто улыбнуться.

Через несколько секунд он спросил:

— Ну что?

Дэн поднял взгляд.

— Как тебе снова быть здесь?

Дэн задумался.

Посмотрел вокруг. На светлую кухню. На старые часы. На фотографии семьи на холодильнике.

На родителей.