Второе лето Веры

Aiuto! — Аюто! — Помогите!

— Аюто, — сказала Вера в темноту. Шёпотом.

Дом не ответил. Где-то в саду снова что-то зашуршало.

— Аюто, — повторила она громче, своим учительским голосом, каким вызывала к доске.

И тут она представила себя со стороны: пятидесятивосьмилетняя учительница литературы из Петербурга, в пальто и шерстяных носках, в кровати, с сопливым носом, с разговорником, светит себе фонарём, как в пионерском лагере под одеялом, и зовёт на помощь по-итальянски пустой дом. Которому на неё, в общем, совершенно наплевать. Который за свою жизнь видел, наверное, и не такое.

Вера засмеялась. Сначала фыркнула, потом не выдержала, и смех вырвался из неё — громкий, неприличный, с икотой, так что она уронила разговорник и фонарь покатился по одеялу, пуская по потолку сумасшедших световых зайцев. Она смеялась и не могла остановиться, и ей было холодно, и слёзы опять текли, но уже другие. И где-то в середине этого смеха она подумала, что Нина, наверное, тоже смеялась в этом доме. Что эти стены слышали её хриплый смех. Что это, может быть, не такой уж чужой дом.

Она уснула, так и не выключив фонарь.

*

Проснулась она без двадцати семь. Тело не знало, что оно в Италии, и честно разбудило её к первому уроку.

Но свет был другой. Вера поняла это, ещё не открыв глаз: сквозь веки проникало что-то розовато-золотое, и в этом было что-то неправильное, почти тревожное, как если бы ноябрьская петербургская хмарь вдруг решила поменять цвет. Она открыла глаза. Сквозь щели в ставнях в комнату входили тонкие полосы света — не серого, не цвета остывшего чая, а медового, тёплого, — и в каждой полосе медленно кружилась пыль.

Фонарь погас сам, батарейки сели.

Вера встала. Ноги в шерстяных носках ступили на холодный камень. Она подошла к окну, нашла на ощупь крючок, откинула его и толкнула ставни.

Они открылись наружу со скрипом, одна за другой. И в комнату вошло море.

Вера потом так и не смогла себе объяснить, почему не заметила его сразу, вчера, — ведь оно было здесь всё время, дышало всю ночь. Но вчера оно было звуком. А сейчас оно было всем. Прямо под окном, за балюстрадой террасы, за верхушками тёмных деревьев в саду, за крышами посёлка, спускавшимися вниз уступами, — розовыми, рыжими, охристыми, с черепицей, похожей на чешую, — оно начиналось и не кончалось. Оно было не синее. Оно было светлое, жемчужное, с перламутровым отливом, потому что солнце вставало где-то слева, из-за горы, и ещё не поднялось над ней, и небо над горой было розовым, а море отражало это розовое и переводило его на свой язык. У самого берега, где-то внизу, вода становилась зелёной и прозрачной, и по ней шла одна-единственная лодка, белая, маленькая, и за ней тянулся расходящийся след, как за пальцем на мокром стекле.

И тишина снова была — но уже не та, ночная. Где-то внизу ударил колокол. Один раз, потом ещё раз, и звук поплыл над крышами, над водой, не торопясь. Закричала чайка. С площади донёсся стук — наверное, поднимали железную штору кафе. Кто-то позвал кого-то по имени, протяжно, нараспев.

Вера стояла у окна в пальто и шерстяных носках, держась обеими руками за подоконник, и смотрела. Холодный воздух трогал её лицо, опухшее после вчерашних слёз, и пах солью.

Потом она спустилась вниз. Нашла, как открываются ставни в кухне и в гостиной, и распахнула их все, одну за другой, так что дом наполнился светом, как чашка чаем, и стало видно, сколько в нём пыли, и паутины в углах, и трещин в штукатурке, и тёмных пятен на потолке в гостиной, там, где, видимо, протекала крыша. Всё это было видно, и всё это было неважно.

Из гостиной стеклянная дверь вела на террасу. Вера открыла её и вышла.

Терраса была каменная, широкая, с балюстрадой из пузатых столбиков, половина из которых потрескалась, а два не хватало совсем. Её оплела лоза, ещё голая, серая, узловатая, как старческие руки, и только кое-где на ней проклюнулись крошечные листочки. Вдоль балюстрады стояли глиняные горшки с чем-то засохшим. И в углу — стол, железный, круглый, крашенный когда-то в зелёный, и два стула к нему.

Два.

А внизу, под террасой, лежал сад.

Он спускался по склону уступами, ступенями, подпёртыми каменными стенками, и был весь заросший, запущенный, дикий. Сухая трава по колено. Какие-то кусты, раскинувшиеся во все стороны. Плющ, взбиравшийся по стенкам. Но из этого беспорядка, из этой неряшливой, спутанной зелени поднимались деревья — невысокие, с тёмной глянцевой листвой, которая на солнце отливала металлом, — и на них, на всех, висели лимоны. Жёлтые, бледно-жёлтые, почти зелёные, крупные и мелкие, по одному и гроздьями, и тут же, на тех же ветках, — белые цветы, как вчера у кровати, и крошечные зелёные завязи. Деревья цвели и плодоносили одновременно, как будто не знали, что так не бывает.

В самом низу сада, у последней стенки, над обрывом, стоял лимон больше и старше остальных, с толстым искривлённым стволом, и под ним, в его тени, — каменная скамья. Длинная, серая, покрытая пятнами лишайника. На ней никто не сидел, но казалось, что недавно сидели.

Вера спустилась в сад. Трава намочила ей колготки до колен. Она подошла к ближайшему дереву, протянула руку и сорвала лимон. Он оторвался легко, с тихим щелчком, и в воздухе сразу, мгновенно, разлился тот самый запах — горький, яркий, свежий. Лимон был тёплый с одного бока, с того, куда уже доставало солнце, и прохладный с другого. Кожура — пористая, толстая, чуть маслянистая на ощупь.

Она принесла его в кухню. Разобралась с маленькой электрической плитой — та заработала с первого раза, будто решила сделать гостье одолжение. Нашла чайник, медный, помятый. Вскипятила воду. Нашла чай — жестяная банка на полке, английский, с королевой на крышке, и в нём было ещё на четверть. Нашла чашку — синюю, с отбитой ручкой, не нашла целую и решила, что эта подходит. Разрезала лимон на изрезанной доске Нининым ножом, и сок брызнул ей на запястье, и запах стал таким сильным, что заслезились глаза. Бросила кружок в чашку.

Она пила этот чай, стоя на террасе, в пальто, у балюстрады, и смотрела, как солнце поднимается над горой, и море меняет цвет с перламутрового на серебряный, а с серебряного на синий, и лодка внизу давно ушла, а за ней пришла другая. Чай был горячий, крепкий и кислый до невозможности. Лучший чай в её жизни.

Она подумала, что надо бы позвонить Диме. Сказать, что долетела. Написать Тамаре. Разобрать чемодан. Найти, где здесь магазин. Понять, как включается колонка. Составить список.

Внизу, у маленького порта, где у бетонного мола теснились лодки, стоял длинный сарай с покатой черепичной крышей, прилепившийся одним боком к самой воде. Широкие деревянные ворота были распахнуты, и из тёмного нутра на воду вёл пологий спуск, как язык. Перед воротами стоял человек. Высокий, в чём-то тёмном, с руками в карманах. Он не двигался и смотрел на море, будто что-то в нём прочитывал, как читают утреннюю газету. У его ног лежало что-то лохматое, серое, похожее на брошенный половик, и вдруг половик встал, отряхнулся и оказался собакой. Человек нагнулся, потрепал собаку по голове, не отрывая взгляда от воды, потом повернулся и ушёл в темноту сарая. Собака осталась сидеть на пороге.

Вера почему-то проводила его глазами до самых ворот.

А вместо всего этого она допила чай до дна, выудила кружок лимона пальцами и съела его вместе с кожурой, морщась, как в детстве.

Потом пошла в прихожую за блокнотом.

На каменном полу, у самой двери, лежал листок бумаги. Сложенный вдвое. Белый. Его, должно быть, подсунули под дверь, пока она стояла на террасе или раньше, пока спала. Вечером его здесь не было — она бы заметила.

Вера подняла его и развернула.

Бумага была плотная, в тонкую голубую линейку, вырванная из какого-то блокнота или журнала. Текст — по-английски, крупными печатными буквами, твёрдой рукой, с сильным нажимом, так что с обратной стороны листа буквы проступали выпуклыми бороздками, как шрамы. Никакого приветствия. Никакой подписи, кроме инициала и фамилии. Три строчки и номер телефона внизу.

SELL ME THE HOUSE.NAME YOUR PRICE.M. ROSSI.

«Продайте мне дом. Назовите цену. М. Росси».

Глава 4. Незнакомец

Записку Вера прочитала ещё трижды. Один раз — стоя в прихожей, второй — на кухне, надев очки, как будто очки могли что-то добавить к трём строчкам печатных букв, и третий — вслух, по-английски, с той интонацией, с какой зачитывала в классе особенно выдающиеся образцы сочинений на тему «Как я провёл лето».

— «Продайте мне дом. Назовите цену», — сказала она пустой кухне. — Ни «здравствуйте», ни «добро пожаловать», ни «примите соболезнования». Синьор М. Росси, вам двойка. За содержание — три, за грамотность — пять, за воспитание — два.

Кухня промолчала. Банки с лимонным вареньем на подоконнике светились на солнце, как пять маленьких ламп.

Она положила записку на стол, прижала её сверху медной туркой, чтобы не улетела, и решила, что звонить по этому номеру не будет. Во всяком случае, не сегодня. Во всяком случае, не первой. Если синьору Росси так нужен дом, пусть синьор Росси потрудится написать нормальное письмо, с обращением и подписью. Мысль была мелкая, учительская, и Вера это понимала, но мысль была приятная, и Вера позволила себе её додумать до конца.

Потом она вымыла синюю чашку с отбитой ручкой, поставила её в сушилку ручкой вправо — то есть тем местом, где раньше была ручка, — переоделась в серый кардиган и пошла вниз, в посёлок. Дома не было ничего, кроме лимонов, варенья и четверти банки чая.

*

При свете дня лестница оказалась совсем другой. Ночью она была узким тёмным коридором между стенами, а теперь стены отступили, и выяснилось, что они разноцветные. Дом цвета абрикоса. Дом цвета сливочного масла. Дом цвета выгоревшего бордо, с белыми нарисованными — нарисованными! — наличниками вокруг окон, так искусно, что Вера остановилась и потрогала один пальцем, чтобы убедиться, что он плоский. На одном доме нарисованы были даже ставни, и одна нарисованная ставня нарисованно приоткрыта, а из-за неё нарисованно выглядывала нарисованная женщина в чепце. Вера постояла перед ней, как перед картиной в Эрмитаже. Женщина смотрела на неё с лёгким презрением, как смотрят те, кто давно здесь живёт.

Герань на ступеньках, которую она видела ночью, была красная, в горшке из-под оливкового масла. Рядом с ней на ступеньке сидела кошка — полосатая, одноухая, с таким видом, будто это она выставила горшок.

На площади было солнце. Оно лежало на камнях мостовой, на ступенях церкви, на пластиковых стульях кафе, которые уже выставили наружу, — на всём, щедро, как масло на горячем хлебе. Под столиками дремала собака. Два старика в кепках сидели на скамейке у церкви и молча смотрели на море, как смотрят телевизор. Женщина в халате вытряхивала с балкона скатерть, и крошки летели вниз, и на них тут жеслетались голуби.

Кафе Da Luciaбыло открыто. Железная штора поднята, дверь распахнута, из неё доносились звяканье чашек, шипение кофейной машины и голоса — много голосов, мужских, громких, перебивающих друг друга. У стойки, судя по всему, стояли человек шесть, в рабочих куртках, в резиновых сапогах, и все говорили одновременно. Над ними, над всем этим гулом, взлетал и падал женский голос — высокий, раскатистый, с такими интонациями, будто хозяйка голоса одновременно ругала всех, смешила всех и рассказывала им что-то невероятно важное.

Вера постояла у входа. Ей хотелось кофе. Ей очень хотелось кофе, настоящего, итальянского, из этой шипящей машины. Но там были все эти мужчины в сапогах, и этот голос, и она не знала, как здесь заказывают, куда встают, что говорят, платят ли сначала или потом, — и она представила, как войдёт, и все замолчат, и обернутся, и будут смотреть, как она листает разговорник. Как старый Энцо, только шестеро.

Она прошла мимо.

Магазин нашёлся за углом, в переулке, спускавшемся к порту. Маленький, тесный, без вывески — только над дверью висела связка чеснока и пучок каких-то сухих трав. Внутри пахло сыром, колбасой, хлебом и кофе, и всё это было так плотно набито на полках, что казалось, стоит вынуть одну банку, как рухнет вся стена. За прилавком стояла женщина лет шестидесяти, маленькая, чёрная, похожая на ворону, с очками на лбу и карандашом за ухом.

— Бонджорно, — сказала Вера.

— Бонджорно, — сказала ворона и посмотрела на неё поверх прилавка. Взгляд был не враждебный, но очень внимательный: так смотрят на незнакомую птицу, прилетевшую к кормушке.

Вера открыла разговорник на разделе «В магазине» и, водя пальцем по строчкам, заказала хлеб, сыр, масло, молоко, яйца, кофе и, после некоторой паузы, бутылку вина. Кофе у неё получился «кафе», а вместо «пол-кило» почему-то вышло что-то, от чего ворона подняла брови, но ничего не сказала, а просто отрезала сыра столько, сколько сочла нужным. Хлеб оказался длинный, плоский, пахнущий оливковым маслом и солью. Вина ворона поставила на прилавок не одну бутылку, а сама выбрала, покачав головой над той, на которую показала Вера, и заменив её другой — тёмной, без этикетки, с пробкой, залитой воском.

— Nostro, — сказала она, постучав по бутылке пальцем. — Di qui.

Вера не знала этих слов, но поняла. Наше. Отсюда.

Расплачиваясь, она уже убирала покупки в сумку, когда ворона вдруг сказала, глядя не на неё, а на её руки:

— La nipote della signora Nina?

«Нина» Вера поняла. «Синьора» тоже.

—