Цена десяти тысяч

— Я хочу сжечь Декона, — поправил Олег. — Но пока я не понимаю, почему мы должны верить в твою историю. Десять тысяч драконов — это бюджет маленькой армии. Что такого ты можешь рассказать нам, чего мы не сможем продать Инквизиции за те же деньги, сохранив свои руки целыми?

Агнес долго смотрела на него. Ее единственный зрячий глаз не моргал. — Инквизиция работает на Декона, — наконец произнесла она. — Верховный Инквизитор пьет его коллекционный бренди. Если вы пойдете к ним, вас возьмут тепленькими прямо у дверей, отберут золото и передадут Декону в качестве извинения за беспокойство.

Она сделала шаг к камину. Ее движения были плавными, экономными — так двигаются люди, привыкшие экономить каждый жест, чтобы не тратить остатки сил. — Вы хотите услышать мою версию? — спросила она, поворачиваясь к Анне. — Не ту, что записана в реестрах Магистрата. Правду?

— Говори, — кивнула Анна. Она прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди. Лед на ее плаще начал медленно таять, превращаясь в воду, которая тут же впитывалась в гнилое дерево.

Агнес опустилась на единственный уцелевший в зале стул. Дерево под ней жалобно заскрипело. — Десять лет назад я была красива, — начала она. Голос ее был ровным, лишенным эмоций, словно она читала чужую летопись. — Не просто смазливая девка из таверны. Я была… штучным товаром. Мой отец держал верфи в Речном квартале. Не богатые, но уважаемые. Я знала языки. Я знала, как вести счета. Я умела слушать.

Она подняла руку и коснулась своего шрама. — Декон нашел меня на приеме у графа Малика. Я стояла у окна. Он подошел. Он не принес мне вина. Он принес мне кресло. Он сел на пол у моих ног и начал рассказывать о том, как тяжело быть богатым. О том, как все хотят его золота, но никто не хочет его самого.

Олег скептически хмыкнул, но под ледяным взглядом Анны осекся. — Он был великолепен, — продолжила Агнес. — Он носил простые камзолы, но сшитые из ткани, которая стоит как деревня. Он пах ветром и сталью, а не потом и чесноком, как остальные купцы. Он говорил о звездах. О свободе. Он обещал мне золотые горы.

— Буквально? — уточнил Олег.

— Буквально, — кивнула Агнес. — Он купил мне этот особняк. — Она обвела рукой обшарпанные стены. — Тогда он был новеньким, пахнущим смолой и краской. Он привез меня сюда на рассвете. Вывернул карманы на стол. Там было золото. Горы золота. Монеты, слитки, украшения. Он сказал: «Это все твое. Я хочу, чтобы ты ни в чем не знала отказа. Я хочу, чтобы ты стала лицом моего Дома».

Агнес замолчала, переводя дыхание. — Я была дурой. Я влюбилась. Не в его золото. В его… пустоту. Он умел заполнять собой любую комнату. Он взял меня в высший свет. На балы, куда таких, как я, пускают только мыть полы. Он представлял меня герцогиням. «Моя Агнес». Он учил меня этикету. Он купил мне библиотеку. Я думала, что мы строим империю. Я думала, что мы — партнеры.

Она горько усмехнулась. — Партнерство длилось три года. А потом появилась Зейна.

— Наложница с островов, — подала голос Анна.

— Сначала я не придала этому значения, — Агнес покачала головой. — У мужчин его круга всегда есть игрушки. Я была его женой. Я вела его дела. Я подписывала векселя, которые спасали его от банкротства трижды. Когда конкуренты из Лиги Семи Городов перекрыли ему поставки пряностей, я отдала ему свои личные сбережения — наследство от отца. Полторы тысячи драконов. Я спасла его Дом.

— И как он вас отблагодарил? — тихо спросила Анна.

— Он пригласил меня в свой кабинет, — Агнес сцепила пальцы в замок, костяшки побелели. — Это было в день нашего десятилетия. Десять лет. Я надела то самое платье, в котором мы познакомились. Я ждала его к ужину. А он пришел из порта. От него пахло рыбой и чужими духами.

Она закрыла глаз. — Он не сел. Он стоял. Сказал, что дела Дома идут в гору. Что Зейна оказалась гениальным финансистом. Что она предложила схему с контрабандой живого товара… то есть, я хотела сказать, специй. Сказал, что я… — Агнес сглотнула, — что я стала слишком предсказуемой. Что мой огонь… да, он так и сказал, «твой огонь начал коптить». Что мне пора на покой.

Олег переступил с ноги на ногу. Гнилые доски под ним хрустнули. — И он дал тебе отступные, — догадался он.

— Отступные, — эхом повторила Агнес. Она засмеялась. Это был страшный, каркающий звук, от которого с потолка посыпалась штукатурка. — Он бросил на стол кожаный мешочек. Он даже не звякнул. Я открыла его. Там было сто золотых монет. Ровно сто.

— Сто монет за десять лет и полторы тысячи вложенных? — Олег сжал кулаки. Жар начал просачиваться сквозь его перчатки. — Это оскорбление.

— Это математика, — Агнес посмотрела на него своим пронзительным глазом. — Он вызвал своего казначея. При мне. Тот зачитал отчет. Мои «личные сбережения», которые я отдала ему во время кризиса, он оформил как «безвозвратный заем от частного лица под ноль процентов». По закону, он не обязан был их возвращать. А сто монет…

Она вытряхнула на ладонь воображаемые монеты. — Сто монет — это цена хорошей шлюхи на ночь в Верхнем городе. Он оценил меня. Десять лет моей жизни, мой ум, мои связи, мои деньги, мое лицо… — она коснулась шрама, — все это стоило сто монет.

— Лицо? — переспросила Анна. — Ты сказала, что он пригласил тебя в кабинет. Когда появился огонь?

— Позже, — Агнес сжала кулак, монеты на воображаемой ладони исчезли. — Я не кричала. Я не плакала. Я взяла мешочек. Я вышла из кабинета. Я пошла в их спальню. Зейна была там. Она примеряла мои изумруды. Мое свадебное колье.

Агнес встала. Она подошла к разбитому окну, глядя на мертвый сад. — Я сказала ей, что это камни моей матери. Зейна улыбнулась. У нее была такая… акулья улыбка. Она сказала: «Теперь все это — мое. И он — мой. Ты была черновиком, Агнес. Декон закончил картину».

— И ты плеснула в нее кислотой, — сказал Олег.

— Нет, — Агнес обернулась. — Я просто стояла. Я смотрела на нее. И тогда вошел Декон. Он увидел меня. Увидел, как я смотрю на его новую игрушку. Он решил, что я угрожаю ей.

Она замолчала. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как в дальнем углу шуршит мышь. — Он не кричал, — продолжила Агнес очень тихо. — Он вообще никогда не кричит. Он — лед. Он посмотрел на меня и щелкнул пальцами. Это был его любимый жест. Так он подзывал слуг.

Из его руки вырвалось пламя. Не рыжий, веселый огонь, как у тебя, — она кивнула на Олега. — Это было синее пламя. Мертвое. Оно не дает света, оно только жрет. Он ударил не в меня. Он ударил в зеркало за моей спиной. Зеркало взорвалось. Осколки… они летели со скоростью стрелы.

Агнес провела рукой по шее. — Один из них… самый большой… вошел вот сюда. — Она коснулась виска. — Если бы он вошел на дюйм глубже, я бы ослепла на оба глаза. А потом… потом он просто развернулся. Взял Зейну за руку и вышел. А я осталась стоять. Среди битого стекла. С лицом, которое больше не было моим. С сотней монет в кармане.

Она вернулась к стулу, но садиться не стала. Она смотрела на Анну. — Вы спрашиваете, почему десять тысяч. Вы думаете, я хочу его золота. Мне не нужно его золото. Я хочу, чтобы он почувствовал вес этих ста монет. Я хочу, чтобы он стоял на коленях в своем погребе, в темноте, и пересчитывал их. Одну за другой. Сто раз. И понимал, что это — все, что осталось от его империи.

Анна оторвалась от стены. Она подошла к Агнес. В заброшенном особняке, пропахшем плесенью, встретились две женщины, преданные одним и тем же миром. Ледяная ведьма, потерявшая свое имя, и изуродованная аристократка, потерявшая свое лицо.

— Мы сделаем это, — сказала Анна. Ее голос звучал глухо. — Мы заберем его империю. Мы оставим ему сто монет. И погреб.

Агнес протянула руку. Анна взяла ее. Лед коснулся изуродованной плоти. Агнес не вздрогнула. Наоборот, она прикрыла глаз, словно холод приносил облегчение ее вечно горящей коже.

— Спасибо, — прошептала она.

Когда Агнес ушла — так же бесшумно, как и появилась, скрывшись в зарослях бурьяна — Олег еще долго смотрел на закрытую дверь.

— Она врет, — наконец произнес он.

Анна, стоявшая у окна, медленно повернула голову. Температура в комнате упала на несколько градусов. — Объясни.

— Ее история красива, — Олег прошелся по залу, его сапоги поднимали облачка пыли. — Идеальная жертва. Злой богач, невинная жена, коварная наложница. Но она сыплет деталями, которые не сходятся.

— Например? — Анна склонила голову набок.

— Например, «безвозвратный заем», — Олег остановился и посмотрел на Анну. — Анна, ты хоть раз видела купца, который берет у жены полторы тысячи драконов и оформляет это как подарок? Так не бывает. Либо это долг, который бьет по репутации, либо это инвестиция в долю. Если это была инвестиция, то при разводе Агнес имела право на половину Дома Декона. Она бы сейчас жила в Верхнем городе, а не в канаве.

— Она сказала, что он оформил это хитро.

— Слишком хитро, — отрезал Олег. — Она говорит как казначей, а не как брошенная жена. «Безвозвратный заем под ноль процентов». Откуда шлюха из Речного квартала знает такие формулировки? Моя мать стирала белье до мозолей, она и слов-то таких не знала. А Агнес оперирует ими, как дышит.

Он ткнул пальцем в сторону окна. — И сто монет. Сто. Это не цифра брошенного мужа. Это цифра символа. Кто считает оскорбления до единицы? Он бы бросил ей пятьдесят. Или двести. Золото весит. Никто не кладет ровно сто, если только это не часть какого-то ритуала или старого долга.

— Ты параноик, — Анна вернулась к осмотру потолка. — Она сломлена. Десять лет в подвале сводят с ума. Она могла забыть детали.

— Она не забыла ни одной детали, — Олег покачал головой. — Она помнит каждое слово Декона. Она помнит, как пахла Зейна. Но она «не помнит», откуда у нее взялось темно-синее платье, которое на ней сейчас. Платье, которое стоит больше, чем вся наша амуниция. Она «не помнит», как прошла мимо Стражи у ворот Садового квартала. Ее лицо — красная тряпка для любого патруля.

— Она умеет быть невидимой, — не согласилась Анна. — Как и мы.

— Она не невидимая, — Олег подошел к ней вплотную. Жар его тела окутал Анну, пытаясь пробить ее ледяной панцирь. — Она… правильная. Она слишком хорошо знает, на какие точки давить. «Золотые горы», «ты была черновиком»… Она рассказывает нам сказку, Анна. Сказку для бедных. И ты ее покупаешь.

Анна посмотрела ему в глаза. Ее зрачки расширились, поглощая почти всю голубую радужку. — А какая разница, Олег?

Вопрос повис в воздухе. — Что? — опешил он.

— Какая разница, врет она или нет? — Анна сделала шаг назад, разрывая дистанцию. — Декон — гниль. Мы это знаем. Мы видели, как работает его «справедливость». Даже если Агнес — лгунья, которая манипулирует нами ради мести за проигрыш в карты… Декон заслуживает того, что мы с ним сделаем.

— Разница в том, что нас могут повесить! — рявкнул Олег, и с его ладоней сорвались искры, опалив рукав его куртки. — Если она работает на Инквизицию, если это проверка на лояльность… Мы лезем в пасть к дракону, который нас туда сам пригласил!

— Значит, мы вырвем ему глотку изнутри, — холодно ответила Анна. — Она дала нам схему. Особняк. Садовый квартал. Бассейн. Стража у Зала Гильдий. Все это можно проверить.

— Как? — Олег развел руками. — Пойти и постучать в ворота? «Добрый день, я тут планирую украсть вашего хозяина, не подскажете, где у вас дыра в заборе?»

Анна подошла к разбитому камину. Она присела на корточки и провела рукой по закопченным кирпичам. — Нам не нужно стучать в ворота, — сказала она. — Нам нужно поговорить с теми, кто выносит мусор.

Она достала из поясной сумки маленький сверток из промасленной кожи. Развернула его. Внутри лежали две серебряные монеты и кусок черного хлеба. — Нижний город помнит все, — Анна разломила хлеб пополам. Одну часть она оставила на каминной полке. Вторую начала крошить в ладонях. — Гильдия Мусорщиков. Они видят, что едят слуги Декона. Они видят, что он выбрасывает. Они знают, куда ведут трубы из его дворца.

— Ты предлагаешь платить нищим? — скривился Олег.

— Я предлагаю купить информацию, — Анна сдула крошки с ладони. — У тебя есть золото?

Олег молча достал из внутреннего кармана кошель. Бросил его на стол. Тяжелый кожаный мешок глухо ударился о дерево. — Здесь пятьсот империалов. Этого хватит, чтобы купить мэра Нижнего города.

— Нам не нужен мэр, — Анна взяла одну из серебряных монет. Она подошла к окну, разбитому настолько, что в него пролез бы ребенок. Она высунулась наружу и тихонько свистнула. Свист был похож на пение замерзшей синицы — резкий, вибрирующий.

Прошла минута. Сверху, с обвалившейся крыши, посыпалась черепица. На подоконник спрыгнул человек. Он был одет в лоскуты. На нем было надето сразу три рубахи, одна на другую, но все они зияли дырами. Его лицо было перемазано сажей, а на шее болтался амулет из крысиного черепа. Но двигался он с грацией хищной кошки.

— Госпожа, — прохрипел он, спрыгивая на пол. Он не поклонился, лишь склонил голову набок, разглядывая Анну. — Редко видишь Лед в таких местах.

— Ты — Щип, — утвердительно сказала Анна.

— Мое имя — то, что я продаю вместе с крысами, — оскалился человек, демонстрируя гнилые зубы. — А ты — та, кто ходит по крышам тише, чем падает перо.

— Мне нужно в Садовый квартал, — Анна протянула ему серебряную монету. — Сегодня. До заката. Мне нужно знать, кто входит в дом госпожи Зейны и кто выходит. Мне нужно знать, какие телеги с товаром приехали на задний двор особняка Декона за последние три дня.

Щип поймал монету на лету. Сунул ее в рот, за щеку, и с хрустом разгрыз. Серебро — лучшая проверка на иллюзию. — Садовый квартал охраняют не Стражи, — сказал он, жуя. — Его охраняют тени. Люди Декона. Бывшие пираты. Они не носят формы. Они просто… есть.

— Сколько? — спросил Олег, выступая из тени.

Щип перевел взгляд на него. Увидел жар, идущий от кожи, и его глаза расширились. — Пять, — быстро сказал он. — Пять золотых. За то, чтобы провести вас по старой ливневке. Она выходит прямо в розарий Зейны. Там сейчас ремонтируют фонтан, рабочие разбросали инструменты. Охрана ленива.

— Три, — отрезал Олег. — И ты дашь нам схему караулов.

— Четыре, — Щип снова оскалился. — И я сам пойду с вами. За те пятьсот, что лежат на столе, Декон наймет целую армию головорезов. Мне не улыбается, чтобы меня сварили заживо в масле за компанию с вами. Я буду вашими глазами внизу.

Олег переглянулся с Анной. Ледяная ведьма едва заметно кивнула. — Четыре, — согласился Олег. — Но если ты нас сдашь, я найду тебя даже в Пустошах. И ты будешь гореть неделю.

— Я не стукач, я — предприниматель, — Щип спрыгнул с подоконника обратно в сад. — Ждите здесь. Солнце коснется крыш через час. Когда колокол ударит к вечерне, я буду ждать вас у Третьей дренажной решетки.

Он растворился в зарослях крапивы.

Олег тяжело вздохнул и опустился на пыльный пол, прислонившись спиной к стене. — Я все равно чувствую подвох, — сказал он, глядя на свои руки. — Слишком гладко.

— В Нельвии ничего не бывает гладко, — Анна села рядом. Она не касалась его, но Олег чувствовал исходящий от нее холод, который приятно остужал его разгоряченную кожу. — Но у нас есть вход. У нас есть время. И у нас есть контракт.

— Контракт, который пахнет изменой, — пробормотал Олег.

— Или возмездием, — возразила Анна. — Закрой глаза. Тебе нужно сберечь силы. Вечером ты будешь гореть ярче солнца, чтобы никто не заметил, как я замерзаю.

Олег послушно закрыл глаза. Но сон не шел. Перед его внутренним взором стояло лицо Агнес. Не изуродованная половина, а здоровая. В ее единственном глазу, когда она рассказывала про сто монет, плескалось не только горе. Там было что-то еще. Что-то острое, как осколок стекла, и расчетливое, как лезвие бритвы.

«Она не жертва, — думал Олег, слушая, как за окном начинает накрапывать мелкий дождь. — Она режиссер. И мы с тобой, Анна, только что согласились играть в ее спектакле главную роль. Вопрос лишь в том, кто выйдет на поклон, а кого вынесут вперед ногами».

Он открыл глаза. Анна сидела с закрытыми глазами, ее дыхание было ровным и почти незаметным. Она полностью контролировала свое тело, замедляя метаболизм до состояния, близкого к смерти, чтобы сохранить магический резерв.

Олег посмотрел на кошель с золотом. Пятьсот империалов. Он тихо развязал тесемку. Запустил руку внутрь. Монеты были теплыми.

Он вытащил одну. Золотой дракон тускло блеснул в сером свете. На аверсе был изображен герб Нельвии — скрещенные ключ и меч. Олег подбросил монету. Поймал. Подкинул снова.

— Сто монет, — прошептал он. — Почему именно сто?

Он зажал монету в кулаке, чувствуя, как золото начинает нагреваться от его жара. Солнце садилось. В заброшенном особняке пахло дождем, гнилью и надвигающейся бедой.