Киллер для Белой ведьмы

Наум одел Анне Сергеевне браслет на руку. Он правда был теплым и ласковым.

— Так, значит, ты у меня что-то вроде колдуна, — пошутила она.

— Я всего лишь хранитель. Но, деточка, если есть силы могущественнее человека, и, значит, есть и те, кому эти силы подвластны, те, кто может вызвать их из небытия, где они дремлют и ждут своего часа. И может лучше бы для людей их не трогать. Одна только атомная бомба наша что стоит. Нужно ли было вызывать из небытия эту силу? А что еще скрывает тьма? Что мы оттуда извлечем в своем безумии и слепоте? И чего мы не видим? Какие силы кружат вокруг нас, пока мы ослеплены невежеством и самомнением? Вот так!

— Значит, будут мне серебряные пули?

— Ты женщина — воин! — восторженно глядя на нее, сказал старик, — В тебе кровь дочерей израилевых! И да поможет тебе бог! Кто знает, что встало на твоем пути? Пойдем чай пить. Что там за торт? Я люблю с взбитыми сливками, — закончил пламенную речь папенька.

— Подожди, я показать тебе кое-что хочу. — Анна Сергеевна достала из сумки мешочек с камнями, который не имела никакого права выносить как важнейшее доказательство, и высыпала их сверкающей горкой на зеленую бархатную скатерть. — Тебе этот набор что-нибудь говорит?

Старик достал из кармана халата лупу и внимательно изучил каждый камень.

— Какая работа! — тихо сказал он, — Откуда это у тебя? Кто это сделал? Невероятно. Я таких не видел! А эти камни редкие, очень высокого качества.

Он отложил в сторону четыре камешка.

— Пап, понимаешь, у меня шесть трупов. Все женщины занимались колдовством. Ну, знаешь, гадание, сглаз, порча, лечили нетрадиционно. У меня глубокое подозрение, что смерти связаны с их занятием. У каждой такой набор и компьютер, навороченный, с подключением к мировому Интернету. Что бы это значило?

Наум, не отвечая, зачарованно перебирал камни, любуясь их сиянием.

— И еще, что бы ты подумал, если бы я тебе сказала, что вот эти камешки лежали в банке из-под дешевого растворимого кофе у нищей старухи.

— Это очень странно, — пожал плечами старик, — Пахнет преступлением. Эти стразы стоят больших денег. Копии невероятных камней. Смотри, в наборе пять подделок и один настоящий камень. Это агат. Но я не слышал ни о какой крупной краже камней такого рода. Сама понимаешь, мы об этом узнаем сразу. Бирюса, изумруд, сапфир, опал, агат и горный хрусталь. Очень любопытный набор.

Таких наборов у нас четыре. И все хозяйки убиты. Причем в наборе шесть камней. Ты правильно сказал: Один камень настоящий, а пять — подделки. Бирюса, изумруд, сапфир, горный хрусталь, опал и агат. Причем, видишь, в каждом наборе есть подделка настоящего. Они как-то связаны друг с другом эти наборы. А женщины никогда не встречались, или тщательно скрывали свое знакомство.

Он начал ожесточенно почесывать нос, что бывало с ним, когда сильно волновался.

— Эти камни в таком сочетании, да еще и с учетом кто ими владеет, используются для общения с миром, в который обычным людям доступа нет. Некое астральное поле, где властвуют силы, управляющие сутью материального мира. Эти женщины, о которых ты говоришь… Они общались с дьяволом, на них глядели глаза из чужого нам мира. Кто знает, кого они впустили в наш мир с помощью этих камней. Это что-то и убило их!

— Перестань! — поморщилась Анна Сергеевна, — Их вульгарно зарезали!

— И поэтому убойному отделу нужны серебряные пули? Не притворяйся! Ты ведь относишься к этому гораздо серьезнее, чем тебе хотелось бы? Не так ли?

— Так! — вздохнула Анна Сергеевна, — И что еще скажешь? Про компьютер не забудь! У бабульки он тоже был. Причем родня не знает, кто и зачем его привез. Скажи еще что и машина от дьявола!

— Про это не скажу. Не знаю.

— Пап, а тебе все это не кажется сказкой или бредом?

— Древние люди, — фыркнул Наум насмешливо, — кухонный комбайн тоже посчитали бы сказкой, а спички чудом. Мы ничего не знаем об этом мире. Залезли в свои норы и через узенькую щель подсматриваем за жизнью. Чем больше знает человек, тем шире его щель. Но всего увидеть не дано никому.

— А ты мудрец! — с уважением сказала Анна Сергеевна, — тебе бы лекции по философии читать в университете, а не камешками и антиквариатом спекулировать.

Она насмешливо сощурилась:

— И еще к случаю пришлось, ты кончай ворованное скупать. До добра не доведет. Навесят на твою нору решетку, а через нее несподручно за миром подсматривать. Да и несолидно это. Тебе что, на хлеб не хватает? Так я дам.

Наум засуетился, глаза его хитро забегали.

— Ладно, — потупился он, — не буду.

Старик был в этот момент похож на нашкодившего школьника.

— Да, пап, у всех женщин была большая потеря крови. До того, как их убили. Идеи есть?

Он молча, с ужасом смотрел на нее, нервная гримаса изуродовала лицо.

— А ты говорила, что ничего чудесного. Причина одна. Детка, через эти камни из чуждого нам мира на землю проник вампир!

— Договорились! Вот тебе и на! — устало подумала Анна Сергеевна. — О камнях я теперь знаю все! Благословение на битву с мировым злом, лешими, ведьмами и упырями получила, благословение начальства тоже, пинка дали, шоколад сожрали. Теперь очередь за вампирами. Врага надо знать в лицо.

— Боже мой! — донесся яростный вопль со стороны кухни, — Это ж пьяная вишня, Ты купила Пьяную Вишню — мой любимый торт! Анечка, я тебя люблю, но половина моя и делим сразу!

Он вихрем носился по кухне, похожий на нелепую черную курицу с седым гребешком, смущенную и довольную одновременно, черные глаза отливали странным зеленым огнем. Наконец, взял со стены огромный кинжал.

— Это ты торт резать берешь? — удивилась Анна Сергеевна, — Других ножей в доме нет?

— Это особенный нож. Видишь, какой он острый? Я его берегу для особых случаев! — И Наум с хищным и коварным видом ринулся к столу.

— Пап, скажи, почему ты один? — Она представила, как уедет, а старик останется в огромном пустом доме с гулким эхом наедине, где со стен глумливо корчатся, изображая гипертрофированное веселье, жуткие безглазые маски, скаля черные провалы рта.

— Я не один! — крикнул он с кухни, — У меня есть ты, это многое меняет!

— Ты знаешь, о чем я, — настаивала Анна Сергеевна, — заведи себе женщину!

Наум громко зафыркал:

— Ты меня внимательно рассматривала, девочка моя? Кому нужен старый толстый еврей? Будут востребованы только его деньги. А их я лучше тебе отдам.

Рассеяно вслушиваясь в оживленную болтовню отца, она машинально потянула уголок плотного серого конверта, высунувшегося из распахнутой дверцы сейфа.

Пачка цветных глянцевых фотографий выпала на ковер и рассыпалась у ее ног. Она наклонилась и попыталась собрать их, только через несколько мгновений до нее дошло содержание этих фотографий. Анна Сергеевна, цепенея, рассматривала каждую, еле сдерживаясь от ужаса и отвращения.

— Ты что притихла? — Наум заглянул в комнату. Огромный кинжал выпал из его рук, когда он увидел, что рассматривает его дочь.

— Ты не должна была это видеть, — белыми дрожащими губами прошептал он. С его оживленного лица медленно сползала улыбка, оно стало серым и больным,

— Здесь мама. Что это значит? И кто эти люди? — выдавила она, ей не хватало воздуха. Она протянула ему снимки — Ты хранишь эту мерзость как память о лучших минутах своей жизни? Ты гомосексуалист? А групповуха с маминым участием доставляет тебе удовольствие?

— Это было очень давно. Я не хотел, чтобы ты знала это, — тихо сказал он, забирая у нее кошмарные картинки и пряча в сейф. Его сутулая спина странно напряглась, движения стали суетливыми и мелкими. Анна Сергеевна молча наблюдала за ним, пытаясь проглотить тугой комок, застрявший в горле и перекрывший дыхание. Что еще новенького, любопытного и пикантного приготовила ей судьба? Теперь и папочка — гомик еврейского происхождения. Умереть не встать. А не слишком ли это для нее одной: ведьмы, упыри, спятивший приятель, страдающий белой горячкой, бывшая учителка — шизофреничка, начальник — оборотень в погонах? Да тут Булгаков от умиления сутки бы плакал! Она встала и пошла к двери.

— Это не то, что ты думаешь, — давясь словами выдавил Наум, — Уходишь? Даже не выслушаешь меня?

— Я не ухожу. Я выпью воды. Не понимаю, почему бы тебе не купить фильтр, вода здесь плохого качества, заработаешь камни в почках на старости лет.

— Это не то, что ты думаешь, — повторил старик.

— Расскажи, — я попытаюсь понять.

История была вполне обычной. Влюбленный без памяти юнец, весь в прыщах и комплексах, и очень красивая девушка, не обращавшая на него никакого внимания. Никаких шансов. И тут студенческая тусовка. Мы все выпили лишнее, и потянуло на остренькое. Кто не хотел, тех заставили. Марина после этого проболела больше месяца, я был рядом, правда она и видеть меня не хотела.

— Ты хочешь сказать, — медленно начала Аннушка, — Что я дитя этого гнусного кошмара?

— Нет! — он судорожно схватил ее за руку, — Нет! Твой отец — я! Марине было очень плохо, и она просто меня пожалела. Она была сильнее. Но хватило только на неделю. Потом она бросила меня. И больше не захотела видеть. Мы все старались не встречаться после того, что сотворили с собой.

— Подумаешь, — пожала плечами Анна, — Мне кажется, что врешь ты все. Значит, в результате этого содомского спаривания явилась на свет я. Приятное открытие. Уж лучше бы я была ненастоящей еврейкой. Страсти какие. А нынешняя молодежь вовсю практикует подобные развлечения.

— Счастливее от этого никто не стал, — тихо сказал Наум.

— Не знаю, я не пробовала. У меня консервативные взгляды на эту сторону жизни. Я за маленькую разницу между мужчиной и женщиной. Ладно, я так поняла, что нашелся кто-то снявший это. Шантаж?

— Да, мы все получили несколько вариантов. Денег у Марины не было, она уже была замужем за твоим отцом. И ты уже родилась. Вот она и нашла тогда меня. Я выкупил эти фотографии и негативы. И узнал о тебе.

— А экзотические фотографии? Нестандартная ориентация? Тебя это делает счастливым? Про СПИД, надеюсь, знаешь?

— Ты не будешь теперь ко мне ездить? Бросишь меня, Анечка?

— Не мели ерунду. Я всего лишь думаю о твоем здоровье и не хочу обнаружить тебя с перерезанным горлом. Это делает тебя счастливым?

— От тоски и одиночества мужчину спасает только женщина. Но моя женщина не захотела меня спасать. Она бросила меня и ушла в ночь.

— Это ты о маме? — тихо спросила Анна Сергеевна. — Но в мире много женщин. Они все хотят быть любимыми. И далеко не каждая готова продаваться.

— Это было больно. Это и сейчас больно.

— Ты обиделся на всех женщин сразу?

— Нет, детка, я не обиделся. Я просто понял, что никогда ни одна женщина не будет меня любить без денег. — Он с тоской глядел на нее. — Ты смогла бы полюбить такого как я, детка? У Квазимодо всех времен и народов одна участь и проклятие одно.

Анна Сергеевна молчала, что-то напряженно обдумывая. Ее опять подташнивало и сильно кружилось голова.

— Ты пытаешься сейчас объяснить мне свою испорченность и развращенность. Я читала, что при рождении бывает, что душа женщины попадает в тело мужчины и наоборот. Это большая беда, таких людей можно только пожалеть. Но с твоею душой было все в порядке.

— Пойми ты, — он заломил руки, — тяжело жить совсем без любви.

— Да, а твои любовники, они с тебя денег не брали? Очень сомневаюсь!

— Брали. Вернее я сам давал, — закивал головой Наум, — но это не так обидно, когда речь идет не о женщине. Это другое, пойми!

— Если честно, понимать не хочу. Лучше бы я не знала. Как с этим знанием жить?

Приятного в папеньке, конечно, мало! — думала она, — И пузо до колен болтается и рожей не вышел, но, кроме этого, есть еще и ум, веселый и быстрый, характер, добрый и мудрый. Неужели это ничего не стоит? Вот идиот старый, так расстроил! Вот и скажи, что не права была мать, сбежавшая от этого жирного поросенка, куда глаза глядят. А глаза глядели в правильном направлении — в сторону голубоглазого симпатичного парня с массой мужицких недостатков и одним, видимо, очень приличным достоинством, о котором женщины знают очень хорошо. Его деньгами не заменишь.

— Женщины никогда не хотели любить меня без денег, — Но теперь у меня есть ты. И это многое меняет в моей жизни. Мне кажется, что я тебе нужен.

— Давай прекратим этот душевный разговор, он ничего не изменит. От твоих денег мне тоже перепадает, и немало, — твердо сказала Анна Сергеевна, — Оставайся при своих дурных наклонностях. Хотела бы я знать, как к этому относится твой бог, рожа ты еврейская! Скажи, ты почему скрываешь, что я твоя дочь, из-за этого что ли? То потому мы с тобой в шпионов играем и маскируемся?

— И из-за этого тоже. Правда, все это в прошлом. Это просто ошибки молодости. Но кто гарантирует нас от появления вот таких фотографий? А ты умна, красива, зачем тебе лишний груз в виде старого еврея. Кто знает, как повернется жизнь? Однажды судьба отняла тебя у меня, но потом бог сжалился и вернул тебя. Теперь я боюсь зависти богов.

— Ишь, как его приперло! Весело будет Васильеву получить такие фотографии, особенно когда вообще в этом и капли правды нет! — Она повеселела.

— Тебе жить, — продолжал Наум, — Россия — странная страна, ее умом не понять, законам логики не подчинить!

— Ты с такой гордостью об этом говоришь! — усмехнулась Аннушка, — как русский шовинист!

— А я и есть русский. Русский еврей. Ассимилировался. Я, детка, без русской березки, без языка, без этой невероятной культуры как без воздуха. Потому в Израиль не сбегу, и в Америку тоже. Здесь рядом с мамой меня похорони. Ладно? Но обязательно с раввином! Это должны быть еврейские похороны.

— Хватит, ты сегодня в ударе. Ноешь, воешь. Мне на сегодня мертвяков и без тебя хватает! Скажи, мужчину от тоски и одиночества спасает только женщина, а что спасет саму женщину?

— Вы сильнее. У женщин много возможностей: Дети, дом, природа, книги, красивые вещи. О! Женщина умеет себя спасать! Потому и живете дольше. А мужчина, он одинок, он вечный ребенок, нуждающийся в заботе, любви и жалости. И ему всегда нужна женщина: мать, жена, сестра, дочь. Но не все это понимают.

— А ты понимаешь? — слабо улыбнулась Анна Сергеевна.

— Понимаешь, когда теряешь. И к тому же я так стар!

Уже стемнело, когда она вышла из дома старого еврея.

— Зачем я съела половину этого чертова торта! — с тоской думала она, — Две недели голодала! Все коту под хвост. Никакой силы воли!

Ее жег стыд, и мучило раскаяние. — Сбросила почти десять килограмм! Ну, съела бы кусочек, как благородная леди, нет, умяла половину. Ужас! Еще бы, очень приятно узнать, что родилась от группового насилия перепившихся идиотов. А мама, она не убила ее абортом, оставила жить и любила, и жалела. А папа Наум? Вот удивил, так удивил! Не везет ей на приличных, почтенных, социально адаптированных друзей. У самой, наверное, мозги набекрень и неадекватное поведение. А вообще, пусть каждый живет, как может, пока не мешает ей, Анне Сергеевне, и не нарушает ее душевного равновесия. Неприятный разговор оставил легкий налет брезгливости, который не исчезал. А ведь старик любит ее и дорожит ею. И больше она никому не нужна. А любовь оправдывает все.

Машину она оставила в гараже и шла к автобусной остановке, дыша полной грудью и пытаясь успокоиться. У ярко освещенной витрины универмага она остановилась, думая, не купить ли шпикачку? Если разогреть в микроволновке, то шпикачка будет удивительно вкусной и сочной. И ее можно помазать горчицей или смешать майонез и кетчуп. Невероятно вкусно! Странный, ни на что непохожий звук пробился через знакомые звуки ночного города. У Анны Сергеевны тяжело дрогнуло сердце от непонятного страха. Но звук больше не повторился.

И здесь она услышала легкие шаги за спиной. Да и не шаги это были, а так, странное жирное шлепанье, словно кто-то в мокрых ластах пытался идти по асфальту. Несколько мгновений она растеряно слушала эти непонятные звуки, вызвавшие у нее неприятную дрожь. В темном переулке напротив универмага кто-то притаился. Она слышала осторожное тяжелое дыхание. Ей вдруг показалось, что почти у самой земли сверкнул странноватый красный с голубым огонек, от которого у нее застыла кровь в жилах. Анна Сергеевна никогда не страдала избытком воображения и знала точно, что ничего ей не кажется. Кто-то странный следил за нею. Шум мотора подошедшего автобуса вывел ее из оцепенения. Она смешалась с толпой оживленных, озабоченных людей, смеющейся молодежи, торопливо влезла в теплое пропахшее человеческим потом и бензином нутро автобуса и, прижав лицо к стеклу из спасительного, залитого светом салона, не отрываясь, смотрела в темный угол, откуда дохнуло на нее жутью. Автобус уже тронулся, когда в зыбкой темноте за ящиками старой тары, беспорядочно сваленной в углу, шевельнулась черная тень, дрогнула на освещенной стене здания, уродливо дернулась, скользнула вслед ушедшему автобусу.

Момент был очень удачным. Женщина была одна, одна на пустынной улице. Никто бы ничего не понял. Она становилась очень опасной. Надо было что-то предпринимать и срочно. Все пошло не так с самого начала. Как можно работать, не имея точной наводки? Скольких еще надо убить, чтобы найти, наконец, того, кто нужен? Те, кто так бездарно отдали приказ и оформили ему заказ, не подозревали что ли о наличии силовых структур, которым очень не нравится цепь кровавых убийств, в которых, кстати, были виноваты сами жертвы? Не дергались, были бы живы. А чего они хотели? Влезли в чужой огород и пакостили не по чину. Бритва по горлу — это вообще лишнее. Откуда взялась бритва? Не пользовался он бритвой, зачем ему это? Они и так были мертвее некуда. Кто-то непонятный шел по его следам, как фонариком светил. Если бы не бритва это проклятая, никто ничего бы не понял. Да и так никому из них не понять сроду, что и кто стоит за этими смертями, пока эта дамочка не начала крутить носом. О правде ей не догадаться сроду, в голову такое не придет, но может очень сильно осложнить дело. А его возможности ограничены здесь, и ограничены очень сильно. Опять же время поджимает и все острее чувство, что вокруг него кружит кто-то, туже и сильнее сжимается невидимое кольцо и вкусно пахнет смертью.

Анна Сергеевна пыталась успокоиться. У нее появилось ощущение, что только что избежала страшной опасности, напала странная нервная дрожь, просто заколотило так, что впору зубами клацать. Вместе с толпой она вышла на остановке и тут поняла, что в приступе паники села не на свой автобус и теперь стоит в незнакомом районе города на плохо освещенной и быстро пустеющей улице с полностью разряженным мобильником в кармане. Удушливой волной накрыло ее чувство надвигающейся беды и своей полной беззащитности. И прислонившись к холодному бетонному столбу, начала горько плакать, пытаясь сдержать льющиеся потоком едкие, как кислота, слезы, от которых мгновенно загорелись щеки. Она всю жизнь стремилась к правильной, чистой уравновешенной жизни, а судьба, зло смеясь над ее чувствами, подсовывала одну гадость за другой. На женщин он, видите ли, обиделся! Что же тогда делать той массе прекрасных, умных женщин, которых никто никогда не любил? Что делать ей самой? И не любят их только потому, что такие, как папенька еврейский, спятили и на женщин обиделись. Все меньше и меньше остается надежды на счастье, потому что уходят, умирают, дохнут иллюзии. Ну не было денег у отца и матери! А как счастливы они были все в своем маленьком, бедном домишке и как плохо ей без них, хоть и деньги теперь есть. Может, отца можно было бы спасти, если бы были на лекарства эти деньги проклятые!

— Мама! Папа! — плакала она холодный бетонный столб, — Хочу на нашу кухню с низеньким потолком, плохой штукатуркой, занавесочками в горошек и Ванькой Мокрым на подоконнике. Хочу, чтобы пахло жаренными золотистыми пирожками с картошкой, чтобы ты, папа, сидел веселый и красивый, у окна в своей единственной байковой синей рубашке в клеточку, гладил нашего рыжего кота и пил чай из большого красного в белый цветочек бокала, чтобы мама, молодая и невероятно красивая, с сияющими от счастья глазами влюблено смотрела на нас. Хочу жареной картошки с луком и салом с кружкой холодного молока. Они оба умерли такими молодыми, оставив ее одну в этой страшной жизни.

Она все глубже погружалась в черную душную яму отчаяния, не хватало воздуха, нервные судороги крутили тело, ледяное отчаяние убивало.

Теплые сильные руки оторвали ее от холодного бетонного столба, прижали к теплому твердому телу. Она уцепилась за них, как цепляется за соломинку утопающий, безумно, отчаянно и страшно. Мужчина что-то спрашивал, Анна Сергеевна, не понимая и не осознавая бездумно что-то отвечала, намертво схватившись за рубашку. Он усадил ее в машину, она снова вцепилась в него. От незнакомца шла теплая спокойная сила, согревающая душу, дающая совсем забытое ощущение покоя и безопасности. Ей казалось, что если он оттолкнет, оторвет от себя ее руки, то черный омут безумия, тоски, одиночества, начавший засасывать душу, накроет с головой, перекрыв дыхание. Он прижал ее к себе, теплая твердая ладонь гладила по голове, по спине, и накопившаяся в ней тяжесть, злость, обида, страх перед жизнью уходили, испуганные силой его рук, его твердого сильного тела, наполнявшего ее солнечным уютом.

Она немного успокоилась и пришла в себя, когда машина остановилась у ее дома и те же руки помогли выйти.

— Проводить вас? — спросил мужчина, на которого она в течение всего времени не взглянула ни разу. Что-то в его голосе кольнуло ее, но она, не отвечая, сунула ему в руку скомканную бумажку.

— Спасибо, простите меня, я была не в себе, — пробормотала она и побежала к подъезду.

Васильев задумчиво смотрел вслед. Его, совсем не склонного к сантиментам как бритвой полоснула жалость, когда на пустой, плохо освещенной улице увидел уткнувшуюся в холодный бетонный столб фигуру рыдающей женщины. Только потом, подойдя к ней, вдруг узнал в бьющейся в истерике женщине, у которой совсем отказали тормоза, Анну Сергеевну Дрободенкову. Он не знал и не мог знать, что за беда с ней приключилась, только она вдруг вцепилась в него мертвой хваткой и не давала вести машину, судорожно цепляясь за рубашку. По серому, измученному болью и страданием лицу беспрерывным потоком бесшумно лились слезы. Она их не вытирала, боясь оторваться от него. В этом своем слепом отчаянии и страхе она напомнила ему беспомощного перепуганного ребенка, для которого единственный шанс спастись от надвигающегося на него ужаса был в нем одном. Он плюнул на все, остановил машину, прижал ее к себе, гладил по голове, шептал какие-то глупые, нелепые слова утешения, пока она не перестала дрожать и плакать. Васильев довез Анну Сергеевну до дома. Она, не глядя на него, смущаясь и пряча глаза, бормотала извинения и даже сунула ему смятую тысячу.

Он смотрел вслед торопливо спешащей к подъезду фигуре. Теплое, радостное чувство согревало, тревожило душу. За какие то несколько мгновений эта женщина, рыдающая в его руках, сломала в нем все перегородки, которыми он отгородился от мира. Как ураган она ворвалась в душу, но не опустошая, а наполняя живой будоражащей силой, неизвестно откуда взявшейся надеждой. С него словно слезла надоевшая мертвая пустая кожа, он вдруг почувствовал себя молодым и счастливым, бурлили и требовали выхода силы. Васильев приехал к центру и вернулся назад. Остановился у подъезда и смотрел на ярко освещенное окно ее квартиры. Ему очень хотелось подняться, но так и не решился.

Анна Сергеевна уже дошла до своей двери, сунула ключ, как вдруг поняла, что она даже спасибо не сказала человеку, неожиданно возникшему на ее пути в черную минуту отчаяния и безысходности. Она не знала ни имени, ни фамилии, не помнила даже лица, только ласковые теплые руки и твердое сильно тело, к которому он прижимал ее. Аннушка бросилась к двери, сломала каблук, в безумной надежде выскочила на пустую площадку перед подъездом. Конечно, уехал. Зачем она ему? Толстая, зареванная истеричка, замочившая слезами его рубашку, забывшая извиниться и сунувшая деньги. Она бессильно прислонилась к холодной металлической двери.

Что же теперь делать? Нельзя дать ему уйти из ее жизни. Может, это был последний шанс на счастье. Анна Сергеевна медленно приходила в себя. Что-то изменилось в ней, оттаяло, согрелось. Затрепетала где-то очень глубоко робкая надежда на счастье. Конечно, это была иллюзия, но какая прекрасная! Ее так не хватало в серой, однообразной жизни, которую она давно загнала в жесткие определенные рамки. Женщина перевела дух и побрела домой, подняв по дороге сломанный каблук.

— Ничего, думала Анна Сергеевна, как — нибудь его все равно найдет. Не такой уж большой город Вальцовка. А она всё-таки в милиции работает.

Дома, сидя в мягком кресле, пила обжигающий кофе и думала. Нет, не о том человеке, который ворвался в ее жизнь, растревожив душу и тело. Думала о Науме. Маленький, уродливый старый еврей с жалкой нестандартной ориентацией. А какое право она имеет его судить? Это Горькому хорошо было выдумать, что человека создают не обстоятельства, а сопротивление им. Но сам — то Буревестник Революции, под конец жизни предавший все, что ценил и любил в этой жизни и плакавший по ночам в подушку от тоски и бессилия, был сильнее этих обстоятельств? Не виноваты мы, что в одних случаях обстоятельства и господин случай делают нас богатыми, умными, благородными, посылают удачу за удачей, а в других уродуют предательством, болезнями, нищетой. Все ли зависит от нас? Хорошо, если ты сильный человек, как Ломоносов, например. Или Коротков в крайнем случае. Как это о Ломоносове Некрасов сказал? «Архангельский мужик по своей и божьей воле стал разумен и велик »! Но атеист, безбожник и революционер не забыл про божью волю. А не будь ее, может, утонул бы в море или умер от лихорадки под телегой наш Первый Русский Университет. А как быть маленькому, жалкому, простому человеку, который вовсе не стремится стать героем? У него одно спасение в этом жутком мире — любовь. Нельзя отказываться от любви, нельзя отталкивать тех, кому ты нужен, потому что наказание за это — одиночество, холод, опустошение и отчаяние. Наум дает ей деньги, чтобы не продавала себя, и дает ей любовь. Она еще раз постояла рядом с предательством. Чистеньким, красивым, благородным. Тем более, и она в этом была уверена, денежки от нечестивого батюшки номер два будут поступать бесперебойно. А ведь, кроме него, она никому не нужна.