Голос из пустоты

Доктор Мирейн Стоун, ведущий ксенолингвист, провела три недели, записывая изменение символов на поверхности объекта в ответ на раздражители.

Мирейн Стоун было сорок два года, и она была красива той красотой, которая не бросается в глаза сразу. Тёмные волосы до плеч. Серые глаза, внимательные и острые, как скальпель. Тонкие черты лица. Высокий лоб. Губы, которые редко улыбались, но, когда улыбались — улыбались искренне. Она была одета в простой белый халат, и на её руках были перчатки — тонкие, латексные, стерильные. Она выглядела как учёный. Как женщина, которая посвятила свою жизнь знанию. Как человек, который не боится неизвестного.

Она сидела перед артефактом. Артефакт лежал на специальном столе — прозрачном, изолированном, защищённом. Он был чёрным. Гладким. Идеальным. И он молчал. Но Мирейн знала, что он не молчит. Он просто ждёт. Она чувствовала это. Она чувствовала, что он смотрит на неё. Хотя у него не было глаз. Хотя он был просто предметом. Просто камнем. Просто чем-то, что не должно было существовать.

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Мирейн сидела перед артефактом и записывала. Каждое изменение. Каждую вспышку. Каждую точку света, которая появлялась на его поверхности. Она использовала разные раздражители: звук, свет, тепло, холод, электромагнитные поля, радиацию. И артефакт отвечал. Не всегда. Не сразу. Но отвечал. Точки света появлялись, складывались в символы, исчезали. И Мирейн записывала. Всё. Каждую секунду.

Она заметила, что точки света образуют последовательности, похожие на звёздные координаты, но записанные в недесятичной системе исчисления.

Это случилось на девятнадцатый день. Мирейн сидела перед артефактом, уставшая, голодная, но неспособная уйти. Она смотрела на точки света — на их ритм, на их последовательность, на их танец, — и что-то щёлкнуло в её голове. Что-то, что было там всё это время, но что она не замечала.

Она смотрела на последовательность. На точки. На их расположение. И она поняла.

Это были координаты.

Не просто случайные точки. Не просто узоры. Координаты. Как на звёздной карте. Как на навигационном дисплее. Точки указывали на что-то. Они говорили: здесь. Здесь. И здесь.

Но система исчисления была другой. Не десятичной. Не двоичной. Не восьмеричной. Чем-то другим. Чем-то, что Мирейн не могла сразу распознать. Она смотрела на числа — на последовательности точек, на их группы, на их ритм, — и пыталась понять. Пыталась расшифровать. Пыталась найти ключ.

И она нашла.

Это была не десятичная система. Это была система, основанная на числе двенадцать. Двенадцать точек в группе. Двенадцать групп в цикле. Двенадцать циклов в периоде. Двенадцать. Везде двенадцать. Как месяцы в году. Как часы на циферблате. Как знаки зодиака. Двенадцать.

Мирейн начала записывать. Переводить. Сопоставлять. Она работала восемнадцать часов подряд, не останавливаясь, не отдыхая, не думая ни о чём, кроме чисел. И когда она закончила, у неё была последовательность. Последовательность координат. Последовательность точек в пространстве.

Она вызвала математиков.

Математики подтвердили, что это матрица пространственных точек, связанных между собой геометрическими прогрессиями.

Их было пятеро. Математики. Квантовые физики. Специалисты по многомерным пространствам. Они собрались вокруг стола, на котором лежали данные Мирейн, и смотрели на них. Смотрели долго. Молча.

— Это матрица, — сказал наконец доктор Энрике Васкес, главный математик проекта. Он был маленьким, лысым, с глазами, которые всегда смотрели куда-то вдаль. — Определённо матрица. Но не простая. Это... это многомерная структура. Четыре измерения. Может, пять. Может, больше.

— Что она описывает? — спросила Мирейн.

Васкес помолчал. Потом сказал:

— Пространство. Это матрица пространственных точек. Координаты. Но не в нашей системе. Не в декартовой. Не в сферической. Это... — он замолчал, подбирая слова. — Это что-то другое. Более сложное. Более... элегантное.

— Геометрические прогрессии, — сказала доктор Линь, специалист по многомерной геометрии. Она была молодой, энергичной, с быстрыми глазами и быстрыми руками. — Смотрите. Каждая точка связана с другой через геометрическую прогрессию. Коэффициент — двенадцать. Всегда двенадцать. Это не случайность. Это система. Это код.

— Код для чего? — спросила Мирейн.

— Для карты, — сказал Васкес. — Это карта. Координаты. Точки в пространстве. Но не в нашем пространстве. Не в нашей галактике. Это... — он посмотрел на неё. — Это где-то ещё.

Когда данные ввели в голографический проектор, перед учёными разверзлась трёхмерная карта, охватывающая область за пределами Млечного Пути.

Голографический проектор на базе был не новым, ещё из первой серии. Он стоял в центре лаборатории — огромный, громоздкий, покрытый пылью. Но он работал. Он всегда работал. Учёные ввели данные. Мирейн нажала на кнопку. И проектор ожил.

Сначала появилась тьма. Просто тьма. Чёрная, пустая, бесконечная. Потом появились точки. Медленно. Одна за другой. Как звёзды на ночном небе. Как огни города. Как жизнь, зарождающаяся из ничего. Точки складывались в линии. Линии — в структуры. Структуры — в формы. Формы — в галактики. Галактики — в скопления. Скопления — в сверхскопления.

Это была карта. Трёхмерная. Голографическая. Живая. Она вращалась, пульсировала, дышала. Она была прекрасна. И она была ужасна.

Потому что это была не наша галактика.

Учёные смотрели на неё. Молча. Потрясённо. Испуганно. Они видели Млечный Путь — свою галактику, свой дом, — но он был лишь точкой на краю карты. Маленькой. Незначительной. Одной из миллиардов.

А в центре карты была другая галактика. Огромная. Яркая. Величественная. И от неё исходили линии. Связи. Пути. Они тянулись через пустоту, через миллионы световых лет, и указывали на что-то. На точку. На конкретное место.

Карта указывала на конкретную точку в соседней галактике Андромеды, удалённой на два с половиной миллиона световых лет.

— Андромеда, — прошептал Васкес. — Это Андромеда.

— Два с половиной миллиона световых лет, — сказала Линь. — Это... это невозможно. Мы не можем туда добраться. Никакой корабль не может. Даже с самыми лучшими двигателями. Даже с гиперпространством. Это займёт... это займёт тысячи лет.

— Но карта указывает туда, — сказала Мирейн. — Она указывает на конкретную точку. На что-то. На что-то, что там есть.

— Что там может быть? — спросил Васкес.

Мирейн посмотрела на карту. На точку. На то место, куда указывали все линии. И она вспомнила голоса. Не свои. Чужие. Те, что слышал Восс. Те, что он описал в своём отчёте. Ты — ключ. Ты — дверь. Ты — путь.

— Я не знаю, — сказала она. — Но я думаю, что мы должны выяснить.

Она смотрела на карту. На Андромеду. На точку. На что-то, что ждало там. Два с половиной миллиона световых лет от дома. Два с половиной миллиона лет пути. Два с половиной миллиона лет тайны.

И она подумала: мы нашли это. Мы нашли ключ. Но мы не знаем, что он открывает. И, возможно, мы не хотим знать.

Карта продолжала вращаться. Точки продолжали светиться. Андромеда продолжала ждать.

Глава 6

Новость о находке и полученных данных взорвала заседание Высшего Совета Империи, собравшегося в куполе древнего дворца на Титане.

Дворец стоял на Титане уже четыреста лет, и за эти четыреста лет он повидал многое. Он был построен ещё до Первой Экспансии, когда люди только-только начали осваивать внешние колонии, и его купол — огромный, прозрачный, гранёный, как драгоценный камень, — возвышался над поверхностью спутника, как хрустальный шар на ладони великана. Под куполом был сад. Настоящий сад — с деревьями, с травой, с прудами, в которых плавали живые рыбы. Сад стоил больше, чем некоторые колонии. Его поддерживали сорок садовников, три климатические установки и один небольшой ядерный реактор, спрятанный глубоко под землёй. В саду росли розы. Настоящие розы. Красные, белые, жёлтые — они цвели круглый год, и их аромат наполнял купол, заглушая запах металла и машинного масла, который был везде на «Титане».

В центре сада стоял зал заседаний. Круглый. С мраморным полом. С колоннами из настоящего дерева — не синтетики, не композита, а дерева, срубленного в лесах Земли и привезённого сюда через полгалактики. В центре зала стоял овальный стол, за которым могли разместиться тридцать человек. За этим столом сидели те, кто управлял Империей — вернее, те, кто думал, что управляет.

Адмиралы. Дипломаты. Учёные. Все они были здесь.

И все они кричали.

Адмиралы спорили до хрипоты, утверждая, что это ловушка враждебной цивилизации.

Адмирал флота Гедеон Марр был крупным мужчиной с седыми волосами и лицом, которое, казалось, было высечено из гранита. Он был на флоте сорок лет. Он воевал в трёх войнах, подавил два мятежа и лично командовал эскадрой, которая уничтожила пиратскую базу в Поясе Ориона. Он был живой легендой. И он был в ярости.

— Это ловушка! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Мрамор треснул. Никто не обратил на это внимания. — Вы что, не понимаете? Это классическая приманка! Древний корабль, странный артефакт, координаты в другой галактике — это же учебник по военной тактике, глава первая, страница первая! Враг хочет, чтобы мы отправили туда корабли!

— Какой враг, адмирал? — спокойно спросил дипломат Аарон Сингх, худощавый мужчина с тонкими очками и усталыми глазами. — У нас нет данных о существовании враждебной цивилизации в Андромеде. У нас вообще нет данных о существовании там какой-либо цивилизации.

— Именно! — Марр ткнул в него пальцем. — Именно! Мы ничего не знаем! А вы предлагаете отправить туда людей! Наши люди! Наши корабли!

— Я ничего не предлагаю, — Сингх остался спокоен. — Я говорю, что мы не знаем. И именно поэтому мы должны узнать, прежде чем делать выводы.

— Вы знаете, что случилось с экспедицией «Магеллан»? — вступил другой адмирал, женщина с короткими рыжими волосами и злыми глазами. Адмирал Хельга Тарн. — Мы тоже «не знали». Мы тоже «хотели узнать». И мы потеряли двенадцать кораблей и две тысячи человек. Из-за любопытства. Из-за желания «узнать».

— Это было сто лет назад, — сказал Сингх. — И это была ошибка навигации, а не враждебная цивилизация.

— Это была ошибка, — согласилась Тарн. — Но результат тот же. Люди погибли.

— Люди всегда погибают, — тихо сказал Сингх. — Вопрос в том, за что.

— За империю, — отрезал Марр. — За безопасность. За то, чтобы наши граждане спали спокойно. А не за любопытство учёных, которые хотят посмотреть на новые игрушки.

— Эти «игрушки», адмирал, могут изменить всё, — сказал доктор Васкес. Он сидел на дальнем конце стола, и его лысая голова блестела в свете купола. — Вы видели карту. Вы видели координаты. Это не просто данные. Это приглашение. Кто-то — или что-то — оставило это для нас. Миллионы лет назад. И ждало. Ждало, пока мы найдём.

— Приглашение, — Марр усмехнулся. — Вы знаете, что говорят о приглашениях от незнакомцев, доктор?

— Что они могут быть опасны, — ответил Васкес. — Но также могут быть возможностью. Шансом. Дверью, которая открывается раз в жизни.

— Или дверью, за которой стоит палач с топором.

— Возможно, — Васкес пожал плечами. — Но, если мы не откроем её, мы никогда не узнаем.

Дипломаты настаивали на необходимости дальнейшего изучения артефакта, прежде чем отправлять туда людей.

Сингх был не один. С ним были ещё пятеро дипломатов — мужчины и женщины, которые провели всю жизнь в переговорах, в компромиссах, в поиске решений, которые не требовали крови. Они говорили спокойно. Они говорили разумно. И это бесило адмиралов больше всего.

— Мы должны понять, что это за артефакт, — сказала посол Дария Вельт, женщина с серебристыми волосами и голосом, который звучал как колокол. — Прежде чем мы отправим людей на смерть. Мы должны знать, что он делает. Как он работает. Почему он здесь.

— Три недели, — сказал Марр. — Ваши учёные изучали его три недели. И что они выяснили? Что это карта. Карта, которая указывает на точку в Андромеде. И это всё.

— Это не всё, — возразила Мирейн Стоун. Она сидела рядом с Васкесом, и её серые глаза были усталыми, но острыми. — Мы выяснили, что артефакт реагирует на раздражители. Что он передаёт информацию. Что он... — она замолчала, подбирая слова. — Что он общается.

— Общается? — Марр посмотрел на неё. — С кем?

— С нами, — сказала Мирейн. — Мы не знаем как. Мы не знаем, что он говорит. Но он реагирует. Он отвечает. Он... ждёт.

— Ждёт чего?

— Ответа.

Марр фыркнул.

— Это не наука. Это мистика. Вы, доктор, читаете слишком много плохих романов.

— Я, адмирал, читаю данные, — ответила Мирейн, не много повысив голос.

— И данные говорят: это не ловушка. Ловушки не ждут миллионы лет. Ловушки не оставляют карты. Ловушки не приглашают.

— Откуда вы знаете? — тихо спросила Тарн. — Откуда вы знаете, что ловушки так не делают? Вы что, изучали психологию инопланетных цивилизаций? У вас есть опыт общения с существами, которые жили миллиард лет назад?

Мирейн помолчала. Потом сказала:

— Нет. Не изучала. И не имею. Но я знаю, что мы не можем сидеть и ждать, пока что-то произойдёт. Мы должны действовать.

— Действовать, — Тарн кивнула. — Действовать. Отлично. Давайте отправим корабль в Андромеду. Два с половиной миллиона световых лет. Даже с лучшими гипердвигателями это займёт годы. Годы, доктор. Вы готовы ждать годы?

— Мы можем построить и заодно таким образом их испытать новые двигатели, такие технологии уже есть — сказал Васкес. — У нас есть данные артефакта. Его энергетическая подпись. Мы можем использовать её для...

— Для чего? — перебил Марр. — Для того, чтобы создать оружие, которое уничтожит нас всех? Вы хоть понимаете, что вы предлагаете? Вы предлагаете поиграть с силами, которые мы не понимаем. Вы предлагаете сунуть руку в огонь и надеяться, что не обожжётесь.

— Мы уже обожглись, — тихо сказал Сингх. — Капитан Восс и его экипаж уже вступили в контакт. Они уже там были. И они живы. Они не превратились в камень. Они не были атакованы. Они просто... были там.

— Пока, — сказал Марр. — Пока не были. Но это не значит, что не будут. Мы не знаем, что произойдёт завтра. Мы не знаем, что произойдёт через год. Мы не знаем, что артефакт сделает с теми, кто его касается. Может, он уже делает это. Может, Восс уже не человек. Может, он уже...

— Достаточно, — сказал Сингх, и его голос впервые стал жёстким. — Капитан Восс — офицер Империи. Он выполнял свой долг. И он вернулся. С данными. С артефактом. Он не враг. Он не заражён. Он просто человек, который оказался в нужном месте в нужное время.

— Или в неправильном месте в неправильное время, — пробормотала Тарн.

Учёные же горели нетерпением, требуя немедленной экспедиции.

Их было семеро. Семеро учёных, которые сидели за столом и смотрели на адмиралов и дипломатов, как дети смотрят на взрослых, которые спорят о том, можно ли пускать детей в парк. Они слушали. Они ждали. И терпение их иссякало.

— Слушайте, — сказал доктор Васкес, и его голос был усталым, но твёрдым. — Я понимаю ваши опасения. Правда, понимаю. Вы боитесь, что это ловушка. Вы боитесь, что мы потеряем людей. Вы боитесь, что мы откроем ящик Пандоры и не сможем его закрыть.

— Именно, — кивнул Марр.

— Но вы не понимаете одного, — продолжил Васкес. — Это не мы нашли артефакт. Это артефакт нашёл нас. Он ждал миллионы лет. Он ждал, пока кто-то — кто угодно — придёт и заберёт его. И этим кем-то оказались мы. Это не случайность. Это не совпадение. Это... — он замолчал, подбирая слово. — Это приглашение. Приглашение, которое мы не можем игнорировать.

— Можем, — сказал Марр. — Мы можем уничтожить артефакт. Прямо сейчас. И забыть обо всём. Забыть о корабле. Забыть о карте. Забыть о Андромеде.

Тишина. Все посмотрели на него. Даже Тарн выглядела удивлённой.

— Уничтожить? — переспросила Мирейн. — Вы серьёзно?

— Абсолютно, — Марр встретил её взгляд. — Это самый безопасный вариант. Мы не знаем, что это. Мы не знаем, что оно делает. Мы не знаем, чего оно хочет. Единственный способ обезопасить себя — избавиться от него.

— И вы готовы взять на себя ответственность? — тихо спросила Мирейн. — Вы готовы уничтожить то, что может быть ключом к пониманию вселенной? Ключом к другим цивилизациям? Ключом к нашему будущему?

— Я готов, — сказал Марр. — Потому что моя работа — защищать Империю. Не исследовать. Не открывать. Защищать.

— А моя работа, — сказала Мирейн, — исследовать. И я не позволю вам уничтожить то, что мы только начали понимать.

— Вы не позволите? — Марр усмехнулся. — Доктор, вы учёный. Вы не принимаете решений. Вы даёте рекомендации. Решения принимают другие.

— Тогда пусть другие и решают, — сказала Мирейн. — Но я скажу вам одно: если вы уничтожите артефакт, вы уничтожите шанс. Шанс, который выпадает раз в миллиард лет. И вы будете проклинать себя до конца жизни.

— Или буду благодарить, — сказал Марр.

Спор длился три дня.

Три дня в куполе. Три дня без сна. Три дня криков, споров, угроз, компромиссов. Адмиралы требовали уничтожить артефакт. Дипломаты требовали подождать. Учёные требовали действовать. Все требовали. Никто не слушал.

Еду приносили прямо в зал. Кофе лился рекой. Мраморный пол покрылся пятнами от пролитых напитков. Розы в саду вяли — климатические установки работали на пределе, но не справлялись с жаром человеческих эмоций. Садовники ходили вокруг купола и качали головами. Они видели многое. Но такого — никогда.

На третий день, к вечеру, когда силы у всех были на исходе, когда голоса охрипли, а головы гудели, двери зала открылись.

И вошёл Император.

Император вынес свой вердикт — миссия будет, но небольшая, секретная, с возможностью немедленного отступления.

Император Александр IV был невысоким мужчиной. Немного полным. С круглым лицом и мягкими руками. Он не носил мундир, не носил корону, не носил ничего, что указывало бы на его статус. Он был одет в простой серый костюм. Он выглядел как бухгалтер. Как клерк. Как человек, который всю жизнь просидел в конторе и не видел ничего, кроме бумаг.

Но когда он вошёл, все замолчали. Все встали. Все склонили головы.

Потому что Александр IV был не просто Императором. Он был Императором двадцать восемь лет. Он пережил три покушения, два мятежа и одну войну. Он был человеком, который отправил на смерть тысячи людей — и не спал ночами, думая о каждом. Он был человеком, который знал, что власть — это не привилегия. Это бремя.

Он сел во главе стола. Медленно. Тяжело. Как старик. Хотя ему было всего шестьдесят.

— Я слушал вас, — сказал он. Его голос был тихим, но в нём была сила. Сила, которая не нуждалась в крике. — Три дня. Я слушал каждого из вас. И я принял решение.

Он помолчал. Обвёл взглядом зал. Адмиралы. Дипломаты. Учёные. Все они смотрели на него. Все они ждали.

— Миссия будет, — сказал он.

Учёные выдохнули. Адмиралы напряглись. Дипломаты переглянулись.

— Но, — продолжил Император, — это будет не экспедиция. Это будет разведка. Небольшая группа. Один корабль. Максимум — несколько человек. Секретно. Никто не должен знать. Ни пресса, ни флот, ни даже большинство Совета.

— Ваше Величество, — начал Марр, но Император поднял руку.

— Я не закончил, адмирал. Миссия будет иметь возможность немедленного отступления. В любой момент. По любой причине. Если командир решит, что ситуация опасна, он уходит. Без вопросов. Без объяснений. Это не обсуждается.

— Но что они должны делать? — спросил Сингх.

— Установить, что находится в указанной точке, — сказал Император. — И вернуться с данными. Это всё. Никакого героизма. Никакого контакта без разрешения. Никаких «первых шагов» и «исторических моментов». Просто посмотреть. Просто записать. Просто вернуться.

Он помолчал.

— Если они не вернутся, — сказал он тихо, — мы будем знать, что там что-то есть. Что-то опасное. И мы будем готовы.

— Кто возглавит миссию? — спросил Марр. — Если вы позволите, я предложу кандидатуру адмирала Тарн. Она опытный командир, она...

— Нет, — сказал Император.

— Но...

— Я сказал нет, адмирал. Адмирал Тарн — боевой офицер. Она мыслит категориями боя. Категориями угрозы. Это хорошо для войны. Но это плохо для разведки. Нам нужен кто-то другой.

Он посмотрел на Сингха.

— Кто-то, кто умеет принимать решения в безвыходных ситуациях. Кто-то, кто не паникует. Кто-то, кто может думать, когда всё вокруг рушится.

Сингх кивнул. Он знал, кого имеет в виду Император. Все знали.

Было решено, что первую экспедицию возглавит опытный офицер с опытом дальней разведки. Выбор пал на командора Эвелин Кросс, прославившуюся спасательной операцией в туманности Килла и имеющую репутацию человека, способного принимать решения в безвыходных ситуациях.

Эвелин Кросс было тридцать пять лет.

Она была красива той красотой, которая не требует усилий. Светлые волосы, собранные в красивую причёску — практично, удобную, в которой не было ничего лишнего. Серо-голубые глаза, которые смотрели прямо, без страха и без вызова. Правильные черты лица. Высокий рост. Хорошая фигура — фигура человека, который проводит в спортзале не меньше времени, чем на мостике. Её облегающий космический костюм — тёмно-синий, с серебристыми вставками, с эмблемой флота на груди — подчёркивал каждый изгиб её тела. Она знала это. И ей было всё равно.

Она стояла в ангаре «Титана», смотрела на свой новый корабль и думала о том, что жизнь — странная штука.

«Скиталец» — тот самый фрегат, который нашёл артефакт, — стоял перед ней. Его чинили, красили, заправляли. Его готовили к новому полёту. К полёту, который мог вероятно стать последним. Эвелин знала это. Она знала, что миссия опасна. Она знала, что шансы вернуться — пятьдесят на пятьдесят. Может, меньше. Но она не боялась. Она никогда не боялась. Это было её проклятием. Или её даром.

Она вспомнила туманность Килла. Год назад. Три корабля, попавшие в гравитационную ловушку. Сто двадцать человек на борту. Она была командиром спасательной группы. Она потеряла двух человек. Но она спасла сто восемнадцать. Сто восемнадцать жизней. И она сделала это, потому что не боялась. Потому что думала. Потому что действовала. Потому что принимала решения, когда другие не могли.

Теперь ей предстояло принять решение снова. Только на этот раз ставки были выше. На этот раз на кону была не сотня жизней. На этот раз на кону было будущее человечества.

— Командор Кросс, — голос за спиной.

Она обернулась. Перед ней стоял капитан Восс. Он выглядел усталым. Бледным. Постаревшим. Карантин не пошёл ему на пользу. Но его глаза — его глаза были такими же. Острыми. Внимательными. Живыми.

— Капитан, — сказала Эвелин. — Я слышала, вас выпустили.

— Выпустили, — кивнул Восс. — Вчера. После трёх недель допросов. Они хотели знать всё. Каждую деталь. Каждое ощущение.

— И что вы им рассказали?

— Правду, — сказал Восс. — Всю правду. О корабле. О телах. О кристаллах. О голосах. О артефакте.

Он помолчал.

— Они мне не поверили.

— Почему?

— Потому что правда звучит как безумие, — Восс усмехнулся. — Голоса. Песни. Корабль, который дышит. Тела, превратившиеся в камень. Кто в это поверит?

Эвелин посмотрела на него. Долго. Внимательно.

— Я поверю, — сказала она.

Восс посмотрел на неё. И что-то в его глазах изменилось. Что-то, что было похоже на благодарность.

— Вы идёте туда, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, — ответила Эвелин. — Император приказал.

— Тогда послушайте меня, — Восс подошёл ближе. Его голос стал тихим. Напряжённым. — Когда вы будете там... когда вы найдёте то, что ищете... не касайтесь артефактов. Не берите их. Не пытайтесь понять их. Просто смотрите. Просто записывайте. И уходите.

— Почему?

— Потому что они не отпускают, — сказал Восс. — Я держал тот артефакт в руках. Я чувствовал его. Я слышал голоса. И я до сих пор их слышу. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрываю глаза. Они говорят со мной. Они ждут меня. Они... — он замолчал.

— Что они говорят? — тихо спросила Эвелин.

Восс посмотрел на неё. И в его глазах она увидела что-то, что заставило её вздрогнуть. Что-то древнее. Что-то чужое. Что-то, что не было Воссом.

— Они говорят: «Ты вернёшься», — сказал он. — «Ты вернёшься, потому что ты знаешь куда нужно возвращаться. Ты — путь».

Он помолчал.

— Я не хочу возвращаться.

Эвелин смотрела на него. На его усталое лицо. На его пустые глаза. На его руки, которые слегка дрожали.

— Капитан, — сказала она. — Я не вы. Я не буду касаться того, чего не понимаю. Я не буду слушать голоса. Я просто выполню миссию. И вернусь.

— Все так говорят, — Восс покачал головой. — Все. Но артефакт не спрашивает. Он просто берёт. Он берёт тебя, и ты уже не тот, кем был. Ты уже не человек. Ты уже...