Полная версия
— Это неправда, — говорю я. — Ты не бог. Ты человек. Человек не может победить Стужу в одиночку. Даже с топором, даже с верой. Она сильнее. Она древнее. Ты не виноват.
— А кто виноват? — он поворачивается ко мне. В его глазах — не вопрос. Обвинение. Себе. Миру. Богам.
— Никто, — пожимаю плечами. — Иногда никто не виноват. Просто случается. И ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как жить дальше.
— Как жить дальше, если она там? Если она ждёт? — его голос срывается, но он быстро берёт себя в руки.
— Она не ждёт, — тихо говорю я. — Это лёд. Это память. Ты сам сказал — Стужа оставила только оболочку. Милана в сердце Стужи. Это не она, это её тень. Настоящая Милана умерла в тот день. А ты держишься за призрак.
Он молчит. Потом переводит взгляд на меня.
— Я и сейчас слаб. Я боюсь. Стужа придёт снова. И заберёт тебя. Ты — дитя метели. Ты нужна ей. Она не остановится.
— Не заберёт, — отвечаю я. — Я не Милана. Я умею драться. Скальпелем. И топором, если надо. И я не боюсь тебя терять — потому что я врач и делаю всё, чтобы пациенты не умирали. Даже если это глупо. Даже если это бесполезно.
— Ты не боишься смерти?
— Боюсь. Но не своей. Я боюсь, что пациент умрёт у меня на руках. Что я не успею. Что сделаю что-то не так. Это страшнее любой собственной смерти. Потому что чужую смерть ты будешь помнить всегда.
Он смотрит на меня долго. Потом его лицо меняется — уголки губ поднимаются, в глазах появляется что-то живое, чего я раньше не видела. Он смеётся. Впервые за десять лет, наверное. Горько, хрипло, как кашель курильщика, но смеётся.
— Ты невозможная, — говорит. — Никогда таких не встречал.
— Это комплимент? — усмехаюсь я.
— Наверное, — он качает головой. — Не знаю. Я не умею говорить комплименты.
— Научишься, — пожимаю плечами. — У тебя будет время. Я хороший учитель.
Мы сидим в тишине. Печь потрескивает, за окном темнеет. Небо горит зелёным — мерно, спокойно, течёт по небу, как краска по воде. В избе тепло, пахнет дымом и травами. Я чувствую, как он расслабляется — плечи опускаются, дыхание становится глубже, тяжесть уходит. Я смотрю на его руки — правую, сильную, с татуировкой, и культю, перемотанную чистой повязкой. Эти руки убивали тварей. И эти же руки перевязывали мою рану. В них есть нежность, которую он сам в себе не замечает.
— Ты не жалеешь, что спас меня? — вдруг спрашиваю я. — Что выкрал Зимню? Что таскаешься со мной два года?
— Нет, — отвечает он без колебаний. — Ты первая, кто не смотрит на меня с ужасом. Ты первая, кто не боится прикоснуться ко мне. Ты первая, кто назвала меня человеком.
— А ты себя кем называешь?
— Проклятием, — он смотрит на огонь. — Пустым местом. Тем, кто приносит смерть.
— Ты не приносишь смерть, — качаю головой. — Ты её встречаешь. И держишься. Это не проклятие — это сила.
— Сила, — он повторяет слово, будто пробует на вкус. — Может быть.
Позже, когда Велеслав уходит, Радосвета подсаживается ко мне.
— Слышала? — спрашиваю я.
— Слышала, — она кивает, поправляя повязку на глазу. — Он никогда никому этого не рассказывал. Даже мне. Даже отцу, наверное.
— Почему?
— Потому что ты ему веришь. Ты смотришь на него и не видишь проклятия. Ты видишь человека. Ты первая, кто посмотрел на него без страха. И он тебе поверил.
Я молчу. Внутри — странное чувство. Будто я и правда сделала что-то важное. Не операцию, не спасение. Просто поверила.
— Он не любил Милану, — вдруг говорит она. — Он любил идею — что он может защитить. Что он сильный, что он справится. А когда не справился — сломался.
— Откуда ты знаешь?
— Я старая, — она усмехается, обнажая беззубые дёсны. — Я видела много пар. Тех, кто любит по-настоящему, и тех, кто любит себя в любви. Милана была для него наградой. Доказательством, что он хороший, что он достоин. А ты…
— Что я?
— Ты — вызов, — она смотрит на меня. — Ты не боишься его. Ты лечишь его, даже когда он рычит. Ты спасла ему жизнь. Не потому, что он княжич, не потому, что он сильный, а потому что он человек. И он это чувствует.
— Он не любит меня, — говорю я. — Он просто… привык. Я лечу его, кормлю, перевязываю. Он привык, что я рядом.
— Привыкают к вещам, — она качает головой. — К тулупу привыкают, к кружке привыкают. А к тебе он тянется. Это другое. Ты когда-нибудь видела, чтобы он с кем-то разговаривал так, как с тобой? Чтобы он смеялся? Чтобы он рассказывал о Милане?
Я не отвечаю. Потому что не видела. Потому что он ни с кем не разговаривает. Он вообще молчит. Только со мной.
— А тебя он любит по-настоящему, — добавляет она. — Поэтому и боится сильнее. Потерять тебя страшнее, чем потерять Милану. Потому что Милана была мечтой. А ты — явь. Мечту можно хранить в памяти, она не умирает. А явь можно потерять навсегда.
Я молчу долго. Потом спрашиваю:
— Как ты думаешь, он сможет полюбить снова?
— Уже, — она усмехается. — Только сам ещё не понял. И ты не поняла. Вы оба слепые, как кроты.
Она уходит в сени, оставляет меня одну. Я сижу, смотрю на огонь, и внутри — странное тепло. Не от печи. От его слов. От того, как он смотрел на меня, когда смеялся. От того, как его голос дрогнул, когда он сказал «я боюсь тебя потерять».
В Москве я не верила, что меня можно полюбить по-настоящему. Мать бросила в роддоме, даже имени не дала — назвала бабушка. Бабушка умерла, когда я была на первом курсе. Коллеги уважали мои руки, но не меня. Я была удобной — всегда на смене, всегда готова подменить, никогда не жаловалась, не просила помощи. Я думала, что любовь — это для других. Для тех, кто умеет быть слабыми. Для тех, кто умеет просить.
А здесь — этот хмурый, однорукий, проклятый княжич смотрит на меня так, будто я — единственное живое в его мёртвом мире. Он не говорит красивых слов. Он не дарит цветов. Он приносит мясо и дрова. Он сидит молча и смотрит на огонь. Но когда он уходит — в избе становится холоднее. Когда он не приходит — я выглядываю в окно. И это не профессиональный интерес. Это то, чего я боялась всю жизнь. Привязанность. Любовь. Страх потерять.
Я начинаю верить, что могу остаться здесь. Не потому, что некуда бежать. А потому, что хочу быть с ним. Потому что он согрел меня. Потому что он первый, кто сказал «не уходи». Потому что он смотрит на меня как на человека, а не как на врача, не как на инструмент. В Москве я была нужна только как специалист. Здесь я нужна как человек. И это меняет всё.
Засыпаю с этой мыслью. Сено шуршит под спиной, печь уже холодная, но мне тепло. Не от печи, не от взвара. От того, что я не одна. От того, что меня ждут. От того, что я, кажется, начинаю понимать, зачем пришла в этот мир. Не лечить Стужу. Не спасать всех. А просто — быть рядом с ним. Смотреть на огонь. Дышать одним воздухом. Жить.
За окном зелёное сияние течёт по небу. Я закрываю глаза. Завтра новый день. Он придёт. И я буду ждать. Не потому, что он пациент. А потому, что без него пусто. Как в Москве — пусто, холодно, хотя везде люди и машины. А здесь — тишина, снег, и этот хмурый княжич, который научил меня, что тепло может быть не только от батареи.
Глава 10. Серебряная нить.
После рассказа о Милане прошло два дня. Велеслав стал приходить чаще — не только вечерами, но и утром, приносил зайцев, рыбу, однажды даже притащил мешок сушёных грибов. Я молча принимала дары, проверяла его культю, меняла повязку. Рана заживала хорошо — серебро и мёд сделали своё дело, швы держали, отёк спал. Он почти не морщился, когда я надавливала на края рубца, только смотрел куда-то в сторону, будто думал о своём.
Сегодня утром я проснулась раньше обычного. В избе было тихо, Радосвета ещё спала в сенях — слышно было её мерное похрапывание, как у старого кота. Я села на лежанку, обхватила колени руками и задумалась.
Десять дней в этом мире. Десять дней я лечила людей, шила раны, промывала серебром. Десять дней я училась жить без антибиотиков, без МРТ, без операционной, без дежурной медсестры, которая подаст инструменты. И, кажется, начала понимать, как здесь всё работает. Магия Живы течёт по жилам мира, как кровь по венам. Чистая — та, что лечит. Мёртвая — та, что замораживает. Серебро — проводник, мёд — усилитель. В моём мире были антисептики и антибиотики, вакцины и сыворотки, которые создавались в лабораториях годами. Здесь — серебро и молитвы. Технически то же самое, но механизм другой. Не химия — магия. Не рецепторы бактерий — воля богов или самой жизни.
Вспомнила свою первую операцию в Москве. Мне было двадцать четыре, я тряслась как осиновый лист, но профессор сказал: «Не бойся. Ты знаешь анатомию. Твои руки знают, что делать. Просто доверься им». Я доверилась. И всё получилось. Здесь то же самое — только вместо скальпеля нож, вместо антисептиков серебро. Но руки помнят. И голова помнит. Наверное, поэтому я не сошла с ума от всего этого — потому что суть осталась та же. Лечить. Спасать. Не навредить.
— Ты не спишь? — Радосвета вошла, шаркая лаптями. — Рано встала. Солнце ещё не взошло.
— Думаю, — ответила я.
— О чём?
— О том, как здесь всё работает. О магии. О Живе. Я хочу понять законы этого мира, чтобы лечить лучше.
Она села напротив, поправила повязку на глазу.
— И что поняла?
— Поняла, что серебро — это антисептик. Мёд — регенератор. Кровь — носитель памяти. И что чистота — основа всего.
— Чистота? — она подняла бровь.
— Да. Грязными руками можно убить пациента быстрее, чем любой заговор. Микробы — невидимые твари — живут на коже, на инструментах, на повязках. Если их не убить — рана начнёт гнить. Серебро их убивает. Но сначала надо смыть грязь. В моём мире это называется асептика и антисептика. Здесь — просто мытьё и серебро.
— Странные у тебя слова, — она покачала головой. — Но я поняла. Чистота важна. Я запомню. Буду теперь всех заставлять мыться перед едой, как ты.
После завтрака пришла Милава. Девочка выглядела лучше, чем вчера — щёки розовые, глаза блестят, косички заплетены ровнее. Отец её уже ходил без клюки, нога заживала. Она прибежала не за лекарством — просто так. Посидеть рядом, посмотреть, как я работаю.
— Начнём урок, — сказала я, усаживая её на лавку. — Первое правило врача: руки должны быть чистыми. Всегда. Перед тем как прикоснуться к пациенту. После того как прикоснулся. После того как снял повязку. После того как зашил. Поняла?
— Поняла, — она кивнула, глядя на свои ладони.
— Второе правило: инструменты должны быть чистыми. Кипятить их перед каждой операцией. И серебро — в огонь, чтобы убить всё живое.
— А зачем кипятить? — спросила она.
— Потому что кипяток убивает невидимых тварей. Тех, что живут на ножах и иглах. Если не убить — они попадут в рану и начнут гнить. Рана загноится, поднимется жар, человек умрёт.
— Невидимых тварей? — Милава округлила глаза.
— Да. Они везде. На руках, на одежде, в воздухе, на еде. Но их можно убить кипятком, серебром, мёдом. Или мылом.
— Мылом?
— Щёлоком. И водой. И трением. Сильно тереть, смывать грязь, потом ещё раз тереть.
Она посмотрела на свои грязные ладони, на ногти с чёрной каймой. Покраснела.
— Надо было мыть руки, — пробормотала она.
— Надо, — согласилась я. — И ногти стричь. Под ногтями грязи больше всего. Там живут самые опасные твари.
Я протянула ей ножницы — маленькие, кривые, но острые. Милава взяла их, посмотрела на свои пальцы, потом на меня.
— Поможешь?
Я кивнула, взяла её руку в свою. Ногти у неё были короткие, но под ними чернела въевшаяся грязь — земля, сажа, непонятно что. Я аккуратно подрезала края, стараясь не задеть живое. Потом велела вымыть руки с щёлоком. Милава бегала к кадке с водой, тёрла ладони, фыркала, но делала старательно — даже мыла между пальцев, как я показывала.
— Хорошо, — сказала я, когда она вернулась, протягивая чистые розовые ладони. — Теперь запомни: прежде чем лечить кого-то, вымой руки. Даже если спешишь. Даже если кажется, что некогда. Лучше потерять минуту на мытьё, чем потерять пациента из-за заражения.
— Запомнила, — она кивнула, рассматривая свои пальцы.
— А теперь пойдём к больным. Будешь смотреть и запоминать.
Мы вышли на площадь. Люди уже ждали — четверо. Женщина с больной рукой — ожог, волдыри, кожа красная, слезла местами. Мужчина с кашлем — хрипит, дышит тяжело, лицо серое. Девочка с ангиной — горло красное, гнойные пробки на миндалинах, температура. Старуха с ячменём на глазу — веко опухло, красное, болит. Я принимала их по очереди, объясняла Милаве, что делаю и зачем.
— Смотри, — говорила я, промывая ожог серебряной водой. — Серебро убивает заразу. Мёд помогает коже расти заново. Повязка должна быть чистой, чтобы не попала новая грязь.
— А почему не травы? — спросила Милава. — Мать Радосвета всегда травами лечит.
— Травы тоже помогают. От кашля — крапива и зверобой. От боли — кора ивы. От жара — малина и липа. Но раны и ожоги лучше лечить серебром и мёдом. Это быстрее и надёжнее. Травы не проникают так глубоко.
— А откуда ты знаешь?
— Училась, — коротко ответила я. — Десять лет.
— Десять лет? — она округлила глаза.
— Десять лет. В моём мире, чтобы стать врачом, нужно много учиться. Читать книги, смотреть на других врачей, тренироваться на муляжах, потом лечить людей под присмотром старших. А потом уже самостоятельно.
— Сложно, — вздохнула она.
— Сложно, — согласилась я. — Но оно того стоит. Когда видишь, как человек, который не мог ходить, встаёт и идёт — понимаешь, что всё было не зря. Это лучше любой похвалы.
Милава посмотрела на меня с восхищением. В её глазах — не страх, не удивление. Уважение. Такое же, какое я видела у интернов, когда показывала сложные операции.
После приёма последнего пациента, когда Милава ушла помогать Радосвете, я села за стол, взяла лист бересты и уголёк. Начала записывать — схемы лечения, рецепты, пропорции, последовательность действий при разных ранениях. В Москве я вела электронные карты и конспекты в ноутбуке. Здесь — береста и уголь. Неудобно, но привыкнуть можно.
В дверь постучали. Не вошли — стучали костяшками, требовательно, с нажимом. Я подняла голову, отложила уголёк.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял незнакомый мужчина — лет пятидесяти, в длинном тёмном плаще, с посохом в руке, украшенным резными рунами. На шее — деревянные амулеты с выжженными знаками, такие же я видела у Радосветы. Глаза маленькие, колючие, смотрят из-под нависших бровей, как у хищной птицы. За ним толпились ещё двое — помоложе, в таких же тёмных одеждах, с такими же амулетами. Ведуны. Местные знахари. Те, чей хлеб я отбиваю.
— Ты та самая немка, что лечит серебром? — спросил старший, не переступая порога.
— Я — та самая, — ответила я, вставая. — А ты кто?
— Борислав, ведун рода Белого Лося, — он шагнул внутрь, оглядел избу с пренебрежением. — Ходят слухи, что ты отнимаешь у нас хлеб. Что люди идут к тебе, а не к нам. Что ты лечишь не по-нашему, не молитвами, не травами.
— Люди сами выбирают, к кому идти, — сказала я спокойно. — Я никого не заставляю.
— Ты не лечишь, — он покачал головой, и амулеты на его груди звякнули. — Ты колдуешь серебром. Это не наше ремесло. Это ересь. Так не делают. Наши боги не любят, когда им не молятся.
— Ересь? — я усмехнулась. — Я просто промываю раны и накладываю швы. Это называется хирургия. В вашем мире её не знают, но это не делает её ересью.
— Ты не молишься богам, — он прищурился. — Ты не читаешь заговоров. Ты режешь людей, как мясник. Это не лечение. Это кощунство. Ты оскверняешь тело, которое дали боги.
Внутри начала подниматься злость. Холодная, как адреналин перед сложной операцией. В Москве я спорила с коллегами, с администрацией, с родственниками пациентов. Но чтобы меня обвиняли в кощунстве за то, что я спасаю жизнь? Я встала из-за стола, посмотрела ему прямо в глаза.
— Скажи это отцу Милавы, — сказала я. — Он лежал с гниющей ногой и не мог ходить. Ваши заговоры не помогли. Я вырезала гной и наложила швы. Через три дня он встал. Это кощунство?
— Ты не знаешь наших обычаев, — Борислав не отступал, но его голос стал тише. — Ты чужая. Тебя прислала Стужа. Ты проклята.
— Если я проклята, почему люди выздоравливают? — спросила я. — Почему девочка, которой я вскрыла панариций, не умерла от заражения? Почему твои заговоры не помогли, а моё «кощунство» — помогло?
Борислав замолчал. Его помощники переглянулись, переступили с ноги на ногу.
— Ты ответишь за это, — сказал он наконец. — Я донесу южному князю. Он узнает, что в его землях появилась колдунья, которая режет людей без молитв, которая не чтит богов. Он придёт за тобой. И Велеслав не защитит — он сам изгнанник.
— Придёт — посмотрю, — пожала я плечами, хотя внутри похолодело. — А пока — уходи. У меня много работы.
Борислав развернулся, не прощаясь. Его помощники потянулись за ним. Дверь хлопнула так, что задребезжала слюда в окне.
Я села на лавку, выдохнула. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Радосвета вышла из сеней, покачала головой.
— Опасный человек, — сказала она. — Он не простит. Будет мстить. Я знаю его — он злопамятный.
— Пусть, — я пожала плечами, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Я не боюсь.
— Напрасно, — она села рядом. — Он может многое. Натравить людей, наговорить князю. Ты здесь чужая. У тебя нет защиты.
— Есть, — я посмотрела на дверь. — Велеслав.
— Велеслав — изгнанник, — она вздохнула. — У него нет власти. Он может защитить тебя только силой.
— А я умею защищать себя, — ответила я. — Скальпелем. И топором, если надо.
Она усмехнулась, но тревога не ушла из её глаза.
Ближе к вечеру, когда я уже собиралась закрывать дверь, в избу ворвался шум. На площади кто-то кричал. Я выглянула — мужики тащили под руки раненого. Кровь текла по лицу, рубаха разорвана. Позади шёл незнакомый мужик — коренастый, широкоплечий, с рыжей бородой и маленькими хитрыми глазами. Я узнала его — это был Храбр, кузнец из южного княжества, тот самый, что приходил смотреть на мою работу несколько дней назад. Раненый, которого тащили, был его братом — похож лицом, та же рыжая борода, только моложе.
— Лечи, — бросил Храбр, вваливаясь в избу. — Брата моего лечи. Топором по руке. Три дня уже, не заживает.
Я подошла к раненому. Рука распухла, кожа багровая, из повязки сочится гной с неприятным запахом. Сняла повязку — под ней гниющий порез, идущий от запястья к локтю. Кость не задета, но мышцы повреждены, и начался сепсис. В моём мире — срочная операция, антибиотики внутривенно, капельницы. Здесь — серебро, нож и надежда.
— Воду кипяти, — сказала я Милаве, которая уже стояла рядом. — Серебро, мёд, чистые тряпицы. Быстро.
Девочка побежала. Я начала промывать рану. Храбр стоял в углу, смотрел. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, оценивающий.
— Кто учил тебя лечить? — спросил он.
— Никто, — ответила я, не отрываясь от дела. — Сама научилась.
— Врёшь.
— Не вру, — я подняла глаза. — В моём мире врачей учат. Десять лет. В школах, больницах, на живых людях. Не верь — не надо. Мне всё равно.
Он замолчал. Я продолжила промывать рану серебром. Серебро светилось ярко — магия чувствовала заражение и боролась с ним. Гной выходил, рана начинала очищаться. Я убирала омертвевшие ткани, кусочек за кусочком. Милава подавала мне инструменты, не дрожала, хотя видела, как я режу живого человека без наркоза. Брат Храбра стонал, но терпел — я дала ему закусить ремень.
— Держи, — сказала я Храбру. — Не давай дёргаться.
Храбр подошёл, взял брата за здоровую руку. Его пальцы — толстые, мозолистые, в шрамах — сжались на запястье.
— Если он умрёт — я убью тебя, — сказал он.
— Если он умрёт — ты будешь первым в очереди, — ответила я. — Помолчи и держи.
Я накладывала швы — серебряными нитями, часто, мелко, как учили на курсах гнойной хирургии. Каждый стежок — молитва. Каждый стежок — надежда. Пот заливал глаза, я вытирала его плечом. Руки не дрожали — они делали то, что умели лучше всего.
Через час операция закончилась. Я перевязала руку, наложила повязку с мёдом.
— Готово, — сказала я. — Если не начнётся гниение завтра — выживет.
Храбр смотрел на брата, потом на меня.
— Ты не ведьма, — сказал он. — Ведьмы так не режут. Ведьмы шепчут и плюются. Ты работаешь, как кузнец.
— Спасибо, — усмехнулась я. — Это комплимент.
— Не знаю, — он покачал головой. — Может быть.
Он ушёл, уведя брата. Я села на лавку, вытерла руки. Милава стояла рядом, смотрела на меня широкими глазами.
— Ты не боялась? — спросила она.
— Боялась, — ответила я. — Очень. Но делала.
— А если бы он умер?
— Значит, я сделала всё, что могла. И это было бы не моей виной.
— А он сказал — убьёт.
— Не убьёт, — я покачала головой. — Он умный. Видит, что я полезнее живая.
В дверях показался Велеслав. Он зашёл, сел на лавку, посмотрел на меня. Я ждала его — кружка с взваром стояла на столе, но я не пила. Голос держался и так, тепло его взгляда грело горло лучше любого напитка.
— Руку давай, — сказала я.
Он протянул культю. Я размотала повязку, осмотрела швы. Хорошо. Очень хорошо. Серебро светилось тускло, но ровно. Кожа вокруг розовая, без покраснения, без отёка. Заживление шло быстрее, чем я ожидала — даже в Москве с пластической хирургией не всегда такой результат.
— Скоро можно будет снять нити, — сказала я, накладывая новую повязку. — Дней через пять. Рука будет болеть ещё месяц, но уже не так сильно. Костный нарост не вернётся.
— Ты говорила, — он кивнул.
Я хотела отпустить его руку, но он не отпустил. Сжал мои пальцы своей правой — осторожно, будто боялся сломать. Я почувствовала тепло его ладони, шершавые мозоли, и внутри что-то ёкнуло. В Москве я не держала мужчин за руки. Только пациентов — и то в перчатках.
— Я слышал, приходил Борислав, — сказал он, не отпуская моей руки.
— Приходил, — ответила я. — Грозил донести южному князю. Говорил, что я отнимаю у них хлеб, что я еретичка.
— Он давно меня не любит, — Велеслав усмехнулся, но в глазах мелькнула сталь. — А теперь невзлюбит и тебя.
— Мне всё равно.
— Он не прав, — голос Велеслава стал твёрже, громче. — Ты спасла больше людей за десять дней, чем он за десять лет. И не заговорами, а делом. Я скажу ему это, если придёт снова. И всем, кто будет слушать.
Я посмотрела на него. Внутри — тепло. Не от печи, от его слов. В Москве никто не вставал на мою сторону перед начальством. Я справлялась сама. А здесь — этот хмурый, однорукий княжич готов спорить с ведунами ради меня.
— Ты рискуешь из-за меня, — сказала я. — Почему?
— Потому что ты — первое, ради чего мне хочется жить, — ответил он. — Не защищать. Не умирать. Жить. С тобой. Рядом.
— А если я уйду?
— Не уходи, — он повернулся ко мне. — Ты нужна здесь. Мне нужна. Людям нужна.
Мы сидели в тишине. Печь потрескивала, за окном темнело. Северное сияние разливалось зелёным, текло по небу, как краска по воде.
Позже, когда Велеслав ушёл, Радосвета подсела ко мне.
— Ты слышала, что он сказал? — спросила она.
— Слышала.
— Он никогда не говорил таких слов. Никому.
— Может, потому что никто его не спрашивал, — я пожала плечами.
— Может быть, — она кивнула. — Но ты — первая. И это важно.
Она достала из сундука маленькую склянку, налила в неё серебряной воды, добавила каплю своей крови из пальца и зашептала что-то на греческом. Я не понимала слов, но чувствовала — магия течёт, сгущается, становится плотной, осязаемой.
— Теперь ты, — она протянула мне пустую склянку.
Я повторила её движения. Налила серебряную воду, уколола палец иглой, выдавила каплю крови. Прошептала молитву — не греческую, русскую, ту, что бабушка учила в детстве: «Отче наш». Жидкость вспыхнула молочным светом, стала гуще, теплее.
— Получилось, — кивнула Радосвета. — Ты быстро учишься.
— Я врач, — пожала я плечами. — Я привыкла учиться. Каждый день — новое.
Она посмотрела на меня долго, потом встала.
— Спи, — сказала. — Завтра новый день. Новые пациенты. Борислав не успокоится. Но мы справимся.
Она ушла в сени. Я осталась одна. Сидела, смотрела на огонь.
Думала о Бориславе, о его угрозах. О том, что Велеслав встал на мою сторону, не колеблясь. О том, что он сказал: «Ты спасла больше людей, чем он за десять лет». Он видел мою работу. Он верил в меня.
В Москве я была одна. Здесь — тоже одна. Но здесь есть он. И Милава. И Радосвета. И люди, которые приходят ко мне за помощью. Я нужна здесь. Я не нужна была там.
Я решила: остаюсь. Не сейчас. Не завтра. Я ещё не готова сказать ему. Но я остаюсь.
Засыпала с этой мыслью. Сено шуршало под спиной, печь уже холодная, но мне тепло. Не от печи, не от взвара. От того, что я не одна. От того, что меня ждут.
