Агнец Божий

Камелия прижала колени к груди. С её рубиновых глаз скатились слёзы — тихие, будто их и не было вовсе. Ей казалось что она ничего не чувствует, что внутри нее бездонная пустота, но из раза в раз нежно зовущий ее по имени Нафанаил казалось не понаслышке знал как тоска прожигает ее изнутри и еще немного она задохнется от внутреннего возгорания. Девушке хотелось человеческого тепла, обычной жизни и банальных объятий, да и тихих разговоров ни о чем, но сама она этого понимала смутно, хотя в чем смысл ей об этих чувствах знать. Они столь же далеки и недосягаемы, как ее жизнь Великой принцессы Аркадия. Прошлое уже померкла в памяти, а мозг и по ныне блокировал тяжелые чувства и воспоминания чтобы душа окончательно не сломалась словно фарфоровая чаша. Камелия до последнего не понимала отчего ей стало так дурно.

— Камелия… — снова прозвучал тихий, зовущий голос. Она лишь устало взмахнула рукой, словно прогоняя сон.

— Замолчи… — выдохнула она, слишком резко. И тут же сжала губы, сжавшись внутри от сожаления.

И стоило Нафанаилу замолчать, как грудь сжалась. Пустота тут же напомнила о себе — болезненно, давяще, по-настоящему. Она снова за долгое время осознала что одна, что никто к ней не придет и душу ее не согреет. Может, мы все действительно одни. Своими демонами. Своими пустотами.

- Прости, - шепнула девушка сильнее прижимая колени к груди, - Отчего мне стало так дурно?.. Наф, почему?

- Человеку нужен человек...

- Так я все же человек?

- Конечно, - ответил голос моментально.

— Тогда… — она запнулась, вздохнула, проглотила мысль. — Нафанаил, а почему ты назвал тех людей опасными? Потому что они сильные?

— Да. Те, кто жил здесь раньше, боялись твоего бессмертия — потому и не трогали тебя.

Но эти могут заинтересоваться.

Если решат поймать тебя и... разбирать по кусочкам, как загадку — ты испытаешь не смерть, а мучение.

А ты ведь создана не для этого.

Твоё предназначение — защищать людей, чтобы однажды обрести покой.

Не дай им добраться до тебя.

— Хорошо… — тихо буркнула она. — А может, мне и не стоит бояться. Всё равно ведь не умру… может, стоит просто...

— Нет! — его голос ударил громом. Камелия вздрогнула, зажмурилась, вцепившись в себя.

— Ладно… Я посплю.

Разбуди, когда они снова пойдут на охоту. Мне понадобится тёплая одежда.

— …Спокойной ночи, моя принцесса.

— Не называй меня так, — прошептала она, закрыв глаза. — Я давно ей не была.

Это было до… моей первой смерти.

В другом мире. Там, где стояла Аркадия. Где правил мой род. Потомки ангелов.

— Ты принцесса не только по крови.

Ты — избранная. Последняя, кто носит имя Анжелс. Потомок тех, кто сошёл с неба и стал правителями Аркадии.

Никто, кроме тебя, не достоин этого имени, Камелия Анжелс дэ Аркадия.

— Ха… потомок ангелов… — горько усмехнулась она.

— Тогда скажи: за чьи грехи я плачу?

За их? Значит, ангелы тоже грешны.

А Бог несправедлив, если наказывает не их, а меня.

— Это не Бог тебя наказывает. Он… испытывает.

А те, кто называли себя ангелами, но бросили тебя в бездну — не небесные. Они падшие

— Значит, я — потомок падших?

Где же тогда моя Аркадия?..

— Они будут наказаны. Самим Богом.

А тебя он — заберёт в свои объятия, Камелия.

Аркадия помнит. И ждёт.

Этот мир далёк от твоего… но ты ещё вернёшься.

Моя принцесса…

Бархатистый голос Нафанаила ласкал слух.

Камелия вдруг почувствовала что-то почти нереальное —

как будто он, несмотря на расстояние, всем своим существом желал дотронуться до неё.

И это желание — прорвалось. Сквозь границы, сквозь запреты. Легко коснулось её щеки.

Камелия лишь легонько улыбнулась, погружаясь в сон с ощущением что в ее груди затрепетало забытые чувство хоть на мгновение, но согрев ее всю. Все таки она не была одна. Сквозь дальние дали. Сквозь запертые врата. Сквозь лунные цепи, что сковывали его тело.

Кто-то тянулся к ней. Пылая всей мощью, всей верой, всей любовью.

Он сделал невозможное — только чтобы быть рядом.

Хоть немного. Хоть во сне.

С той, кого всегда любил.

— Моя принцесса…

Его голос, наполненный болью, тоской и неземной нежностью, продолжал звучать — уже в её сне. А феи что всегда летали в тропическом лесу долетели до нее и кружа над ее головой начали заполнять пещеру успокаивающей мелодией, коего девушка никогда не слышала в бодрствующем состоянии и возможно никогда не услышит. Одна из фей приземлилась к ее виску, продолжая весело подпрыгивать, а после улеглась там же раскинув свои руки в стороны словно обнимая Камелию. За ней последовали и другие представители той же расы.

- Не разбудите ее, - повелительно прозвучал голос Нафанаила, который сильно отличался от того как он говорил с Камелией. В ответ ему запищала маленькая фея что лежала на височке, - Пусть хотя бы сон ее будет спокойным, - ответил ей голос.

Порой Камелия спала неделями беспробудным сном. И в этот раз Нафанаил планировал никак ее не будить пока не настанет нужное время, а феи все время должны были защищать ее тело и мозг от нарушений и рисков.

***

Мельхиор стойко переносил пронизывающий холод севера, что усиливался с каждым шагом к оборонительной стене Барбаросса. Он не позволял себе дрожать, не искал тепла у костра — молчаливый, как камень, невозмутимый, как сама смерть. Слабость была бы роскошью, которой он не имел права воспользоваться.

Всю дорогу он хранил молчание, словно и не замечал ядовитых полушёпотов за спиной — тех, кто слишком труслив, чтобы бросить вызов в лицо, и слишком глуп, чтобы понять, кто идёт рядом с ними.

— Не берите в голову, — пробормотал старый солдат, опускаясь на бревно у костра, рядом с юношей, что неспешно жевал вяленое мясо. — Вот, возьмите… горячее, всё ж лучше глодать, чем сушняк.

Мельхиор бросил взгляд на деревянную чашу с кашей. Взгляд — острый, вымеренный, недоверчивый.

— Клянусь, никто туда не плевал и ничего не подмешал, — усмехнулся старик, почесав щетину.

— Клятва, лишённая чести, — всё равно что звук в пустоте. Не стоит тратить на неё дыхание. Но за кашу — благодарю. Я привык к еде, в которой хрустит песок.

Вагнер расхохотался — громко, вразрез с ночной тишиной. Остальные обернулись с удивлением.

— Да ты не промах, принц пустыни. Видать, не зря про тебя легенды ходят. Я Вагнер. Бывалый… добытчик.

— Воровство — это непростительный проступок за что в моей стране отрубают руки под локать и завязывают эту конечность на шею, чтобы все знали, чем ты согрешил. Тебе повезло родиться в Эсваре.

- Когда твой ребенок умирает от голода, работы нет и попрошайничество не приносит дохода, остаться без руки не так уж и страшно звучит.

- Ложь тоже непростителен, - спокойно добавил юноша, отпивая кашу, который получился излишне жидким из-за чего ощущалось словно он отпил воду со вкусом каши.

- Черт, это уже слишком, - снова расхохотался старик, - Ну ладно повеселились и хватит. Завтра уже прибудем к крепости, интересно как Вас встретит главнокомандующий? Все таки Вы оскорбили его самолюбие сразив его одним выстрелом и ушли безнаказанно будучи еще молокососом. Думаю он не забыл этого, ведь после этого он был почти что неспособен даже меч поднять, не говоря уже о сражениях, он никогда не был так беспомощен как тогда.

- ... Думаю ты ошибаешься, - ответил Мельхиор вспоминая как мужчина которого он помнил крепко пожал его маленькую руку и загадочно усмехнулся перед тем как покинуть Алипеде, - Он не столь злопамятный и мелочный как ты считаешь.

Вагнер непонимающе нахмурился, а после снова усмехнулся. Юноша что сидел перед ним был широкоплеч, высок и хорошего телосложения, чтобы называться талантливым воином. Шаги были бесшумны, уверены и легки, а его взгляд был спокоен, но остер словно лезвие.

"Не смотря на это простое одеяние, невооруженным взглядом можно заметить его благородство и давящее на окружающих его превосходство. Будет тяжело ему в Барбароссе, где для всех он истинный чужак."

Наступила глубокая ночь и Мельхиор как и остальные солдаты решил отдохнуть. Для этого он выбрал толстое дубовое дерево и облокотившись к нему заснул в сидячем положении пока остальные улеглись около костра, а дежурные стояли поодаль в лесу чтобы не соблазниться сном и заснуть.

- Смотри дикарь, сразу видно, спит как лошадь, ха-ха

- Не понимаю я о чем думал прошлый король позволяя этим пустынным ублюдкам остаться в живых. Стоило их всех перерезать и сделать рабами, вот тогда бы от них был бы прок

- Ага согласен. Говорят девки Алипеде горячие красотки, можно было бы развлекаться ими сколько угодно, а потом выбросить, ха-ха

В тишине ночи, среди потрескивающих углей, открылись глаза — янтарные, холодные, как раскалённый металл. Они не отражали свет — они его пожирали. Вагнер, что всё это время не спал, услышал сквозь угольную тьму слова, от которых даже у него по спине пробежал мороз.

— …а царица, — булькал один, — говорят, до сих пор та ещё штучка…

— Может, король Одилиан сам её испробовал? Вот и пожалел её отродье, — захихикал другой.

— Да он и был бесплоден, раз за всю жизнь ни одного бастарда…

Свист.

И — тишина.

Один из солдат вдруг осел, словно подкошенный, и прежде чем кто-то понял, что произошло, его голова с глухим стуком покатилась к костру. Из шеи хлынул горячий фонтан, забрызгав всё — землю, сапоги, лицо Мельхиора, стоящего прямо перед телом. Он был неподвижен, как изваяние. Ни гнева, ни ярости. Только ровное, ледяное спокойствие.

— Ч-чёрт! Как ты?.. — второй дежурный судорожно потянулся к мечу — и не успел. Его смерть была столь же быстра, как и первая.

Остальные солдаты повскакивали, вырывая оружие. Шаги, крики, металлический звон.

Мельхиор не двинулся.

Он лишь спокойно вернул клинок в ножны.

— Не сметь! — прогремел Вагнер, шагнув вперёд. — ОПУСТИТЬ ОРУЖИЕ!

— Но, капитан, он убил…

— Глухие?! СКАЗАНО — ОПУСТИТЬ!

Тишина упала глухо, как плита. Солдаты подчинились, не решаясь возразить. Мельхиор стоял, будто не замечая их — ровно, спокойно, с высоко поднятой головой.

— Зачем вы это сделали, принц? — спросил Вагнер. — Это... непростительно. Люди начнут сомневаться в вас. В вашей верности королю.

Мельхиор медленно перевёл взгляд на него. В нём не было ярости — только пустота и лёд.

— Я верен. Не вам, не этим псам, а короне Эсвара. Я — сын Осириса, что поклялась в верности королю Одилиану. Я видел, как он правил. Я помню его силу — и справедливость. И если законы Эсвара больше не наказывают изменников, что глумятся над его памятью, то мне не стоит здесь быть.

Он шагнул ближе.

— Но, полагаю, ты не забыл закон. За поругание имени монарха — казнь. Без суда. На месте.

Вагнер сжал челюсть... и вдруг усмехнулся.

— Змей… — пробормотал он. — Хладнокровный, чёртов змей…

Он обернулся к остальным:

— Вы всё слышали! Имя короля — свято. Кто забыл — пусть вспомнит. И запомнит.

Солдаты не проронили ни слова. Даже самые заносчивые теперь смотрели на Мельхиора с опаской — не как на чужака, а как на того, кто может лишить головы прежде, чем ты успеешь выдохнуть проклятие.

Юноша развернулся к Вагнеру, небрежно вытирая кровь с лица краем рукава.

— Ты хотел знать, зачем я это сделал, капитан? Затем, чтобы напомнить вам: я не раб, не пленник и не ваш товарищ по несчастью. Я — принц Алипеде. Я не прошу уважения. Я беру его.

Вагнер чуть прищурился. Не страх — интерес промелькнул в его взгляде. Он понимал, на кого смотрит. Этот парень не был просто юнцом с саблей. Это был тот, кто родился для битв, кто из крови и стали мог создать судьбу.

— Благодарю, — кивнул Вагнер, скрывая усмешку. — Позвольте, я отведу вас к воде. Надо смыть кровь с лица. Хотя, признаться, вам она идёт.

Мельхиор не ответил. Он молча пошёл следом.

Когда они отошли от костра, Вагнер вновь заговорил — уже тише, без насмешки:

— Они боятся тебя. И правильно делают. Но в крепости Барбаросса тебе придётся куда тяжелее. Там не любят чужих. А еще там армия, которая еще помнит сражение в Алипеде.

Мельхиор склонился над ручьём, плеснул холодной водой в лицо, смывая засохшую кровь. Поднял голову. Его отражение смотрело прямо в глаза.

— Слава — для тех, кто хочет чтобы его любили. Я не ищу этого. Мне достаточно, чтобы меня не трогали.

Он выпрямился, стряхивая воду с пальцев.

— Но если тронут — я не пожалею ни одного из них.

Вагнер кивнул, будто приняв какой-то внутренний приговор.

— Тогда, быть может, ты выживешь в этом адском форте. Может, даже изменишь его. Если он сам тебя раньше не сожрёт.

— Пусть пробуют, — тихо ответил Мельхиор. — Не все знают, что у добычи бывают зубы.

Глава 8. Первая маска

— Я хочу этого демона себе, — спокойно, почти как о деле государственной важности, произнёс Бертран, усаживаясь на своё место. — Его надо поймать и склонить на нашу сторону.

— Но… если это существо зло? — нерешительно возразил Грант. — Мы ведь не знаем его природы, мой господин.

— В том-то и дело, что не знаем, — кивнул Бертран. — Но мне кажется, ты спрашиваешь не о том.

— Я говорю о возможных последствиях. Мы не знаем, чего ожидать. Он может обернуться против нас…

— Грант, прекрати трепаться, — резко оборвал главнокомандующий. — Узнаем, кто он, когда поймаем. Пока что у нас есть факт: он никого не убивал. Кроме одного лорда, вины которого никто, похоже, и не отрицает.

Он взял бокал, глотнул воды, будто давая паузу словам, а потом продолжил уже холоднее:

— Мы сражаемся с тварями, которые не мыслят, не говорят и убивают всё, что движется. Этот демон живёт за стеной и не нападает на людей. Разве не логично попытаться привлечь его?

Отчаянные времена требуют отчаянных решений. Если бы чудовища, с которыми мы воюем, могли говорить — я заключил бы с ними союз. Но они не могут. А он — может.

— И всё же это безумие… — пробормотал Грант.

— Возможно. Но на поле битвы побеждают не те, кто действует безопасно. Побеждают те, кто первым нарушает правила.

Командир на миг замолчал. В глазах мелькнул холодный расчёт.

— Бессмертный солдат за пределами стены. Если он подчинится мне — баланс изменится. И уже не мы будем бояться.

Грант опустил взгляд. Его доводы закончились. Он знал, что спорить дальше бесполезно. Бертран Кастиль не зря был главнокомандующим. Он не боялся мыслить вне привычных рамок. Он был опасен — и именно поэтому надёжный.

— Тогда я соберу группу. Пойдут на его поиски.

— Не стоит. — Бертран жестом остановил его. — Если донесения верны, он появится сам, когда начнётся следующая волна чудовищ. Мы дождёмся.

— Понял. А что с принцем Алипеде? Он уже должен был прибыть…

Грант прислушался к шуму, что доносился из коридора.

— Кажется, уже прибыл.

— Приведи его. Посмотрим, каким вырос мальчишка, который когда-то осрамил меня.

***

"Мне однажды сказали, что в мире не только чёрное и белое. Что человек не бывает абсолютно светлым или тёмным. Всё вокруг — оттенки, полутени, приглушённые краски. И только благодаря им дорога по жизни становится интересной.

Но что, если эта дорога обесцвечена? Если она — цепь бессмысленных событий, не пробуждающих воображения, не вызывающих боли, не дающих надежды?

Что, если кто-то молчит не потому, что не хочет говорить, а потому, что его никто не слышит?"

Отта молча вчитывался в строчки, проявлявшиеся на полотне — золотистые пылинки собирались то тут, то там, складываясь в ясные слова, наполняя картину чужим воспоминанием. На холсте — кровь, мысль и, возможно, последняя воля художника.

— Жуткая картина, не правда ли? — прошипел голос за спиной. Бархатисто, холодно.

Юноша вздрогнул, но не обернулся сразу. Его янтарные глаза медленно поднялись на фигуру, отразившуюся в лакированной раме. Варфал стоял близко, ближе, чем дозволено.

— Отнюдь, — мягко, почти шёпотом, ответил Отта, — она… прекрасна.

Варфал вскинул бровь, его змеиный взгляд скользнул по холсту, на миг задержавшись на демоническом силуэте. Он никак не мог назвать это искусство прекрасным — в нём было слишком много тьмы, скорби и какого-то холодного безумия.

— Прекрасна?.. — переспросил он, будто впервые усомнившись в собственной чувствительности.

— Вы не видите? — Отта чуть наклонил голову, будто изучая его лицо. — Демон здесь — не чудовище. Он… мечта.

Смотрите: его лицо полно боли, но и восторга. Он смотрит на короля, как на утраченный рай. А король... оплакивает что-то, что ещё не потерял.

— Сложная интерпретация, — задумчиво отозвался Варфал, вглядываясь в полотно уже внимательнее.

— Вы — умный человек, — сказал Отта, оборачиваясь к нему с едва уловимой полуулыбкой, — Вы чувствуете больше, чем показываете. Просто не хотите признать.

Варфал замер. Юноша не был прост — дерзкий, слишком прозорливый для своего возраста, и в нём уже проявлялась опасная грация манипулятора.

"Он играет," — подумал Варфал.

"И хочет, чтобы я играл с ним."

— Вы наблюдательны, — наконец сказал он. — Возможно, даже слишком. Для чужеземца.

— Наблюдательность — не грех, — тихо ответил Отта, отходя к дверному проёму. — Гораздо страшнее — ослепнуть от гордости. Особенно в чужом дворце.

Он склонил голову — не то в насмешке, не то в изысканном поклоне — и вышел, не сказав ни прощания, ни доброго слова. Варфал остался у картины, вглядываясь в неё дольше, чем собирался.

Вечером того же дня Отта был приглашен на бал, устроенный молодым императором чтобы быть оскорбленным.

— Пленяя всех одной лишь красотой, вы отказываете мне — всего лишь в одном танце? — голос Сераписа звучал с игривой ленцой, но в нём подспудно звенела сталь вельможного самодура.

Отта стоял прямо, но его губы слегка поджались. Лицо не дрогнуло, только глаза вспыхнули — янтарь стал ярче, будто пламя нашло в нём отражение.

В зале стало тише. Все ждали.

— Танцевать на публику, — сказал он негромко, но чётко, — это прерогатива наложниц, не принцев. Особенно в Алипеде. У нас это считается бесчестьем для мужчины.

— Вы отказываетесь? — спросил Серапис уже тише, но и острее.

— Скорее, обговариваю условия, — спокойно ответил Отта. — Танец — это не развлечение, это жертва. Я могу станцевать… но вы должны будете заплатить цену, которая достойна моего позора. Иначе, по законам моего народа, мне придётся умереть, чтобы сохранить честь рода. И Вы, Ваше Величество, не сможете этому воспрепятствовать.

Тон был безукоризненно вежлив, но в нём слышалась жёсткость клинка, обнажённого без страха. Глаза Отты не отвели взгляд. Он не умолял — он ставил условия. Словно равный.

Серапис растерянно моргнул. Впервые за долгое время. Он хотел унизить — но в этом взгляде не было ни страха, ни слабости. Лишь грациозное упрямство. И что-то ещё... что-то неуловимо манящее.

«Какой же он упрямый...» — пронеслось у короля. — «...и красивый в этом упрямстве».

— Ваше Величество, — вмешался Варфал, голос его был ровен, — принц говорит правду. Их культура сурова. Возможно, будет разумнее предложить альтернативу. Например, исполнение национальной музыки. Я слышал, что юноши Алипеде владеют молоточковой цимбалой с детства.

— Хм... — Серапис перевёл взгляд на Отту. — Что ж, сыграйте. Надеюсь, у музыки нет таких последствий, как у танца?

— Она лишь будит сердце, — с тонкой улыбкой ответил принц, — но не позорит плоть.

Отта вышел вперёд. Его руки уверенно взяли молоточки, и в зале зазвучала мелодия — сначала лёгкая, как утренний ветер, а затем тревожная, полная невыраженной боли. Она была сложной, изысканной — и в ней слышались злость, тоска, триумф. Она затягивала. Она трогала. Она жалила.

Серапис смотрел, не мигая. Он впервые не слышал музыку — он видел душу.

А Варфал — считывал расставленные ловушки. Отта был не просто пленённый принц. Он знал, как играть на нервах сильных. И, кажется, только начинал свою игру.

В конце Отта чуть склонил голову. Не в покорности, а будто в вызове.

Серапис встал. Он не аплодировал. Он просто сказал:

— Вы необычайны, принц Отта. Надеюсь, в будущем вы сыграете… и для меня одного.

Отта посмотрел на него. В его глазах промелькнуло то ли согласие, то ли насмешка, то ли предвкушение.

— Лишь если вы этого заслужите, Ваше Величество, — прошептал он. И исчез в глубине зала, оставив после себя не только звуки музыки, но и дрожь в сердце короля.

"Я сыграю эту же мелодию в день твоей смерти. А пока — наслаждайся."

После того вечера балы стали происходить всё чаще. Серапис приказывал устраивать их под любым предлогом — дипломатический приём, день основания чего-нибудь, смена погоды. Придворные не успевали обновлять наряды, но никто не смел роптать — ведь на каждом балу Отта должен был играть.

Принц никогда не отказывался. И никогда не играл одинаково. Его мелодии были как яд, тщательно дозируемый: одна звучала нежно и томно — словно приглашение к соблазну; другая — холодно и отстранённо, как напоминание о том, кто здесь пленник, а кто палач. А иногда звучали ноты боли — и именно в эти мгновения Серапис замирал, не в силах пошевелиться.

Он не понимал, чего жаждет больше — власти над этим юношей или прикосновения его пальцев. В нём жило раздражение, влечение и... странное благоговение. Музыка Отта стала для него наркотиком. Без неё он не мог уснуть. Без него — Отта мог, но не хотел.

Каждый вечер, окончив игру, юный принц молча проходил по длинному тёмному коридору. Там, на стене, висела "Украденная душа" — картина, написанная безумцем-гением, запечатлевшим последние мгновения человека, сломленного демоном. И каждый раз Отта замирал перед ней.

— Однажды ты станешь частью нового полотна, Серапис.

И это буду писать я. Музыкой.

Он не произносил этих слов вслух. Он играл их.

Глава 9. Первые шаги по льду

— Мальчишка, что ранил меня и оставил без меча на полгода, теперь стоит передо мной и просит прощения? — голос Бертрана был ироничным, но глаза блестели опасным интересом.

— Я рад, что могу сделать это лично, — ровно ответил Мельхиор, ни капли сожаления в голосе. Он знал, зачем пришёл — и не собирался извиняться за победу.

Бертран молча смотрел на него, как хищник, прикидывающий, опасна ли дичь, что осмелилась встать перед ним. Потом, едва заметно усмехнувшись, кивнул — скорее себе, чем юноше.

— Не проси прощения за то, что сражался за свою страну. Это унижает и меня, и твоего отца, который, надо признать, воспитал тебя достойно.

— Но…

— Довольно, — взгляд Бертрана обрезал попытку возразить. — Гарсий, прикажи накрыть на стол. Наш гость прибыл.

— Слушаюсь, господин, — ответил Грант и вышел.

— Принц, будь моя воля — я бы не принял тебя здесь. Но так решил наш король. А с решением короля спорят либо дураки, либо мертвецы. Ты останешься здесь. Пока ты в Барбароссе — ты под моей защитой. Никто не посмеет тебя тронуть. Я уже отдал приказы, покои тебе выделены.

— Я благодарен.

— Не сердишься, что я держу тебя на расстоянии?

— Напротив. Это мне привычнее. Тем более... Вы тот, кто победил меня в бою.

Бертран рассмеялся — коротко, глухо.

— Тебе тогда сколько было? Тринадцать?

— Да. Но возраст — не оправдание.

— В твоём случае — как раз оправдание. Ты был безумно храбр. Я хорошо помню тот бой. Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был на тебя похож.

— Я был бы не против стать вашим названым сыном, — сказал Мельхиор спокойно. — Моего отца здесь нет. А вы — единственный человек, чья доблесть мне знакома.

В голосе не было жалости — только холодная правда. Бертран замолчал, вглядываясь в него.

— Ты должен был меня ненавидеть.

— А зачем мне эта роскошь — в нынешнем положении? Я принял судьбу. И хочу тратить свои силы не на злобу, а на то, что по-настоящему люблю.

— И что же это?

— Сражаться, — голос Мельхиора зазвучал ярче, глаза блеснули.

Бертран чуть приподнял бровь. Вот оно. Это — пламя. То же, что когда-то жгло его самого.

— Знаешь, даже если ты станешь лучшим воином Барбароссы, твое имя может никто не вспомнить.

— Мне достаточно, чтобы вы его помнили.

Впервые за долгое время Бертран почувствовал что-то вроде тепла — чужое, но не неприятное.

— Завоюй уважение моих солдат — и я приму тебя как сына.

— Тогда обращайтесь ко мне как к подчинённому.