Агнец Божий

— Но как мы это сделаем, брат?..

— Пока мы живы — всё возможно, — тихо ответил Мельхиор. — В столице разберёмся. Главное — не показывай злобы, не выгляди выше их. Стань другом, стань тенью.

Он наклонился ближе:

— Самый верный яд — тот, что выпит в неведении. Тот, что доходит до сердца.

— Я ведь такой слабый… Что я могу? Если бы это был Озахар — вы бы всё смогли вместе. А я...

— Не смей, — оборвал Мельхиор, запуская пальцы в чёрные, как смоль, кудри брата. — Ты забыл, сколько хлопот ты нам доставлял? Твоя хитрость и язык — оружие не хуже меча. Ты мог заговорить кого угодно, и родители всегда верили именно тебе.

Он тихо усмехнулся:

— Признаться, Отта... ты прирождённый интриган. Если уж быть пленником — то пусть же Эсвар падёт от тебя. Но не спеши. Яд работает в тишине.

Младший принц обнял старшего и закрыл глаза, пытаясь заглушить тошноту. Его успокаивали тепло этих объятий, знакомый запах пустыни, словно впитавшийся в кожу брата, и голос, дарующий надежду, как глоток воды в зной.

– Я сделаю, как ты скажешь, бартец…

До столицы оставалась ещё неделя пути. Их встреча была сухой и холодной — как и ожидалось. В первый же день, не дав даже переодеться, принцев провели в тронный зал, где их ждали молодой король, его советник и несколько знатных лордов из совета.

— Добро пожаловать в Эсвар, дорогие принцы из Алипеде, — громко и радостно произнёс Серапис, восседая на высоком троне.

Мельхиору и Отте сразу бросилось в глаза: сын завоевателя не умеет скрывать своих чувств. Их с детства учили иному.

Но они лишь молча склонились в поклоне — без тени вражды, без намёка на презрение. Ни один мускул не дрогнул на их лицах.

— Надеюсь, дорога не была слишком тяжёлой? — с неестественной учтивостью поинтересовался Серапис. — Я рад, что вы всё-таки прибыли.

О принцах Алипеде слагают легенды. Старший — политик, вождь. Средний — воин, молния в бою. А младший... — он с усмешкой осмотрел Отту с головы до ног, — словно бы красавец из сказки.

Будь вы немного старше — возможно, и не проиграли бы. Но что есть — то есть.

— Благодарю за заботу, Ваше Величество, — Мельхиор положил ладонь на сердце, сохраняя безупречное самообладание. Лишь внутри всё кипело от ярости — но он не позволил себе и тени эмоции.

— Прошлое уже осталось позади, будущее — в тумане. А сегодня мы стоим перед Вами, как залог мира и смирения царства Алипеде перед величием Эсвара.

Пусть боги благоволят вашему правлению, столь щедро принявшему нас под свою сень. Мы приложим все усилия, чтобы быть достойными этого гостеприимства — и не омрачать ваше спокойствие нашим присутствием.

— Хм… — негромко хмыкнул Серапис, и взгляд его стал холоднее.

Он уже невзлюбил Мельхиора — слишком прямой, слишком уверенный, слишком похож на легенды, в которых его покойный отец видел идеал.

— Вы и вправду умеете красиво подчиняться.

Он лениво откинулся на трон.

— Помнится, когда вы были ещё почти мальчишкой, вы ранили в бою моего дядю — Бертрана Кастиля. Стрелой в плечо. Именно с этого и началась ваша "великая" слава, разве не так?

— Сколько вам тогда было? Тринадцать?

— Тринадцать, Ваше Величество, — спокойно ответил Мельхиор.

— Тогда мы были врагами. Я лишь исполнил свой долг перед родиной.

Он слегка склонил голову.

— Если командующий всё ещё помнит ту рану, я готов принести извинения… но, боюсь, не вижу его среди этих благородных господ.

Серапис усмехнулся, словно выждал именно этот момент:

— Какое совпадение. Принц Мельхиор, вы сможете принести извинения лично — моему дяде, как только встретитесь.

Маркиз Валуа опустил взгляд, словно в этот миг на его плечи легла тяжесть всех поражений Алипеде. Он знал: решение уже принято.

— Вы славитесь своей доблестью, — продолжил Серапис с фальшивой любезностью, — а потому для вас найдётся достойная возможность: мой дядя Бертран Кастиль сейчас в крепости Барбаросса. Вы отправитесь туда — и станете его учеником.

Он сделал паузу.

— Надеюсь, вы наслышаны о нём?

Хоть Серапис так говорил, все знали, что эта идея была Варфала, который отчего-то посчитал нахождения двух принцев вместе в столице плохой идеей, но старшего принца можно было отослать куда-нибудь в другое место, не рискуя его жизнью. Ведь если кто-то из них умрет велика вероятность что Алипеде может восстать, а этого им сейчас совсем не хотелось, учитывая, что Бертран Кастиль со своими солдатами был на севере, а им правил ребенок, да простолюдин в придачу, который по своему возрасту далеко от хозяина не ушел.

— Я наслышан об этой крепости, — сдержанно ответил Мельхиор.

Ни он, ни его брат не выдали ни тревоги, ни досады. Их лица были спокойны, осанка — безупречна. Даже стоя перед чужим троном, они не утратили ни капли достоинства.

— Для меня будет честью отправиться туда и стать свидетелем сражений между людьми и чудовищами, о которых я лишь слышал в песнях. Если же мне доведётся учиться под началом вашего дяди, то честь моя удвоится.

Слова Мельхиора звучали кротко, но в каждом обороте чувствовалась твёрдость, не поддающаяся унижению.

Серапис расплылся в довольной улыбке, приняв это за покорность. Он ещё долго разглагольствовал о славе своего рода, и только когда насытился собственной речью, отпустил принцев в их покои.

— Этот мальчишка корчит из себя владыку мира, — пробормотал Отта, едва за ними захлопнулась дверь.

— У стен есть уши, — отозвался Мельхиор. — Говори тише. А лучше — вовсе молчи, пока не научишься контролировать пыл.

— Прекрати ворчать!

Отта взмахнул рукой — в воздухе закружились золотистые крупинки, как песок в полуденной жаре. Они сгустились в прозрачную завесу, поглотив все звуки. Мир стал отстранённым, как будто покрытым мягкой, плотной тканью.

— Почему ты согласился? Ты ведь можешь... умереть там.

Мельхиор прошёл к дивану, медленно сел, сцепил пальцы и опустил голову.

— Потому что сейчас — не время для страха. И потому что у нас нет выбора.

Он взглянул на брата:

— А тебе пора научиться владеть тем, что дала тебе мать.

Это был не просто свет — а песчаные золотые искры, рождающиеся по воле носителя. Они не освещали, а глушили звук — будто оборачивали мир в бархатную тишину. Иногда вызывали видения — зыбкие, как сон, или пугающе отчётливые, словно истина, от которой хочется закрыть глаза.

В Алиппеде эту силу считали божественной благодатью — знаком избранного. Она передавалась по крови женщин царского рода: строго по материнской линии. Потому-то династия и берегла кровь, не пуская её в смешение, как священную реликвию.

Но сто лет назад свет исчез. Дети рождались — но никто больше не зажигал песок. Легенды постепенно отступили в сказки, в песни, в молитвы. И только память оставалась — без надежды.

Пока не родился Отта.

В нём песчинки вновь заплясали, золотым свечением окрасив мир. Почему он? Никто не знал. Но его появление стало знамением: возможно, Алиппеде ещё жива. Возможно, боги не отвернулись.

—... Ответь сначала на мой вопрос, - потребовал юноша.

Мельхиор откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Несколько секунд он молчал, прежде чем ответить:

— Пока есть возможность — нужно набираться опыта, Отта. Ты — здесь. Используй их. Короля, его советника... Все эти высокомерные лица. Кто-то из них опасен, кто-то глуп — но тебе под силу.

Будь здесь Бертран или Одилиан — было бы иначе. Но сейчас... тебе повезло.

Он встал и подошёл ближе.

— Присматривайся к ним: маркиз Валуа, граф Хайфалл, барон Мадейра и этот советник. Учи их язык, их жесты, их слабости. А я пойду другим путём — на север, в крепость Барбаросса. Там, где монстры и война.

— Почему? — прошептал Отта. — Это же самоубийство…

— Потому что ничто не закаляет воина сильнее, чем смерть, от которой нет щита.

Мельхиор на мгновение сжал плечо брата, и в его голосе прозвучала ледяная ярость:

— Я принесу тебе голову главнокомандующего. Того, кто вместе с покойным братом разрушил наш дом. А ты… ты пообещай мне, что посадишь на пику этого самодовольного идиота Сераписа.

Отта не сразу ответил. Он замер, будто решаясь.

— Я… постараюсь. Но ты — сильный. А я…

— Перестань, — резко перебил Мельхиор. — Ты забываешь, сколько бед ты нам принес одной улыбкой. Одним взглядом. Сколько раз родители верили тебе, даже когда ты врал — и ругали нас.

Ты прирождённый интриган, Отта. Ложь в твоих устах звучит как музыка. Пусть же этот дворец утонет в ней, как в шелке. Не бойся. Жди. И трави их медленно, как яд. Пока не захлебнутся.

Отта опустил глаза. Но в груди его что-то потеплело. Он обнял брата и прошептал:

— Я сделаю, как ты скажешь, братец…

Глава 5. Крепость

— Великая крепость Барбаросса...

Капитан Грант закинул голову назад, чтобы разглядеть исполинскую стену — некогда простую границу с исчезнувшим королевством Ольши. Ещё сто лет назад она была лишь формальностью: низкая, скромная, почти символическая. Но всё изменилось, когда из растаявших северных ледников вырвались первые монстры. С тех пор Барбароссу укрепили, нарастили вверх на целых четыре метра, и теперь она возвышалась, уродливая, грубая, как будто сама вылеплена из страха и крови. Не прекрасная — но надёжная. Укрытие, а не украшение.

— Ходят слухи, — сказал рыцарь Петрунко, не отрывая взгляда от стены, — что второй слой этой громады сложен из тел беженцев из Ольши.

— Когда пошли волны чудищ, стало слишком много ртов. И тогда пограничный лорд решил: раз уж эти чужаки ищут у нас спасения — пусть станут его фундаментом. Он уверял, что замурованные тела крепче любого камня.

— Народ поверил. Своих не тронули — в расход пошли те, кто пришёл за защитой… и стал кирпичом.

— Нелюди... — пробормотал Теодор, покачав головой и сплюнув на землю.

— Ты чего, Тео? — усмехнулся Гарсий. — Люди не отличаются человечностью, когда на кону их шкуры. Всегда так было.

— Я бы так не поступил, — упрямо бросил Теодор.

— Лучше не зарекайся. Пока тепло и сухо — все мы благородны. А когда доходит до крови — человек звереет быстрее чудища.

Он повернулся:

— Пошли. Нам ещё на совет, а командующий ждать не любит.

Теодор Тандиль был намного моложе чем Грант и достаточно глупым, но благодаря связям своей семьи сумел дослужиться до капитана в свои двадцать четыре года, хотя после его дом пал из-за расточительства главы.

— Но я правда бы нашел способ помочь всем, а не отделять своих от чужаков, - не унимался парень следуя за Гарсием.

— Да, да...

Бертран Кастиль, переживший пятьдесят два зимы, покинул столицу, в которой провёл лучшие и худшие годы своей жизни. Он выбрал Барбароссу — холодную, суровую, одинокую — как последнее пристанище.

Те мечты, что некогда гнали его вперёд, заставляя кровь бурлить, а сердце рваться в бой, теперь заржавели в уголках памяти, как старые доспехи.

Он больше не стремился к власти, не плёл интриг, не вынашивал амбиций. Его бой теперь — лишь за стены и людей по эту сторону камня. Его дело — отражать ужас снаружи и сохранять тишину внутри.

— Совсем недавно разразилась масштабная битва у реки Левиафан, — докладывал лорд Сьерра, взглядом обходя собравшихся. — Наплыв был колоссальным. Мы не нашли ни одного выжившего среди дозорных. Но с тех пор местность чиста. Надеемся, зима пройдёт спокойно.

— Надеетесь? — усмехнулся капитан Грант. Его голос, словно наждак, царапал тонкую пленку надежды. — Беда не спрашивает разрешения. Она приходит, когда вино разлито и кости уже поджарены.

Лорд Сьерра бросил на него раздражённый взгляд, но промолчал.

— Герцог, — заговорил Грант, обращаясь к Бертрану, — Я прошёлся по рынку. Говорил с жителями. Все как один твердят: зима будет лютой и долгой. Люди боятся — не столько холода, сколько того, что с ним придёт. Монстры, говорят, в мороз становятся дерзкими. А мы — вялыми.

Бертран, сидевший до этого молча, не любил вступать в разговор без необходимости. Но теперь он поднял взгляд — медленно, словно сквозь толщу льда.

— И раньше подобное было, — вмешался лорд Сьерра, недовольно сжав губы, — Стена Барбаросса не раз нас выручала. Мы просто переждём зиму, а весной перебьём всех чудищ разом.

Бертран не смотрел на него. Он говорил, не повышая голоса — и от этого в зале стало тише, чем от крика:

— Весной, говорите?.. А вы уверены, что доживёте до весны? Или вы просто боитесь выйти за порог и посмотреть, что там — за вашей драгоценной стеной?

Он повернулся к лорду Сьерра, и даже Грант чуть напрягся: взгляд Кастиля был ледяной, как сталь меча в снегу.

— Шестнадцать тысяч пятьсот восемьдесят четыре. Это — ваши потери. Ваши люди. Не чудовища. Не тьма. А вы.

Вы — их командующий. А значит, это не просто цифра. Это — ваш приговор.

Сьерра попытался было заговорить, но Бертран перебил его, не повысив ни на йоту тон:

— И вы ещё смеете говорить о пережидании?

Среди чудищ есть те, что ползут по стенам, летают, разрывают камень. Их видели. Их убивали. Их не удержит ваш камень.

И если вы считаете, что ваши "гражданские" будут вам щитом — значит, вы не защитник, а палач в мантии командира.

Он медленно встал и подошёл ближе, чтобы все видели, как мало ему надо, чтобы вынести приговор.

— Стена — это не ваш заслон. Это ваше оправдание.

Вы кормили этих тварей телами солдат, надеясь, что подмога придёт вовремя. Вы пожертвовали гарнизоном, как в счёте — только цифрами. Но я — не цифра. Я Бертран Кастиль, герцог, стратег, последний, кто помнит, что такое честь. И если вы забыли — я напомню.

Он кивнул рыцарям у двери. Те молча подошли.

— Уведите его. Пока ещё с головой на плечах.

Сьерра начал кричать что-то про пощаду, про долг, про службу — но его голос уже никто не слушал. Только звук шагов по каменному полу.

— Гарсий. Теодор. Завтра — выходим за стену. Возьмите лучших. Не тех, кто носит броню. А тех, кто в ней живёт.

— Гленарван, Айрес. Город. Припасы. Казна. Люди. Хоть один клочок бумаги, хоть одна сплетня на рынке — мне нужна каждая крупица правды. Особенно — о нашем доблестном лорде.

Бертран снова поднял взгляд на карту, висящую на стене. На ней красной линией тянулась граница Барбароссы, как кровоточащий шрам.

— Пока он гниёт в темнице — мы поймём, сколько ещё гнили осталось за его спиной.

Глава 6. Встреча Бертрана Кастиль с демоном Камель

В драконьей пещере, где текла иная жизнь — оторванная от мира, будто забытая временем, — не ступала нога ни зверя, ни чудовища. Даже ползучие и крылатые твари сторонились этого места. Здесь Камелия жила одна, в компании лишь таинственного голоса внутри. Она спала на мягкой траве или на гладком камне, где, по слухам, когда-то отдыхал сам Золотой Дракон. Купалась в белом источнике, а питалась фруктами с тропических деревьев, густо покрывавших весь простор пещеры.

Температура в этой обители никогда не менялась — всегда оставалась тёплой, но не знойной, словно мир под куполом заботливого божества. Камелия вновь и вновь дивилась этому постоянству, и каждый раз Нафанаил отвечал ей с той же спокойной загадочностью:

— Это дом Золотого Дракона. Здесь он коротал свои века. Теперь это твой дом.

— А где сам Золотой Дракон?

— …Он далеко. В пути к своей возлюбленной…

Это было не просто жилище, а обитель, созданная не руками, а волей и силой самого дракона. Камелия любила лежать на мягкой траве и смотреть вверх — на кристальный потолок, равномерно озаряющий пещеру светом, похожим на солнечный.

В воздухе порхали крошечные феи, тихо хохоча и прыгая с одного листа на другой. Их пение убаюкивало и наполняло пространство живыми звуками, словно сама обитель пела, отгоняя одиночество.

Здесь не было ни ящериц, ни жаб, ни змей — всех тех тварей, которых Камелия терпеть не могла.

Она любила сидеть на большом камне у берега источника, ела сладкий драконий фрукт и опускала ногу в тёплую воду — играючи, лениво, словно забыв обо всём.

Неподалёку бил другой родник, холодный и чистый, без вкуса, как талая вода. Его она берегла как питьевой — особенно после сражений, когда всё тело ныло от усталости.

В этой пещере было всё, чтобы выжить. Но для Камелии она стала больше, чем убежищем: её новым домом.

— Тебе стоит выйти наружу, — вдруг заговорил Нафанаил, отвлекая Камелию от еды.

— Зачем? Разве ты вчера не говорил, что в этих местах монстров почти не осталось и я могу отдохнуть?

— Дело не в монстрах. Люди вышли за замок.

— Ты хочешь, чтобы я их защитила?

— Нет. Я хочу, чтобы ты запомнила их лица… и держалась подальше. Они опасны.

Камелия послушно взяв в руки найденный в этой пещере меч начала карабкаться по крутому утесу вверх по наклонной, а когда добралась до плоской поверхности снова увидела снежного барса и большого тигра лежавших там мирно, словно ожидая ее прихода. Она встречала этих двух хищников не впервые. Куда бы Камелия не шла на поверхности они всегда следовали за нею покорно, не ожидая момента для нападения и не подкрадываясь.

- Какие умные. Знают ведь, что идя за мной могут наесться вдоволь, что телами монстров, что людьми. Но мне кажется причина не только в этом...

"Они к тебе привязались. Ты ведь их подкармливала, когда они еще были щенятами."

- Они мне не нужны...

"Лучше им об этом сказать. Но сейчас это не важно. Пересеки реку и выйди в самый большой холм, что находится по левой части красного дуба."

Камелия бесшумно двигалась вперёд, следуя за голосом, как за дыханием ветра. Земля под ногами была промозглой, одежда — изорванной и промокшей после перехода через реку Левиафан. Она дрожала, но продолжала идти — не из страха и не из воли, а потому что привыкла подчиняться его зову.

Пересекая холм, она ещё долго блуждала, пока не добралась до высокой каменистой возвышенности. Оттуда мир раскрылся перед ней — бескрайний, холодный, будто вырезанный из серого металла.

"Смотри на запад. Они там."

Камелия резко повернула голову и заметила шестерых всадников, мчавшихся из замка к полю, где накануне разгорелась бойня. Они держались уверенно, а их алые плащи, развеваясь на ветру, сразу выдавали в них не местную армию, а отборных воинов — не из тех, кого ссылают на смерть, а тех, кто приходит её встречать.

Хорошо вооружённые рыцари излучали безмолвную уверенность тех, кого не пугают ни чудовища, ни сама смерть. Казалось, они не шли на бой — они жаждали его, словно внутри каждого жил хищник, рвущийся наружу, чтобы утолить голод крови и почувствовать остроту жизни на краю бездны.

Камелия заметила, что в гарнизоне явно не хватало лошадей — многим приходилось сражаться и отступать пешими. Но те, кто сейчас мчался по равнине, сидели на выкормленных, высоких жеребцах — сильных, мускулистых, с блестящей шкурой. По их виду было ясно: за этими животными ухаживают опытные конюхи, какие водились только при дворе лорда Сьерры.

Камелия ясно осознавала — эти воины были не похожи на тех, кого ей доводилось встречать раньше. По словам Нафанаила, их нужно было избегать. Она всё ещё чувствовала боль, несмотря на её привычку к ранениям — и именно потому должна была остерегаться схватки с ними.

Сейчас, наблюдая за всадниками, Камелия впервые за долгое время подумала о тёплой одежде. Надо было не сжигать доспехи и плащи погибших, как она глупо сделала в прошлый раз, а отобрать всё нужное. Теперь оставалось только ждать нового случая — и не ошибиться снова.

— Наф, почему мне нельзя убивать людей? — Камелия не отрывала взгляда от всадников.

— …Потому что это продлит твою жизнь.

— Кого-то бы это обрадовало. Жаль, нельзя с ним поменяться.

— А ведь когда-то ты сама этого хотела — долгой жизни.

— Правда?.. Как же иронично.

Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, Бертран Кастиль резко повернулся на восток. Он рывком натянул поводья, осадив коня, и замер, вглядываясь в каменистый склон, пытаясь разглядеть наблюдателя.

Конь нервно топтался на месте, желая сорваться с места, но не смел — пока всадник не дал знак. Он тяжело фыркал и ржал, ощущая напряжение хозяина.

— Кто это? — спросил Бертран, нахмурившись.

На каменистой горе стоял кто-то — без движения, будто вырезанный из камня. Сначала мужчина принял его за одного из монстров, о которых ему докладывали. Но приглядевшись, понял: фигура — человеческая. Одежда — изорвана, будто выгорела на солнце и в пламени, но лицо... оно было удивительно красивым. Только глаза — алые, как кровь, и волосы — светлые с золотым отливом, какой не встретишь ни у одного человека, — настораживали.

— Э... Это демон Камель, — пробормотал солдат, запинаясь.

Он был молод и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Его взяли из числа выживших в Барбароссе, чтобы он провёл рыцарей по местности за стенами.

— Демон? — усмехнулся Грант, качая головой.

— Так… его называют, — юноша замялся, явно оправдываясь. — Я… тогда ещё не служил, когда он впервые появился. Но много слышал. И даже пару раз видел его сам — на охоте.

Он появлялся внезапно, как только на нас нападали монстры. Помогал, убивал их… а потом сразу исчезал.

— И его назвали демоном? - спросил Бертран, удивляясь не только тому, что о нем ему не сообщали, но и тому, что подобный человек существует за стеной.

— Это прозвище дали ему за бессмертие. Его… убивали. Отрубали голову — а она снова была на плечах. Миг — и всё как будто не было! Я своими глазами это видел!

Пятеро рыцарей обернулись к солдату с выражением холодного недоверия, словно тот начал бредить. Теодор закатил глаза и устало тряхнул головой — мол, чего ещё ждать от местных.

— Это правда! Спросите кого угодно в Барбароссе — каждый подтвердит! Он не убийца… он спасал нас, раз за разом!

— Откуда он взялся, этот демон? — тихо спросил Бертран, не спуская глаз. — Раз не нападает… значит, выжидает?

— Людей он не трогает, хотя жители стены винят его во всех бедах. Я сам видел, как он охотится на монстров — он избегает нас, наоборот, будто сторонится. Говорят, он появился среди людей двенадцать лет назад. Его приняли, решив, что он пришёл из другой окраины — бедняк в поисках еды и крова. Его поили, кормили, одевали, даже не пытаясь узнать, кто он такой. Но спустя два года всё перевернулось. Бывший лорд Сьерра погиб от его руки — задушен собственными кишками, вырванными прямо в его же покоях.

- Разве ты только что не сказал о том, что этот малец не убивает людей? - перебил Грант.

- Лорд хотел изнасиловать тогда еще маленького мальчика ослепленный его красотой! И это только один случай, когда он кого-то убил! - взревел солдат защищая демона, - И за это его морили голодом, избивали, отрубали голову и даже четвертовали, но он не умер и люди начали его боятся, называя демоном... С тех пор он ушёл за стену — туда, где люди не живут. Иногда появляется, как тень, чтобы исчезнуть вновь.

В голосе солдата звучали грусть и горечь — уловимые даже теми, кто хотел бы их не слышать.

— Он что, спас тебе жизнь? — усмехнулся Теодор, не ожидая ответа.

— Спас… — тихо сказал солдат. — И не только мне.

Все замолчали, обдумывая его сбивчивые, но искренние слова. Каждый гадал: что из этого — правда, а что просто слух.

— Бессмертный воин — редкий ресурс, — произнёс Бертран, глядя в сторону горы. — Если бы только знать, как его подчинить…

— Но он не идёт на контакт, милорд, — нерешительно возразил солдат.

— Сейчас и проверим, — коротко бросил герцог.

Бертран пришпорил коня и рванулся к горе, но того мальчика, что до этой минуты спокойно наблюдал за ними, уже не было. Он исчез — словно растаял в воздухе — в тот самый миг, как их взгляды от него отвернулись. Однако, ведомые упрямством и надеждой, всадники всё же понеслись вперёд, с грохотом копыт взбираясь на каменистую высоту, как будто верили, что смогут настичь тень.

— Шустрый, однако... — пробормотал Грант, всматриваясь в пустоту, где ещё миг назад был их «демон».

Ветер гнал по вершине горы мелкую пыль, будто сметая любые следы его присутствия. Ни следа, ни запаха, ни эха. Только ощущение, будто кто-то смотрит со спины, неуловимо, почти шутливо.

— Либо ветер помог, либо он и правда не человек, — выдохнул Теодор, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Или слишком человек, — возразил Бертран, глядя вдаль, — чтобы оставаться среди тех, кто зовёт его чудовищем.

Глава 7. В ожидании

Оборачиваясь назад, все воспоминания кажутся удивительно тёплыми — будто в них не было слёз и тяжести. Хотя в те времена боль тоже была рядом. Прошлое кажется прекрасным лишь потому, что боль в нём со временем теряет вес, а травмы — стираются. Но стоит снова столкнуться с людьми, что стали причинами твоего несчастья как душа разрывается и изливается кровью, хотя воспоминания до сих пор остаются туманными. Сердце все помнит и до скончания веков проводит свое время чтобы излечиться и ищет спасения в других, если никак не сумеет отпустить и простить окончательно.