Драгоценный мой предатель

Я смотрела на него и ждала. Внутри у меня всё дрожало. Я была уверена, сейчас он встанет, обнимет меня, скажет: «Конечно, Кать, едем».

Он молча отпил воды.

– Не поеду.

Слово упало между нами, как камень в воду.

– Что?..

– Не поеду, Кать, - он отставил стакан. - И тебе не советую раздувать. Ну, подумаешь синяки. Ну, подрались. Мальчишки, что ты хочешь. Я тоже в школе дрался. Это нормально, это часть взросления.

– Часть взросления? - у меня перехватило дыхание. - Игорь, ты вообще понимаешь, о чём ты говоришь? Это не «подрались». Это один и тот же мальчик каждый раз бьет нашего сына. Который дрожит при одном упоминании его имени. Это настоящая травля.

– Значит, надо учиться давать сдачи, - он пожал плечами. - Я с ним поговорю. Объясню, что мужик должен уметь постоять за себя. Хватит уже трястись над ним, как над хрустальной вазой. Ничего с ним не станется. Он же мужик.

Он же мужик.

Я сидела и смотрела на этого человека, с которым столько лет прожила, который держал моего новорожденного сына на руках, учил его кататься на велосипеде, читал ему «Колобка» перед сном, изображая разные голоса. И этот же человек сейчас сидел напротив меня и говорил мне, что не пойдёт защищать своего ребёнка. Потому что «он же мужик».

– Игорь, - я едва сдерживала слёзы. - Ему десять лет. Всего десять. Его методично избивает другой ребёнок. И никто не хочет назвать фамилию. Классный руководитель молчит. Тебя это вообще не настораживает?

Он чуть прищурился. И я снова увидела , всего на долю секунды, что-то странное в его лице. Не удивление, нет. Совсем не удивление.

– А что меня должно настораживать, Кать?

– Что в школе молчат о травле нашего сына, что учительница боится. Наш сын в синяках! Игорь, неужели ты не видишь в этом проблемы? Тебе это не кажется странным?

– Мне кажется странным, - Игорь говорил спокойно, почти лениво, - что моя жена всю неделю проводит в каких-то детективных фантазиях вместо того, чтобы заниматься семьёй. Никто никого не запугивал. Просто все понимают, что это детское дело. Просто все хотят жить своей жизнью. А ты раздуваешь.

– Я не раздуваю.

– Ты раздуваешь, Кать. И ты сама прекрасно это знаешь. Помнишь, что доктор говорил.

Я замерла.

– Какой доктор?

– Тот, к которому ты ходила. Полгода назад. Помнишь?

– Я не ходила ни к какому доктору полгода назад.

Он медленно посмотрел на меня. С усталостью, даже с жалостью. С тем самым, особенным выражением лица, которое я уже видела после истории с серёжками, после истории с подарком на день рождения.

– Ну вот, опять, - тихо сказал он. - Опять не помнишь.

И в этой тихой фразе было всё. Всё, что мне нужно было понять.

Я встала. Не доверяя своему голосу. Не доверяя своим рукам. Просто встала и пошла из кухни.

– Кать, - он окликнул меня в спину. - Завтра не ходи в школу. Я тебя прошу. Сделаешь только хуже себе и Марку.

Я остановилась в дверях. Не оборачиваясь.

– А если пойду? - спросила я тихо.

Долгая пауза.

– Не ходи, - сказал он. - Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало мягко. Очень мягко. Так мягко, как звучит угроза, которую не хотят произносить вслух.

Глава 8

Утро началось с того, что Марк сам подошёл ко мне на кухне. Тихо, бочком и очень стесняясь.. В руке он держал сложенный вдвое листок, самодельный, с криво приклеенным жёлтым цветком из цветной бумаги.

– Мам…- он не смотрел мне в глаза. - Это тебе. От класса, врнее от меня. Ну, концерт к Восьмому марта. Ты придёшь?

Я взяла листок. Пальцы у него были холодные. На обложке детским почерком было выведено: «Дорогим мамам». Внутри дата, время и место: «актовый зал, 2 этаж».

– Конечно приду, солнышко, - я наклонилась, поцеловала его в макушку. Он не отстранился, но и не прижался. Стоял, как замороженный.

– А папа? - спросил он, глядя в пол.

– И папа придёт, - сказала я, хотя ещё ничего у Игоря не спрашивала. И уже знала почему-то, что он не придёт.

Марк кивнул и быстро вышел из кухни. Я осталась стоять с листком в руках. Бумажный цветок отклеился с одного края и висел, держась на честном слове.

Игорь вечером, не отрываясь от телефона, бросил:

– Кать, у меня в пятницу совещание. Ты передай ему от меня… ну, что-нибудь. Скажи, я гордился бы.

«Гордился бы». Не «горжусь». Подумать только! Но ничего не ответила.

Актовый зал гудел, как улей. Родители рассаживались по рядам, переговаривались, поправляли букеты тюльпанов, жёлтых, красных, белых, фотографировали пустую ещё сцену. Пахло духами и какой-то наивной школьной торжественностью, той самой, от которой у матерей разыгрывается ностальгия и наворачиваюся умилительные слезы.

Я сидела в шестом ряду, у самого прохода, и сжимала на коленях три тюльпана, жёлтых, как тот бумажный цветок на приглашении. Стебли уже потеплели в моих руках и стали мягкими, немного примятынми. Рядом стоял пустой стул. Я не стала класть на него сумку. Пусть стоит пустым. Пусть видят все, что отец Марка не пришёл к сыну на праздник. Пусть видит и сам Марк со сцены.

Хотя кому я мстила этим пустым стулом? Игорю, которого здесь не было? Или себе, которая всё ещё не могла поверить?

Я посмотрела в зал. Десятки лиц. Усталые, благополучные, накрашенные, бородатые, молодые, старые. Отцы в пиджаках поверх свитеров. Матери, поправляющие наскоро суложенные волосы, бабушки с мятными конфетами в кулаке. И где-то среди них родители высокого, темноволосого Артема. Сидят сейчас, может быть, в трёх метрах от меня.

Сердце колотилось так, что кахалось заглушит голос ведушего в динамиках.

– Дорогие мамы, дорогие бабушки… - зазвучал голос ведущей, какой-то учительницы с искусственной улыбкой и пышной причёской. - В этот первый весенний праздник наши дети приготовили для вас самое главное - свою любовь…

Зал умилённо зашумел. Шторы поползли в стороны.

Небольшой хор стоял на трёх ступенях. Белые рубашки, тёмные брюки и юбки, банты у девочек. Я нашла Марка сразу в первом ряду, с краю. Маленький, с чуть оттопыренными ушами, с этой его привычкой держать руки по швам, как солдатик. Сердце у меня сжалось до боли и волнения за сына. Он искал меня глазами. Нашёл, и на секунду, на одну только секунду, у него дрогнули уголки губ. Слабая, неуверенная улыбка. Я подняла перед собой жёлтые тюльпаны, чтобы он точно увидел. Кивнула изо всех сил давая понять, что я здесь, я тебя вижу.

А потом я увидела, как его улыбка погасла.

Марк отвёл взгляд куда-то вбок и вверх и ззастыл. Лицо у него стало гладким, пустым, как будто он мысленно вышел из собственного тела и оставил вместо себя восковую куклу. Я знала это его выражение. Я видела его дома, когда мы заговорили о травле.

Я медленно перевела взгляд туда, куда он боялся смотреть.

Это была кучка ребят, примерно ровесников моего сына. Видимо, параллельный класс. и среди них был один высокий, выше остальных на полголовы и темноволосый. Но особенно выделялся его взгляд. Совсем не как у десятилетнего ребенка.

Он смотрел на Марка. Спокойно, не отрываясь, чуть склонив голову. И в этом взгляде не было детской злобы, не было задиристости, не было даже ненависти, той понятной, жаркой ненависти, которая бывает у мальчишек. Был холод. Ровный, взрослый, осознанный холод. Артём.

У меня пересохло во рту. Тюльпаны в руках совсем размякли, не выдержав того, как я сжимаю их от напряжения.

Дети запели. «Мама первое слово, главное слово в каждой судьбе…» Чистенькие голоса, на два голоса, как их явно долго репетировали. Женщина впереди меня всхлипнула и полезла в сумочку за платком. Кто-то сзади шептал: «Ой, наша Сонечка, смотри, смотри…»

А я сидела и смотрела, как мой сын поёт про маму на Восьмое марта, не разжимая зубов, и как мальчик в зале выше его на голову, не сводит с моего мальчика взгляда.

Марк ни разу не повернул головы, ни разу. Будто там, слева были не одноклассники, а раскалённая печь, и стоило только глянуть обожжёшься.

Мне захотелось немедленно встать. Подняться, пройти к сцене, взять сына за руку и увестииз этой школы, из этого зала, из этого города. да куда угодно. Я почувствовала, как напряглись мышцы в ногах.

Но я сидела. Потому что Игорь позавчера сказал «пожалуйста». И я слышала это «пожалуйста» до сих пор. Почему я не пошла к преподавателю вновь? Почему не пошла к директору? Я не знала. Я прокручивала в голове сова мужа: “Мальчишки, что ты хочешь. Я тоже в школе дрался. Это нормально, это часть взросления”.

Но сейчас увидев воочию страх своего сына, я решила, что надо эту проблему срочно решать, а не ждать,что пройдет само, как говорит муж.

И для начала попросить поддержки у своего отца. И дело тут было не только в сыне, а всем, что произошло за последнюю неделю. Псевдодиагнозы, странная реакция Игоря на проблемы сына, слова моей матери…

Песня кончилась.

Зал взорвался аплодисментами. Все вокруг меня хлопали громко, восторженно, вставая с мест, кто-то даже крикнул «Браво!».

Хлопали мамы,хлопали бабушки. Хлопала и женщина в третьем ряду, повернувшись чуть боком к сцене, чтобы было удобнее…Почему-то она привлекла мой взгляд.

Я положила тюльпаны на колени. Подняла руки. Машинально. Ладони уже почти сошлись для первого хлопка и застыли.

Свет софитов, развернувшихся в зал на поклоне, скользнул по третьему ряду и на мочках ушей женщины, сидевшей наискосок от меня, вспыхнули две искры. Холодные, белые, с тем самым едва уловимым голубоватым отливом, который бывает только у действительно хороших камней.

Я узнала эту огранку. Я приметила ее еще тогда в витрине магазина. Я помнила их тёмно-синюю бархатную коробочку. Я помнила так же ту маленькую открыточку. И серьги.. россыпь бриллиантов на мочках ушей.

Глава 9

Аплодисменты ещё гремели, а я уже не слышала их. Точнее, слышала, но как сквозь толщу воды, глухо и далеко, будто меня саму выключили из этого зала. В ушах стоял один-единственный звук: тонкий, звенящий, как от удара ложечки о хрусталь.

Серьги. Черт возьми! Это же те самые серьги. Я уже готова была встретить их на ком угодно, да или не встретить никогда. Но то, что я увижу серьги на маме в школе, где учится наш сын я и представить не могла.

Я сидела, уставившись в чужой затылок, в идеально уложенные тёмно-русые волосы, собранные тонким черепаховым гребнем. И не могла отвести взгляд. Сердце колотилось так, что казалось стук заглушает шквал оваций. Тюльпаны на коленях вдруг стали неподъёмными, будто я держала на ладонях не три цветка, а три камня.

Стой, Катя. А почему ты вообще решила, что это те самые серьги? Это же не эксклюзив в конце концов. Они лежали в ювелирном на витрине и кто угодно мог их приобрести.

Но я знала. Знала тем особым женским чутьем, которое не обманывает никогда. Я слишком долго стояла тогда у этой витрины, слишком детально разглядывала их на шелковой подушечке в свой день рождения. И, конечно, я помню их форму. Чуть удлинённый каплевидный бриллиант в обрамлении мелкой россыпи. Не круг, не маркиз, а именно эта странная, почти грушевидная огранка, которую я тогда мысленно назвала слезинкой.

На сцене дети уже кланялись. Марк стоял прямой, как струна, не глядя в зал. Учительница что-то говорила в микрофон про талантливых артистов и их дорогих мам, а я не могла оторвать взгляд от двух искорок в третьем ряду. Катя, господи, посмотри на ребенка! Но нет, в это мгновение обида на мужа одержала верх.

Женщина чуть повернула голову, наклонилась к кому-то, шепнула, улыбнулась. Профиль был мягкий, ухоженный, с тем особенным холёным изгибом скулы, который бывает у женщин, которым не нужно отягощать себя бытовыми вопросами. Я успела заметить тонкую линию помады, аккуратную нюдовую, а не размазанную, как у меня к концу дня.

А потом она встала. Все вставали, так как концерт закончился. Зал зашевелился, заскрипел стульями, заговорил в полный голос.

– Извините… простите… - я кое-как протиснулась в проход, прижимая к груди окончательно размякшие тюльпаны. Ноги шли сами, а голова была пустая, гулкая, как этот актовый зал, из которого все разом потянулись к выходу.

В фойе стоял праздничный шум с детским визгом, с цветами, с поцелуями в макушки. Кто-то фотографировался у окна, кто-то застёгивал на ребёнке курточку. Запах духов, лака для волос и тюльпанов смешался в один густой, удушливый воздух.

Я искала её взглядом. Не Марка, а её. Я понимала, что это неправильно, что мне сейчас нужно бежать к сыну, обнимать, вручать цветы, говорить, какой он молодец, но ноги сами несли меня к гардеробу, в ту сторону, куда мелькнула тёмно-русая голова с черепаховым гребнем.

И вот она. Стоит у колонны, чуть в стороне от толпы, как будто специально ждёт, пока схлынет основной поток. Высокая, тонкая, в кремовом пальто нараспашку, а под ним строгое тёмное платье с высоким воротом. Лет тридцать пять, не больше. Она моложе меня. Заметно моложе.

И она смотрела на меня. Не растерянно или удивлённо от моего напора, а так, как смотрят, когда давно ждали. Спокойно, изучающе. С чуть приподнятым подбородком, как будто я была картиной, которую ей пообещали показать, и вот наконец привезли в галерею.

И вдруг у меня внутри всё оборвалось окончательно.

Рядом с ней стоял он, тот самый мальчик. Высокий, темноволосый, на полголовы выше остальных детей. Артём. Он держал руку у материнского локтя, не цеплялся, как цепляются дети, а именно придерживал, по-взрослому, как маленький мужчина. И смотрел поверх моего плеча.

Я не оборачивалась. Я и так знала: там, за моей спиной, среди расходящейся толпы, стоит Марк. И этот мальчик, её сын, почему-то смотрит на моего тем же ровным, холодным взглядом, что и в зале.

Я сделала шаг. Ещё один. Тюльпаны в руке закачались. Подойти. Не подойти. Развернуться. Сделать вид, что не узнала. Что не было никакой витрины, никакой синей коробочки. Как же это было глупо.

Но какое-то помешательство все же заставило меня подойти. Мне хотелось встретиться с той, что по видимому была очень близка с моим мужем.

Она не отступила и не отвернулась. Только чуть склонила голову, и в этом наклоне было что-то почти ласковое. Почти.

– Здравствуйте, - сказала я. Голос прозвучал чужой, тонкий, я сама его не узнала.

– Здравствуйте, - ответила она. Низко, мягко. С такой интонацией, будто мы давно знакомы и просто давно не виделись.

Мы стояли в полуметре друг от друга. Я чувствовала её духи, что-то цветочное, дорогое, с горьковатой ноткой. Я чувствовала её взгляд, открытый, без капли смущения. Я чувствовала, как у меня дрожат руки, и тюльпаны мелко-мелко вздрагивают вместе с ними.

Скажи что-нибудь, Катя! Спроси, уточни. Или развернись и уйди.

Я смотрела на её уши. Камни ловили свет от ламп фойе и светились как две крошечные звёздочки.

– Красивые серьги, - выдавила я.

Голос у меня сорвался на последнем слове. Я услышала это сама и мне стало стыдно. Стыдно за то, что подошла, за дрожащие тюльпаны, за свою застиранную блузку под пиджаком, за то, что я сейчас была такой жалкой.

Катя, когда это случилось? В какой момент из яркой женщины ты превратилась в замарашку с жухлыми тюльпанами? Дочь крупного бизнесмена, любимица отца и что? Что с тобой сталось?

Женщина ничуть не удивилась моему комплименту. Она медленно, очень медленно, будто давая мне время на каждое движение, подняла руку. Тонкие пальцы с аккуратным маникюром коснулись мочки уха. Осторожно, почти нежно, как касаются чего-то очень личного, чего-то, что носят близко к сердцу.

Её губы тронула тихая, почти мечтательная улыбка.

– Да, - сказала она. И посмотрела мне прямо в глаза. - Подарок от мужчины моей жизни. Он подарил их мне на день рождения.

Она сделала маленькую паузу, совсем крошечную, но за эту паузу у меня в груди успело упасть всё. Сердце, годы брака, кухонные разговоры, его «Кать, у меня совещание».

– В прошлое воскресенье, - добавила она тихо.

И улыбнулась чуть шире.

Прошлое воскресенье.. Эта дата была указана на записке, которая прилагалась к серьгам. Сомнений не осталось.

А мальчик рядом с ней наконец перевёл взгляд с моего сына на меня. И посмотрел так же, как мать. Спокойно, изучающе. С тем самым взрослым, нечеловеческим для десяти лет холодом.

И тут словно откуда-то издалека я услышала голос сына:

– Мам?..Что ты там делаешь?

Глава 10

– Мам?..

Голос Марка все же выдернул меня из оцепенения, как будто кто-то резко повернул ручку громкости. Я обернулась слишком резко, слишком неловко, и один из тюльпанов вывалился из моей руки и беззвучно лёг на паркет фойе. Я даже не наклонилась его поднять.

Марк стоял в двух шагах от меня. В белой рубашке, с расстёгнутой верхней пуговицей, с растрёпанной чёлкой, которая всегда лезла ему в глаза, когда он волновался. И смотрел не на меня, а на них. На женщину в кремовом пальто и на мальчика рядом с ней.

– Идём, - сказала я, и сама удивилась тому, насколько ровно это прозвучало. - Идём, родной. Поехали домой.

Я схватила его за руку. Слишком крепко, наверное, потому что он чуть поморщился, но ничего не сказал. Ребёнок чувствует, когда мать на грани, лучше любого взрослого. Он молча пошёл за мной и только один раз обернулся через плечо. Я же не обернулась ни разу.

Мы прошли мимо гардероба, мимо родителей, что-то восклицавших и махавших нам руками, мимо завуча, которая попыталась что-то сказать про «прекрасное выступление вашего сына». Я кивнула, не разжимая губ, и потащила Марка дальше, к выходу, к стеклянным дверям, за которыми был виден школьный двор.

Только выйдя на улицу я сообразила, что мы оба не одеты, что куртка Марка осталась в гардеробе, что моё пальто тоже осталось висеть на крючке с номерком. Мне было всё равно. Я довела его до машины почти бегом и забросила тюльпаны на заднее сиденье, два жалких уцелевших цветка.

– Мам, ты чего?

– Ничего, заинька. Садись. Всё хорошо.

– А куртка?

– Завтра заберём.

Я вырулила со школьной парковки и поехала, сама не зная куда. Просто прямо, по проспекту, мимо светофоров, мимо рекламных щитов, мимо женщины с коляской на переходе.

Марк сидел рядом и молчал. Он смотрел в окно, и я видела его отражение в стекле, серьёзное, не по возрасту усталое лицо. Мне было жаль его из-за испорченного страхом выступления, из-за давления Артема. И я понимала, что нужно что-то делать. Но, господи, я не могла собрать себы в кучу. Словно вся жизнь начала рассыпаться.

На светофоре я нажала кнопку громкой связи на руле.

– Позвонить папе.

– Звоню «Папа», - отозвался ровный женский голос навигатора.

Марк повернул голову.

– Папе?

– Дедушке, - поправилась я.

Сын выдохнул, как будто ему стало легче, и снова отвернулся к окну.

Гудок. Второй. Третий.

– Катюш?

Голос отца. Низкий, чуть хрипловатый, с той самой интонацией, от которой у меня всю жизнь вскипала гордость. Послушайте, это мой отец!

И я заплакала. Беззвучно, не отрывая глаз от дороги, чтобы Марк не заметил. Слёзы катились сами, тёплые, частые, и я только моргала, чтобы они не мешали смотреть.

– Пап.

– Что случилось?

– Пап, я… - я сглотнула. - Пап, мне надо к тебе сейчас. Можно?

– Ты где?

– Еду. Я с Марком. Мы… мы из школы.

– Катя, - голос отца стал твёрдым, тем самым, рабочим, каким он разговаривал с подчинёнными и партнёрами. - Что с тобой? С Маркушей всё в порядке?

– Да. Да, он со мной. Он рядом.

– Тогда говори.

Я посмотрела на сына. Он делал вид, что смотрит в окно, но я знала, что он слушает каждое слово.

– Маркуш, - сказала я как можно мягче, - надень-ка наушники. У тебя на заднем сидении где-то лежат. И послушай свою музыку, ладно? Мне с дедушкой надо поговорить по работе.

Он посмотрел на меня долгим, всё понимающим взглядом, от которого мне снова захотелось заплакать, и молча достал наушники. Вставил в уши, ткнул в телефон. Я подождала, пока он кивнёт мне в такт какой-то своей мелодии, и только тогда заговорила.

– Пап. Он мне изменяет.

В трубке стало тихо. Так тихо, что я слышала только собственное дыхание и шорох шин по асфальту.

– Продолжай, - сказал отец.

Не «Что ты говоришь?», не «Ты уверена?», не «Катя, успокойся». Просто продолжай. И от этого «продолжай» у меня в горле встал ком размером с кулак.

– У него женщина, да еще и с ребенком. Мальчик лет десяти, пап. Учится с Маркушей в одной школе. В параллельном классе. Наверное, от первого брака. Зачем ему любовница с ребенком!? Я… я её сегодня видела. На концерте. Она была с серьгами, которые… - я запнулась, - которые я нашла в шкафу в свой день рождения. Я думала, что он подарит их мне! Каплевидные, в россыпи. Я их сама ему показывала. А он подарил их ей в прошлое воскресенье, когда у меня был день рождения, пап. На следующий день.

Я говорила быстро, скомканно, проглатывая слова. Боялась, что если остановлюсь, то уже не смогу продолжить.

– Дальше, - сказал отец.

– Ребенок этой женщины бьет Марка в школе, - выдохнула я.

И снова тишина. Только теперь уже другая, тяжёлая.

– Что ты сказала?

– Он его бьёт, пап. Я увидела синяки на спине и спросила…а он нехотя ответил. Страшно боялся, сказал, что если проболтается маме, то мне не поздоровится.

Голос у меня снова дрогнул. Я вцепилась в руль ещё сильнее.

– А ещё он… = я набрала воздуха. - Он говорит мне, что я схожу с ума, что я все придумываю. Что я просто устала и мне нужно к врачу. Он на прошлой неделе предложил «съездить к хорошему специалисту», представляешь? Он кладёт мои вещи не туда, где я их оставила, а потом удивляется, что я ищу. Он говорит при Марке, что мама «опять забыла», «опять перепутала». Он создаёт впечатление, что я невменяемая. И, пап… - я сглотнула. - Мама его поддерживает.

– Что? - голос отца стал острым.

— Она на его стороне, пап. Когда он очередной раз пытался доказать мне, что я сумасшедшая, то позвонил маме, мол она подтвердит. Вот, снова все забыла. И она подтвердила! А потом я нашла в документах заключение врача с диагнозом! Но я не ходила к врачу!

Я свернула на знакомую улицу. До отцовского дома оставалось минут десять.

– Пап, я не сошла с ума. Я знаю, что не сошла. Я сегодня видела ту женщину и её сына. И серьги эти чертовы. И она так улыбнулась, как будто я… как будто меня уже нет. Как будто меня уже списали. И я не знаю, что мне делать. Я ехала и думала, куда мне теперь, к кому? И поняла, что только к тебе. Прости, что я раньше молчала, не хотела тебя расстраивать. Я думала, что справлюсь сама. Я думала, что это пройдёт.

Я замолчала. В трубке было слышно, как отец дышит медленно и ровно, как он всегда дышал, когда сдерживал гнев. Я знала этот его дыхание. В детстве я по нему определяла, насколько серьёзно я провинилась. Но сейчас он был зол не на меня.

– Катюша, - сказал он наконец. И голос у него был странный. Не удивлённый, не растерянный, а скорее усталый. - Катюша, девочка моя. Я знаю.

Я моргнула.

– Что?

– Про измены. Я знаю.

Я чуть не пропустила поворот. Машина дёрнулась, я еле выровняла руль и посмотрела в зеркало. Марк сидел в наушниках, покачивая головой в такт музыке.

– Откуда? - прошептала я.

– Это сейчас неважно. Я давно знаю, уже несколько месяцев. Я собирал… информацию. Думал, как тебе сказать, но не знал, как. Думал, может, у вас как-то решится. Надеялся, что я ошибаюсь. Прости меня, я виноват, что молчал.

– Пап…

– Но вот мать твоя, - голос отца стал жёстче, и в нём появилась нота, которую я никогда раньше не слышала. - Мать твоя тут при чём, Катя? Что ты сейчас сказала? Что она его поддерживает?

– Да. Я…

– Ты уверена?

– Пап, абсолютно. Я тебе говорю, она слово в слово…

– Так, - отец перебил меня. - Так-так-так.

Я услышала, как он отодвинул что-то на столе. Стакан, наверное. Он всегда так делал, когда думал.

– Катя, слушай меня. Сейчас приедешь и заходи через задний вход, через кухню. Нину я предупрежу. Маркушу к ней, пусть его покормит. А мы с тобой поговорим в кабинете.

– Пап, ты чего? Ты меня пугаешь.

– Катюша. - Он помолчал. - Про мужа я знаю, это понятно. Это, как ни горько, обычная история. С этим мы разберёмся.

Он снова замолчал. И я услышала, как он негромко, почти про себя, произнёс:

– А вот при чём тут твоя мать… вот это, дочь, мне очень не нравится. Очень.

Глава 11

Я въехала во двор родительского дома через задние ворота. Гравий хрустнул под колёсами, и я заглушила мотор у самой кухонной двери, под старой яблоней, на которой когда-то висела моя любимая качеля.

Марк вытащил один наушник.

– Мам, мы у дедушки?

– Да, заинька. Пойдём, тебя Нина ждёт.