Размышления у картины. Часть первая

Можно ли определить человека по платью?

Вот здесь картина становится особенно интересной. Мы любим думать, что не судим людей по внешности. Но делаем это постоянно. Одежда. Причёска. Автомобиль. Манера речи. Телефон. Часы. Жесты. Мы замечаем эти вещи и почти мгновенно начинаем строить историю. Кто этот человек? Сколько зарабатывает? Кем работает? Как относится к окружающим? Можно ли ему доверять? Зрители 1883 года делали то же самое. Они смотрели на неизвестную женщину и придумывали её биографию. И именно это продолжается до сих пор.

Так кто она?

Версий было множество. В разные годы в героине пытались увидеть женщин, принадлежавших к совершенно разным кругам. Называли предполагаемых аристократок. Женщин, связанных с императорским двором. Искали сходство с родственницами художника. Предлагали версии о модели из менее респектабельной среды. Но проблема остаётся прежней. Надёжного документального ответа нет. Исследователи отмечают: ни в письмах Крамского, ни в его известных дневниковых записях не найдено ясного объяснения того, кто именно изображён на картине. И это обстоятельство очень важно. Можно перечислить десятки красивых версий. Но версия — не факт. Поэтому правильнее оставить женщине её тайну.

Крамской назвал её неизвестной. Она неизвестной и остаётся.

А вдруг конкретной женщины вообще не было?

Есть и другой путь. Возможно, перед нами не традиционный заказной портрет. Не картина, созданная для того, чтобы сохранить лицо определённого человека. Возможно, Крамскому был нужен образ. Тип современной городской женщины. Лицо могло быть написано с конкретной модели. Но смысл картины шире личности этой модели. Такое в живописи происходит часто. Художник пишет одного человека, а зритель начинает видеть целую эпоху. Если это так, становится понятнее и название. Не Анна. Не Мария. Не княгиня такая-то. Не госпожа такая-то. Просто: Неизвестная.

Почему она сидит так высоко?

Посмотрите, откуда художник показывает экипаж. Мы словно находимся немного ниже женщины. Это усиливает впечатление превосходства. Она буквально выше зрителя. Коляска движется по улице, а мы будто стоим на тротуаре и смотрим вслед или встречаем её взгляд. Если бы Крамской изобразил героиню на уровне наших глаз, ощущение было бы другим. Если бы сверху — тем более. Но именно небольшой взгляд снизу создаёт психологический эффект. Она находится над нами. И возможно, поэтому её спокойствие мы начинаем воспринимать как высокомерие. Композиция подсказывает эмоцию раньше, чем мы успеваем её осмыслить. Так работает живопись.

Чёрное, белое, розовое

Теперь попробуем забыть о загадке личности и посмотреть на картину как на сочетание цвета. Главная масса одежды тёмная. На ней — мягкий мех. Рядом светлая кожа лица. Есть розоватые оттенки. Белые детали. Тёмная шляпа. Серо-белый зимний Петербург. Крамской не устраивает цветного праздника. Палитра довольно сдержанная. Но именно поэтому лицо становится центром. Нам некуда больше смотреть. Взгляд постоянно возвращается туда.

Почему лицо такое гладкое?

Крамской прекрасно умел передавать фактуру. Мех должен выглядеть мехом. Кожа — кожей. Бархат — бархатом. Но самое важное он оставляет для лица. Здесь уже недостаточно мастерски написать поверхность. Нужно создать присутствие. Посмотрите на губы. На немного прищуренные глаза. На линию бровей. На поворот головы. Эмоция почти не выражена. А характер ощущается очень сильно. Это один из сложнейших приёмов портретиста. Если нарисовать человеку широкую улыбку — зритель сразу понимает: радость. Если слёзы — горе. Если нахмуренные брови — гнев. Но Крамской выбирает почти нейтральное выражение. И заставляет нас самим разбираться, что за ним скрывается.

Красивая или неприятная?

Попробуем задать неудобный вопрос. Она вам нравится? Не картина. Женщина. С ней хотелось бы познакомиться? Ответы будут разными. Кому-то она покажется красивой и независимой. Кому-то — холодной. Кому-то — высокомерной. Кому-то — одинокой. Кому-то — совершенно спокойной. И вот здесь мы подходим к одной из причин живучести картины. Она не сообщает нам, что думать. Мы сами достраиваем характер. Получается почти психологический тест. Рассказывая о неизвестной, зритель иногда рассказывает о себе.

Что в ней вызов?

В XIX веке женщина, которая прямо смотрит на зрителя и при этом не пытается смягчить этот взгляд улыбкой или скромным жестом, могла восприниматься довольно вызывающе. Она ничего не просит. Не оправдывается. Не демонстрирует застенчивости. Существует сама по себе. Сегодня это кажется обычным. Но для части публики 1880-х подобный образ мог выглядеть социально неоднозначно. Особенно в сочетании с дорогой модной одеждой и открытым экипажем. Вероятно, поэтому критики так охотно пытались определить не только личность женщины, но и её нравственность. Сам портрет как будто провоцировал их на это.

А что сказал Крамской?

Самое интересное: почти ничего. Он не снабдил картину разъяснением. Не сообщил зрителям: «Вы ошибаетесь, это уважаемая дама». Или: «Да, вы правы, перед вами женщина определённого круга». Он оставил название. И молчание. Для художника, который много писал и размышлял об искусстве, это молчание особенно заметно. Иногда авторское объяснение закрывает загадку. Крамской этого не сделал. И тем самым позволил картине жить собственной жизнью.

Почему Третьяков не купил её сразу?

Интересно и то, что Павел Третьяков — человек, собравший огромное количество важнейших произведений передвижников и хорошо знавший Крамского, — не приобрёл «Неизвестную» непосредственно у художника. После выставки картину купил промышленник и коллекционер Павел Харитоненко. Лишь позднее произведение оказалось в собрании Государственной Третьяковской галереи. Это тоже полезно помнить. Сегодня кажется, что великие картины всегда сразу занимали предназначенное им место в главном музее. Но история искусства устроена иначе. Картины продаются. Меняют владельцев. Переезжают. Иногда долго находятся в частных коллекциях. И лишь потом превращаются в музейные символы.

«Русская Джоконда»

Со временем вокруг «Неизвестной» возникло множество сравнений, а в популярной культуре её начали называть даже «русской Джокондой». Само появление такого сравнения понятно: как и в случае с портретом Леонардо, зрителя притягивает сочетание узнаваемого лица и неразрешённой тайны. Но картины очень разные. У Джоконды загадкой кажется прежде всего выражение лица. У Крамского — сама женщина. Кто она? Почему одна? Куда едет? На кого смотрит? О чём думает? Почему художник решил написать её именно так? Каждый вопрос рождает следующий.

Ошибка нашего времени

Сегодня существует соблазн сделать то, что мы постоянно делаем с историческими произведениями. Найти тайну. Разгадать. Закрыть вопрос. Поискать в интернете. Сравнить фотографии. Найти совпадение черт. Назвать имя. Поставить точку. Но что будет, если имя действительно найдётся? Предположим, обнаружится письмо Крамского: «Сегодня писал портрет такой-то женщины». Мы узнаем её дату рождения. Семью. Мужа. Адрес. Биографию. Картина станет понятнее исторически. Но станет ли она сильнее? Не обязательно. Возможно, исчезнет часть того, что заставляет нас смотреть. Иногда неизвестность — не недостаток знания. Она становится частью произведения.

Представим, что она заговорила

Проведём наш обычный эксперимент. Представьте, что экипаж остановился. Женщина поворачивается к вам и произносит одну фразу. Какой у неё голос? Высокий? Низкий? Спокойный? Резкий? Что она скажет? «Вы кого-то ищете?» «Почему вы так смотрите?» «Мы знакомы?» А может быть, вообще ничего. Только отвернётся. Картина почти заставляет воображение начать разговор. И именно поэтому портрет перестаёт быть неподвижным.

А теперь поменяем одежду

Представим ту же женщину в простом тёмном платье. Без меха. Без дорогой шляпы. Без муфты. Не в экипаже, а в обычной комнате. Что останется? То же лицо. Но восприятие изменится почти полностью. Возможно, никто не назвал бы её высокомерной. Никто не стал бы рассуждать о её общественном положении. Получается, что мы оцениваем не только лицо. Мы оцениваем всю сцену. Это ещё один урок картины. Человек никогда не существует для нашего взгляда отдельно от обстоятельств. Мы постоянно читаем контекст. И очень часто ошибаемся.

Зимний воздух

Теперь попробуем почувствовать температуру картины. Петербургская зима. Женщина сидит в открытом экипаже. На руках перчатки. Есть муфта. Шея закрыта. Одежда тёплая. Мы почти физически ощущаем холодный воздух. Эта деталь делает портрет неожиданно живым. Будь неизвестная изображена в мастерской, она существовала бы вне времени. А здесь есть конкретный день. Зима. Поездка. Улица. Экипаж движется. Город существует вокруг неё. Получается не просто портрет. Почти кадр из жизни.

За секунду до встречи и через секунду после

Картина словно выхватывает короткое мгновение. До этого женщина смотрела куда-то вперёд. Потом заметила нас. Повернула голову. Через секунду экипаж проедет дальше. Она снова отвернётся. И исчезнет. Наверное, поэтому портрет так хорошо пережил эпоху фотографии и кино. Он уже построен почти как мгновенный кадр. Мы встречаем человека на улице. Пересекаемся взглядами. И расходимся. В жизни такое случается постоянно. Но иногда лицо незнакомого человека почему-то остаётся в памяти надолго.

Почему мы хотим знать её имя?

Это, пожалуй, самый интересный вопрос. Мы ведь видим тысячи портретов неизвестных людей. Старинные фотографии. Случайные лица. Персонажей картин. И обычно не пытаемся выяснить их имена. Почему здесь хочется? Наверное, потому, что Крамской создал очень сильное ощущение индивидуальности. Она не выглядит выдуманной. Не кажется просто «типом женщины». Кажется, что у неё обязательно должна существовать конкретная биография. Дом. Родители. Друзья. Ошибки. Секреты. Любовь. Страхи. Письма. И поэтому отсутствие имени раздражает наше любопытство. Перед нами человек. Но дверь в его жизнь закрыта.

Где находится картина сегодня?

«Неизвестная» входит в собрание Государственной Третьяковской галереи в Москве. Она написана в 1883 году маслом на холсте; размер полотна — 75,5 на 99 сантиметров. Сегодня её считают одной из наиболее узнаваемых работ Крамского. Забавно, что художник, написавший множество портретов людей, имена которых прекрасно известны историкам, для широкой публики особенно знаменит именно изображением женщины без имени. Наверное, в этом есть какая-то художественная справедливость.

Картина о женщине или о зрителе?

Теперь отойдём на несколько шагов. Что вообще написал Крамской? Портрет красивой женщины? Да. Образ модной петербурженки? Да. Социальную провокацию? Возможно. Психологический портрет? Несомненно. Но спустя почти полтора века появляется ещё один смысл. Это картина о нашем желании судить человека. Мы видим дорогую одежду и делаем вывод. Видим взгляд и делаем вывод. Видим одиночество в экипаже и делаем вывод. Современники Крамского делали это. Мы делаем то же самое. А женщина продолжает молчать. Получается удивительно современная ситуация. Все обсуждают человека. А сам человек ничего нам о себе не сказал.

Размышление у картины

Наверное, каждому хотя бы раз встречался незнакомый человек, которого почему-то хотелось запомнить. В вагоне. В кафе. На вокзале. В соседней машине. На улице. Вы ничего о нём не знаете. Он ничего не знает о вас. Несколько секунд. Взгляд. И всё. Через минуту ваши дороги расходятся навсегда. Но иногда потом вдруг вспоминается лицо. Почему? Неизвестно. Может быть, именно такую встречу и устроил нам Крамской. Женщина проезжает по зимнему Петербургу. Мы стоим где-то у дороги. Она замечает нас. Мы замечаем её. Нам хочется спросить: — Кто вы? Она не отвечает. Мы начинаем придумывать. Богатая? Одинокая? Счастливая? Содержанка? Аристократка? Жена? Любовница?

Чья-то дочь? Чья-то мать? Нам непременно хочется поместить её в понятную коробку. Дать имя. Сословие. Характер. Биографию. Но художник не позволяет. Перед нами остаётся только человек. Без объяснения. И, возможно, именно поэтому её взгляд кажется таким спокойным. Она словно знает о нас кое-что важное. Знает, что мы будем обсуждать её одежду. Придумывать происхождение. Искать сходство с другими женщинами. Спорить о её нравственности. Пытаться разгадать тайну. А она будет всё так же сидеть в коляске. Всё так же смотреть. И ничего не объяснять. Прошло почти полтора столетия. Исчезли экипажи. Изменилась мода. Другим стал Петербург. Люди, видевшие картину на первой выставке, давно ушли.

А вопрос остался. Кто эта женщина? Может быть, правильного ответа действительно нет. А может быть, он нам уже не нужен. Потому что иногда великое искусство начинается именно там, где художник знает, что не всё следует объяснять. Иногда человеку достаточно оставить нам один взгляд. И не назвать своего имени.

Петербургская улица Крамского полна социальных намёков, а у Куинджи человеческие фигуры почти исчезают. Следующий рассказ оставляет нас перед ночной рекой, где главным действующим лицом становится свет.

Размышления у картины

Рассказ шестой

Свет, которому не поверили

Архип Куинджи. «Лунная ночь на Днепре»

В «Лунной ночи на Днепре» взгляд словно сам находит светлую дорожку на воде; от неё можно мысленно подняться к луне и снова вернуться к тёмным берегам, чтобы заметить, насколько мало красок понадобилось Куинджи для ощущения почти физического свечения.

Сначала кажется, что картина светится. Не изображает свет. Не передаёт его. А именно светится сама. В тёмном небе висит луна. Под ней медленно течёт Днепр. Серебристо-зелёная дорожка ложится на воду и будто идёт прямо к зрителю. Берега почти исчезают в темноте. Где-то можно различить белые стены хат. Где-то — очертания земли. Но всё это второстепенно. Главное здесь — свет. Он настолько необычен, что первые зрители не сразу поверили, что перед ними обычный холст, покрытый краской. Некоторые заглядывали за картину. Искали лампу. Пытались понять, откуда возникает это сияние. Никакой лампы там не было. Был художник. Архип Куинджи. И несколько красок на холсте.