Размышления у картины. Часть первая

Иногда это просто солнечная комната. Лето. Стол. Персик. Человек, которому одиннадцать лет. И впереди у него вся жизнь.

Как художник останавливает время

Здесь мы подходим к самому интересному. Живопись умеет делать то, что в жизни невозможно. Она останавливает секунду. Фотография тоже умеет это делать. Но фотография схватывает мгновение мгновенно. Художник работает иначе. Серов писал Веру много дней. Свет менялся. Настроение девочки менялось. Дни становились короче. Август двигался к осени. Каждый новый сеанс отличался от предыдущего. И всё это художнику пришлось собрать в одно изображение. Поэтому перед нами не фотографическая секунда. Перед нами словно воспоминание о целом лете, превращённое в одно мгновение. Наверное, именно поэтому картина вызывает странное чувство узнавания. Мы ведь тоже вспоминаем детство примерно так.

Не календарём. Не точными датами. А отдельными кадрами. Вот окно. Вот стол на даче. Вот солнечное пятно на полу. Вот чашка. Вот запах яблок. Вот чей-то голос из другой комнаты. Всё остальное исчезло. А это осталось.

Попробуйте убрать девочку

Проведём тот же эксперимент, что и с «Бурлаками». Посмотрим на картину иначе. Мысленно уберём Веру. Что останется? Прекрасная старая комната. Стол. Персики. Солнечный свет. Предметы. Абрамцевское лето. Но чего-то будет мучительно не хватать. Теперь вернём девочку. И сразу всё соединяется. Комната оказывается нужна потому, что здесь живёт она. Персики нужны потому, что она может взять один из них. Свет нужен потому, что касается её лица. Стол нужен потому, что её руки лежат на нём. Весь мир картины собран вокруг человека. Но этот человек не подавляет пространство. Он живёт в нём.

А теперь уберите персики

Мысленно уберём персики. Вера остаётся. Комната остаётся. Свет остаётся. И всё-таки что-то снова меняется. Картина становится серьёзнее. Почти взрослее. Исчезает маленькая деталь, которая связывает происходящее с летом, садом, вкусом, запахом, обычной жизнью. Вот почему в настоящей живописи иногда нельзя разделить предметы на «главные» и «ненужные». Маленький персик может рассказать о времени больше, чем большой исторический костюм.

Почему картина пережила своё время?

Можно назвать несколько причин. Это великолепно написанный портрет. Это важное произведение в истории русской живописи. Это один из шагов к новому пониманию света и цвета. Это свидетельство жизни Абрамцевского круга. Всё верно. Но для обычного зрителя, наверное, существует ещё одна причина. Мы узнаём в Вере кого-то знакомого. Не конкретного человека. Само состояние. Возраст, когда невозможно долго усидеть на месте. Когда летний день кажется бесконечным. Когда взрослые заняты какими-то сложными разговорами, а тебе гораздо важнее, что происходит в саду. Когда персик — просто персик. Когда никто ещё не знает, каким человеком ты станешь. И ты сам тоже не знаешь.

Размышление у картины

Наверное, одна из самых удивительных вещей в искусстве заключается в том, что художник иногда сохраняет совсем не то, что собирался сохранить. Серов хотел написать Веру Мамонтову. И написал. Но вместе с ней сохранил комнату. Солнечный свет. Персики. Лето. Абрамцево. Ощущение детства. И даже нетерпение человека, которому хочется скорее встать из-за стола. Мы знаем, что Вера выросла. Знаем, что изменился дом. Что ушли люди, сидевшие когда-то за этим столом. Что давно закончился август 1887 года. Но достаточно посмотреть на картину — и август снова начинается. Девочка снова сидит перед нами. Персики снова лежат на скатерти. За окном снова светло.

И кажется, будто ещё ничего не произошло. Никто не состарился. Никто не уехал. Никто не умер. Есть только этот день. Эта комната. И девочка, которой одиннадцать лет. Наверное, поэтому мы так любим старые фотографии. Наверное, поэтому люди пишут воспоминания. Наверное, поэтому существуют картины. Мы не умеем остановить время. Но иногда умеем сохранить ощущение того, каким оно было. Валентину Серову это удалось. И потому, стоя сегодня перед «Девочкой с персиками», мы смотрим не только на Веру Мамонтову. Мы смотрим на одно короткое человеческое лето. Которое почему-то не закончилось.

После залитой солнцем комнаты особенно заметной становится другая разновидность света — прохладная, ранневесенняя, ещё почти зимняя. Из домашнего тепла мы выходим к старым берёзам Саврасова, где перемена времени года едва только начинается.

Размышления у картины

Рассказ третий

Когда весна ещё не видна

Алексей Саврасов. «Грачи прилетели»

Перед «Грачами» взгляд удобно отпустить сначала к верхушкам старых берёз, где чернеют гнёзда и движутся птицы, а потом вернуть вниз, к рыхлому снегу, воде и дальней церкви: весна обнаруживается не одним знаком, а множеством едва заметных перемен.

На первый взгляд здесь почти ничего не происходит. Несколько старых берёз. Серый снег. Низкие деревенские дома. Церковь с колокольней. Поля, уходящие к горизонту. Небо, в котором нет ни праздничной синевы, ни красивого заката. И чёрные птицы. Они сидят на ветках, летают над деревьями, устраиваются возле гнёзд. Вот, собственно, и всё. Нет героя. Нет события. Нет драматического жеста. Никто никуда не скачет. Никто не сражается. Никто не плачет. Даже солнца почти нет. И всё же перед нами одна из самых знаменитых картин русской живописи. Почему? Что увидел Алексей Саврасов в этом ничем, казалось бы, не примечательном месте? И почему уже больше полутора столетий люди смотрят на старые берёзы и чёрных грачей и почти безошибочно чувствуют: пришла весна?

Весна, которую обычно не рисуют

Если попросить ребёнка нарисовать весну, скорее всего, появятся солнце, голубое небо, молодая трава, первые цветы, ручьи. Может быть, прилетевшие птицы. Но обязательно будет что-нибудь яркое и радостное. У Саврасова всё иначе. Снег ещё лежит. Деревья совершенно голые. Земля местами тёмная и мокрая. Небо прохладное, белёсое. Дома выглядят небогато. Даже птицы чёрные. Если судить только по цветам, картина должна была бы казаться печальной. Но она не кажется. В ней происходит что-то очень важное. Весна ещё почти нигде не видна. Но она уже началась. И, пожалуй, именно это мгновение заинтересовало художника больше всего. Не весна, которая наступила.

А весна, которая вот-вот наступит.

Художник, который учил смотреть на обычное

Алексею Кондратьевичу Саврасову в 1871 году был сорок один год. Он уже давно не был начинающим живописцем. Саврасов преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и был известен как мастер пейзажа. Позднее среди его учеников окажется Исаак Левитан — ещё один художник, который научит русскую живопись говорить о природе почти человеческим голосом. Саврасов любил природу средней полосы. Но не обязательно ту, которую легко назвать красивой. Его интересовали обычные дороги. Сельские окраины. Реки. Деревья. Старые церкви. Весенний снег. Серое небо. То, мимо чего человек способен пройти и даже не остановиться. В этом и заключалась особенность его взгляда.

Чтобы написать красивую гору, иногда достаточно увидеть красивую гору. Гораздо труднее увидеть картину там, где другой человек скажет: — Да здесь же ничего нет.

Трудная зима

Период, предшествовавший появлению «Грачей», был для Саврасова непростым. В конце 1870 года у художника возникли проблемы в училище, где он преподавал. Его упрекали в недостаточном количестве учеников и лишили казённой квартиры. Саврасов взял отпуск и вместе с семьёй уехал в Ярославль. Там произошло несчастье. Заболела его жена. Умерла новорождённая дочь. Для художника это стало тяжёлым ударом. Очень легко было бы теперь посмотреть на «Грачей прилетели» и сказать: «Вот почему картина такая печальная». Но это было бы слишком просто. Живопись редко переводится непосредственно из биографии. Человек переживает горе — и не обязательно пишет мрачную картину.

Иногда происходит наоборот. После тяжёлого времени особенно остро начинаешь замечать признаки того, что жизнь всё-таки продолжается. Может быть, поэтому весна Саврасова и получилась такой тихой. Она не обещает счастья. Она просто приходит.

Поиски пейзажа

Весной 1871 года Саврасов отправился по Костромской губернии в поисках натуры. Он оказался в селе Молвитино — современном Сусанино. Село было совершенно обычным. Деревянные дома. Церковь. Берёзы. Поля. И именно здесь художник сделал этюды, из которых позднее выросла знаменитая картина. Само полотно Саврасов завершал уже в Москве. Вот здесь стоит задуматься. Сколько людей видели то же самое? Наверняка тысячи. Жители села проходили мимо этих берёз каждый день. Кто-то нёс воду. Кто-то ехал по дороге. Кто-то возвращался домой. Кто-то ругал грязь. Кто-то смотрел на небо и думал, когда окончательно растает снег. Но Саврасов остановился. Потому что увидел картину.

Старые берёзы

Первое, что притягивает взгляд, — берёзы. Но какие это берёзы? Совсем не такие, какие обычно появляются на открытках. Не стройные белоствольные красавицы летнего леса. Стволы кривоватые. Ветки тонкие, беспокойные. Кроны ещё пусты. Некоторые деревья выглядят почти неуклюже. Саврасов не пытается их улучшить. Он не выпрямляет стволы. Не делает деревья красивее ради картины. Это очень важно. Художник словно говорит: природе не обязательно быть идеальной, чтобы быть прекрасной. Старая кривая берёза тоже достойна того, чтобы на неё смотреть.

И вдруг — птицы

А теперь представим эту же картину без грачей. Берёзы. Снег. Церковь. Деревня. Получился бы хороший зимний или ранневесенний пейзаж. Но произошло бы нечто удивительное: исчезло бы время. Мы перестали бы понимать, что именно сейчас происходит. Грачи всё меняют. Они прилетели. Значит, зима заканчивается. Птицы заняты делом. Они кружат около деревьев. Возвращаются к старым гнёздам. Устраиваются на ветках. Что-то начинается. И вдруг неподвижный пейзаж оживает. Название картины поэтому совершенно точно: не «Весна». Не «Молвитино». Не «Деревня». Не «Берёзы». «Грачи прилетели». То есть случилось событие. Очень маленькое событие. Но для природы — огромное.

Можно ли услышать картину?

Попробуем не только смотреть. Попробуем услышать. Что здесь звучит? Наверное, крики грачей. Ветер в голых ветках. Капли воды. Где-то оседает снег. Возможно, звенит вода в проталинах. Может быть, доносится колокольный звон. А может быть, наоборот, всё довольно тихо. Такие картины интересны тем, что зритель сам начинает достраивать мир за пределами холста. Мы видим только мгновение. Но мозг продолжает его. Представляет воздух. Температуру. Запах мокрого снега. Звуки. И живопись становится почти физическим ощущением.

Снег уже не зимний

Обратите внимание на снег. Зимой снег часто выглядит плотным. Холодным. Голубоватым. Здесь он другой. Сероватый. Рыхлый. Местами потемневший. Появились проталины. Стоит вода. Снег словно теряет силу. Это очень точное наблюдение. Весна начинается не с листьев. Она начинается с того, что снег перестаёт быть зимним. Вчера он был частью морозного мира. Сегодня уже превращается в воду. Саврасов поймал именно этот переход.

Церковь

За берёзами возвышается небольшая церковь. Это реальный храм, который художник видел в Молвитине. Исследователи связывают изображённую постройку с местной церковью XVII века; Саврасов даже передал следы времени на её стенах, не превращая храм в идеальную архитектурную декорацию. Зачем она нужна картине? Просто потому, что стояла там? Отчасти. Но в композиции церковь делает гораздо больше. Её вертикаль повторяет движение деревьев вверх. Колокольня словно соединяет землю с небом. Берёзы растут. Башня поднимается. Птицы летят. Всё в картине движется вверх, хотя сама земля ещё покрыта снегом. Можно увидеть в этом религиозный смысл. Можно — символ возрождения.

Но совсем не обязательно искать скрытый шифр. Достаточно почувствовать, что старая церковь живёт в этом пейзаже так же естественно, как деревья и дома. Это часть места.

А где люди?

На картине почти нет людей. Это интересно. Есть деревня. Есть дома. Значит, люди здесь живут. Наверное, кто-то сейчас находится внутри изб. Кто-то работает. Кто-то смотрит в окно. Кто-то замечает тех же грачей. Но Саврасов не выводит людей на первый план. Ему достаточно следов человеческого присутствия. Домов. Церкви. Огороженных участков. Дороги. Получается необычная вещь. Картина о человеке, хотя человека почти нет. Потому что перед нами природа не дикая и далёкая. Это природа, среди которой живут люди.

Почему небо занимает так много места?

Теперь посмотрим вверх. Небо занимает значительную часть полотна. Оно не эффектное. Не грозовое. Не закатное. Но в нём удивительно много воздуха. Облака расходятся. Где-то появляется свет. Сероватые, голубые, белёсые оттенки переходят друг в друга. Саврасов говорил о значении воздуха в пейзаже: без него картина природы теряет жизнь. В «Грачах» это ощущается особенно сильно. Если нижняя часть картины ещё принадлежит зиме, то в небе уже происходит весна. Там больше движения. Больше света. Больше пространства. Возможно, поэтому картина воспринимается не как унылая, а как обнадёживающая.

Первая выставка передвижников

В том же 1871 году «Грачи прилетели» появились на первой выставке Товарищества передвижных художественных выставок. Это событие было важным для русской культуры. Художники стремились сделать искусство доступнее и показывать картины не только в столицах, но и в других городах. Передвижники хотели говорить с современным зрителем на понятном ему языке. Писать современную жизнь. Современного человека. Русскую природу. Картина Саврасова прекрасно соответствовала этому новому взгляду. Здесь не Италия. Не античные руины. Не величественные Альпы. Обычная русская деревня. Но художник обнаруживает в ней поэзию. Картина стала заметным событием, а Иван Крамской позднее особенно выделял её среди пейзажей Саврасова, говоря о присутствующей в ней «душе».

Одно короткое слово. Но, пожалуй, очень точное.

Что такое лирический пейзаж?

Здесь нам пригодится один искусствоведческий термин. Но он совсем не сложный. Лирический пейзаж. Что это значит? Представим два способа написать природу. Первый: художник говорит: — Вот дерево. Вот река. Вот дом. Я хочу как можно точнее показать, как они выглядят. Второй: — Я хочу показать не только дерево, реку и дом, но и то чувство, которое возникает у человека, когда он на них смотрит. Вот второй путь и приводит нас к лирическому пейзажу. Природа начинает передавать настроение. Но художник не пишет на холсте: «Мне грустно». Или: «Я рад весне». Вместо этого он пишет небо. Снег. Деревья. Птиц. А чувство появляется у зрителя само. Это гораздо сложнее.

Как написать ожидание?

Попробуем назвать настроение картины одним словом. Радость? Не совсем. Грусть? Тоже нет. Спокойствие? Есть. Надежда? Возможно. Мне кажется, точнее всего здесь слово: ожидание. Всё ещё почти по-зимнему. Но уже понятно: зима проиграла. Пусть завтра выпадет снег. Пусть ночью снова подморозит. Это ничего не изменит. Грачи уже прилетели. Процесс начался. Весна может опоздать на несколько дней. Но отменить её уже нельзя.

Картина, которую купил Третьяков

Павел Михайлович Третьяков заметил работу Саврасова ещё до её первого публичного показа и приобрёл её для своего собрания. Именно поэтому оригинал знаменитого полотна впоследствии оказался в Государственной Третьяковской галерее. Интерес к картине был настолько велик, что императрица Мария Александровна, желавшая приобрести произведение, получила уже авторское повторение. Саврасов позднее возвращался к этому сюжету неоднократно. Но именно версия 1871 года стала той самой картиной, которую теперь знают почти все. Сегодня она находится в Москве, в Государственной Третьяковской галерее.

Почему именно эта картина?

Можно задать почти обидный вопрос. Разве до Саврасова никто не рисовал весну? Конечно, рисовали. Разве никто не изображал птиц? Изображали. Берёзы? Сотни раз. Снег? Разумеется. Что же тогда сделал Саврасов? Он нашёл точное сочетание совершенно обычных вещей. Берёзы сами по себе не создают картину. Грачи сами по себе тоже. Церковь — тоже. Снег — тоже. Но вместе они начинают рассказывать историю. Историю, в которой ничего не произошло. И одновременно произошло всё. Сменилось время года.

Попробуйте представить один день раньше

А теперь проведём наш обычный эксперимент. Представим это место вчера. Птиц нет. Гнёзда пусты. Снег тот же. Берёзы те же. Церковь та же. Небо примерно такое же. Вроде бы почти ничего не изменилось. А теперь наступает сегодняшний день. Прилетают грачи. И весь пейзаж получает новое значение. Иногда природе достаточно одной детали, чтобы изменить всё. Так же бывает и в человеческой жизни. Дом остаётся тем же. Улица та же. За окном те же деревья. Но приходит письмо. Раздаётся звонок. Возвращается человек. Произносится одна фраза. И тот же самый мир становится другим. Возможно, поэтому мы так хорошо чувствуем эту картину.

Где находится красота?

Есть ещё один вопрос. Красиво ли место, которое написал Саврасов? Не будем отвечать слишком быстро. Если бы нам предложили выбрать место для открытки, вероятно, мы нашли бы что-нибудь эффектнее. Горы. Море. Закат. Цветущий сад. А здесь — мокрый снег, кривые деревья и небогатая деревня. Но после Саврасова это место становится красивым. Получается странная вещь: художник не просто находит красоту. Иногда он учит нас её замечать. После «Грачей» человек может выйти ранней весной на обычную улицу и вдруг увидеть: как изменился цвет снега, как раскрывается небо, как блестит вода, как птица несёт веточку в гнездо. Картина продолжает работать уже за пределами музея.

Вот, пожалуй, один из главных признаков большого искусства. После него мы смотрим на настоящий мир немного иначе.

Весна без цветов

Почему Саврасову не понадобились подснежники? Потому что тогда всё стало бы слишком понятно. Цветок говорит: — Весна. Зелёная трава говорит: — Весна. Яркое солнце говорит: — Весна. А Саврасову интересно поймать время, когда природа ещё ничего не сказала вслух. Она только собирается. Есть в человеческой жизни похожие минуты. Мы ещё не знаем, что что-то изменилось. Но уже чувствуем. В голосе. Во взгляде. В воздухе. В тишине. Так и здесь. Весны почти нет. Но мы её чувствуем.

Что случилось с Саврасовым потом?

Судьба художника сложилась тяжело. В последующие годы в его жизни становилось всё больше семейных и материальных трудностей. Проблемы с алкоголем постепенно разрушали его карьеру и отношения с окружающими. Он лишился постоянной преподавательской должности. Последние годы жизни оказались особенно бедными и трудными. Саврасов умер в Москве в 1897 году. Зная это, очень хочется превратить его знаменитую картину в историю о надежде самого художника. Но, наверное, не стоит. Перед нами всё-таки не предсказание его судьбы. Когда Саврасов писал «Грачей», он был зрелым мастером, преподавателем, человеком, продолжавшим активно работать. Картина должна оставаться самой собой.

Мы можем знать биографию автора. Но не обязаны превращать каждую ветку на полотне в символ его будущего.

Пейзаж без объяснений

Представьте теперь ребёнка двенадцати лет, который впервые стоит перед «Грачами прилетели». Он может не знать, кто такие передвижники. Не знать биографии Саврасова. Не знать, где находится Молвитино. Не знать, что такое лирический пейзаж. Но если он когда-нибудь видел раннюю весну, картина ему понятна. Вот её удивительное качество. Для понимания большого искусства знания помогают. Но иногда они не являются входным билетом. Можно сначала почувствовать. А потом узнать. И, возможно, именно в таком порядке лучше всего знакомиться с живописью.

Размышление у картины

Есть весна календарная. Первое марта. Есть весна астрономическая. Есть весна метеорологическая. Но существует ещё одна. Та, дату которой невозможно определить. Утром выходишь из дома. Снег ещё лежит. Холодно. Деревья голые. И вдруг почему-то понимаешь: всё. Зима закончилась. Может быть, изменился воздух. Может быть, иначе светит солнце. Может быть, появилась вода возле дороги. А может быть, прилетела птица. Ничего большого не произошло. Но назад уже не будет. Наверное, именно такой момент увидел Саврасов. Он не стал ждать зелёной травы. Не стал ждать цветов. Не стал ждать голубого апрельского неба. Он понял, что весна начинается раньше. Она начинается тогда, когда природа впервые подаёт почти незаметный знак.

И нужно только суметь его увидеть. Когда-то один человек остановился возле старых берёз в небольшой русской деревне. Другие люди проходили мимо. А он посмотрел внимательнее. Увидел мокрый снег. Увидел небо. Увидел церковь. Увидел птиц, вернувшихся к своим гнёздам. И написал картину. Прошло больше полутора столетий. Село изменилось. Люди, жившие тогда, давно ушли. Саврасова давно нет. Но каждую весну грачи всё так же возвращаются. И всякий раз, когда мы смотрим на его картину, кажется, будто они только что прилетели. Наверное, в этом и заключается один из секретов живописи. Художник не может остановить время. Но иногда он способен сохранить тот самый миг, когда время начинает меняться.

Весна Саврасова приходит почти бесшумно, но следующий пейзаж сразу меняет масштаб: вместо тающего снега — океан, вместо грачиных криков — воображаемый грохот воды. Так тихое ожидание сменяется борьбой человека со стихией.

Размышления у картины

Рассказ четвёртый

Волна, после которой должно быть утро

Иван Айвазовский. «Девятый вал»

Если изображение можно увеличить, взгляд естественно скользит от маленькой группы людей на обломках к гребню волны и затем к светлеющему горизонту; именно это движение помогает почувствовать, как страх и надежда существуют в картине одновременно.

Сначала мы видим море. Огромное. Почти невозможного цвета. Зелёное, золотое, розовое, оранжевое — словно солнце каким-то чудом проникло внутрь волн и теперь они светятся из глубины. Потом замечаем людей. И только тогда становится страшно. Их несколько. Они цепляются за обломки мачты погибшего корабля. Самого корабля уже нет. Где-то в ночной буре его разбили волны. Не осталось ни палубы, ни кают, ни парусов. Только несколько человек среди огромного моря. А впереди поднимается новая волна. Она выше остальных. Тяжелее. Страшнее. Ещё несколько секунд — и она накроет людей. Так что же перед нами? Картина о гибели? Или картина о спасении? Почему страшное море у Айвазовского такое красивое?

Почему художник наполняет сцену кораблекрушения золотым светом? И почему произведение, изображающее людей на границе жизни и смерти, совсем не оставляет ощущения безнадёжности? Чтобы понять это, нужно сначала познакомиться с человеком, который море не просто любил. Он его знал.

Мальчик из Феодосии

Иван Константинович Айвазовский родился в 1817 году в Феодосии. Сегодня трудно представить его отдельно от моря. Но когда маленький Ованес Айвазян — таково его армянское имя — бегал по улицам родного города, никто ещё не мог знать, что однажды он станет одним из самых знаменитых маринистов XIX века. Маринист — художник, главной темой которого является море. Корабли. Берега. Штормы. Закаты. Пристани. Морские сражения. Но море Айвазовского — это гораздо больше, чем просто вода. Иногда оно спокойно. Иногда празднично. Иногда тревожно. Иногда почти уничтожает человека. Художник словно всю жизнь разговаривал с одной и той же стихией, но каждый раз находил в ней новое настроение.

Он учился в Императорской Академии художеств в Петербурге, путешествовал по Европе, работал в Италии, бывал во Франции, Голландии, Испании, участвовал в морских походах. К тому времени, когда появился «Девятый вал», Айвазовскому было всего тридцать три года. Но он уже пользовался международной известностью. Русский музей называет эту картину вершиной первого, романтического периода его творчества. Молодой художник уже прекрасно знал, как писать море. Но «Девятый вал» стал чем-то большим, чем ещё один морской пейзаж.

Когда море перестаёт быть красивым

В 1844 году Айвазовский сам оказался во время сильной бури в Бискайском заливе. Судно серьёзно пострадало. Шторм был настолько опасным, что в газетах даже появилось ошибочное известие о гибели художника. Можно представить, что чувствует человек на корабле во время настоящего шторма. На берегу буря бывает красивой. Можно стоять в безопасности и смотреть, как волны разбиваются о камни. На картине шторм тоже прекрасен. Но на палубе всё иначе. Там море не пейзаж. Оно становится силой, которая швыряет огромный корабль как игрушку. Палуба уходит из-под ног. Ветер не просто шумит — он мешает дышать. Вода обрушивается сверху. Человек перестаёт чувствовать себя хозяином мира.