Всё успела. Осталось пожить

И вздохнула.

Глава 8. Пять желаний и одно молчание

— Одно желание, — сказала Соня. — Только для себя. Не для детей, не для внуков и не «чтобы все были здоровы».

Женщины переглянулись.

— А если для детей, но немножко и для себя? — спросила Ольга.

— Нельзя, — сказала Соня.

— А если для внука, но он просил?

— Ольга.

— Поняла, — сказала Ольга и перевернула телефон экраном вниз. Телефон тут же зажужжал. Ольга сделала вид, что это не её телефон.

Была середина декабря. Библиотекарша к Новому году повесила на портрет Толстого мишуру, и Толстой смотрел теперь строго, но празднично. За три встречи женщины успели обзавестись привычками. Нина садилась лицом к двери. Инга — лицом к свету. Елена протирала стул. Лариса приносила пирожки и каждый раз извинялась, что мало. Мало не было ни разу.

Марина свою речь так и не произнесла. Карточки лежали у неё в сумке. Выбросить их она не могла: на них ушла неделя репетиций и всё терпение Толика.

— И ещё, — сказала Соня. — Я хочу сделать страницу клуба. Можно я сниму это на телефон? Кто не хочет, не снимаю.

Она поставила телефон на маленький штатив с ногами, как у паука.

— Снимай, — сказала Нина. — Мне скрывать нечего.

— Только руки, — сказала Елена. — Лицо не надо. В целом.

— А меня с какой стороны лучше? — забеспокоилась Лариса. — У меня с этой стороны щека больше.

— Снимайте, — сказала Инга, поправляя брошь-стрекозу. — Я как раз в лучшем платье.

Платье было тёмно-синее, с белым воротничком. На прошлой встрече Инга тоже была в лучшем платье. Только в другом. Марина начинала подозревать, что лучших платьев у Инги больше, чем у неё деловых костюмов.

* * *

Первой начала Лариса. Её никто не просил: просто молчать было неудобно, а неудобство Лариса переносила хуже всего на свете.

— Ну, я уже Марине Викторовне говорила. Глупость, конечно. Дом. Маленький, гостевой. Комнат на пять. Чтоб люди приезжали, а утром на кухне блинами пахло. Мы с мужем когда-то даже… ну, неважно. Вот. Простите.

— За что? — спросила Нина.

— Что я про себя так долго.

Ольга сказала, что хочет путешествовать с мужем. Не на неделю, а на месяц.

— Виктор у меня географ, бывший. У нас дома карты везде, даже в туалете. Сидишь и смотришь на Байкал. Вот как Тёма в школу пойдёт, так и поедем. Или как Катя на новой работе устроится. Или летом. Летом можно.

Телефон под её рукой зажужжал снова. Ольга перевернула его, посмотрела, перевернула обратно.

— Реклама, — сказала она. — Летом можно.

Нина не стала вставать и поправлять волосы.

— Море, — сказала она. — Не отдыхать. Жить. Весной продам квартиру и уеду.

Лариса ахнула. Ольга сказала: «Как это продашь?» Елена перестала писать.

— Как все продают. Через риелтора.

— Одна? — спросила Лариса. — Как же ты там одна?

— Как здесь, — сказала Нина. — Здесь я тоже одна. Только без моря.

Елена сначала сказала, что у неё желаний нет. Потом сказала, что есть одно, но небольшое. Потом открыла блокнот и закрыла.

— Гончарный круг. Я видела ролик: женщина делает чашку, глина крутится, и чашка просто получается. Я его посмотрела… много раз. Потом проверила по истории. Сорок два.

— Это желание, — сказала Соня.

— Это уже диагноз, — сказала Ольга тоном участковой медсестры, и все засмеялись, и Елена тоже.

Все посмотрели на Ингу. Инга выдержала паузу. Хорошую, секунды на четыре. В театре за такую паузу актёрам давали звания.

— Я долго думала, — сказала она прямо в Сонин телефон. — Хочу ли я на Мальдивы. Нет. Хочу ли похудеть. Поздно, и потом, для кого. Хочу ли чаще видеть внуков. Хочу, но внуки против. Я перебрала всё и поняла: мне шестьдесят три года, и я ничего не хочу. Даже селёдку под шубой, а раньше я за неё могла человека отодвинуть. — Она улыбнулась. — Поэтому я хочу снова чего-нибудь хотеть. Хоть селёдку. Но чтобы очень.

Лариса засмеялась первой, потом все.

Марина тоже засмеялась. И только потом сообразила: Инга о себе почти ничего не сказала. Красиво, смешно и так, что больше не спросишь.

Соня выключила камеру.

— Марина Викторовна?

* * *

Марина, конечно, готовилась. Соня прислала план встречи ещё в пятницу, и в понедельник по дороге на завод Марина составила список.

Первый пункт — выспаться. Вычеркнула: она и так просыпалась в пять сорок без будильника, и организм этим гордился.

Второй — отпуск. Вычеркнула: отпуск был в августе, четыре дня на Алтае, из них два на телефоне с заводом.

Третий — похудеть. Вычеркнула с раздражением. Весила она столько же, сколько в сорок, и это был единственный показатель в её жизни, от которого не требовали роста.

Над четвёртым пунктом Марина просидела до самой Тверской. Строчка осталась пустой. Тогда она решила сказать правду.

— Я хочу, — сказала Марина, — чтобы в следующем году компания вышла на рынок Казахстана. Мы к этому идём три года. И запустить линию готовых обедов для офисов. Если получится, это двадцать процентов роста.

Стало так тихо, что было слышно, как тикают Нинины часы, спешащие на пять минут.

Лариса посмотрела на Марину так, как смотрела в кулинарии, когда Марина сказала «компетенция». Ольга перевернула телефон, хотя он не звонил. Инга подняла бровь ровно на миллиметр. Елена что-то записала и тут же зачеркнула.

— Это не желание, — сказала Нина. — Это квартальный отчёт.

Никто не засмеялся. Лучше бы засмеялись.

— Это для меня важно.

— Верю, — сказала Нина. — Но ты сказала, чего хочет компания. А ты чего хочешь?

На «ты» Нина перешла без спросу, как переходят в очереди, когда вместе ругают кассира. Марина возражать не стала.

— Так это тоже хорошо, — поспешно сказала Лариса. — Казахстан. Там, говорят, яблоки.

— Прелестно, — сказала Инга. — А для себя?

— Это и есть для себя, — сказала Марина.

Никто не засмеялся и не спорил. Лучше бы спорили.

— Спасибо всем, — сказала Соня. — Давайте чай.

Лариса схватилась за термос и начала разливать чай.

* * *

Пока все одевались, Елена подошла к Сониному столу. Соня складывала штатив. Рядом лежала ручка с кнопкой.

Елена достала из сумки две старые деревянные спицы и клубок серой шерсти и положила перед Соней.

— Это что? — спросила Соня.

— Спицы. Вы за встречу щёлкнули ручкой сто сорок три раза. Я считала. Займите руки. Лучше будете слышать.

Соня посмотрела на спицы, на ручку, на Елену.

— Я не умею вязать.

— Это просто счёт. Двадцать петель, лицевая, изнаночная. Считать умеете?

— Умею.

— Значит, умеете вязать. Просто ещё не знаете.

Соня спрятала клубок в рюкзак очень бережно. Уши у неё порозовели.

Сто сорок три щелчка. Марина не заметила ни одного.

У гардероба её догнала Лариса и сунула в руку тёплый свёрток.

— Пирожок. С яйцом. Вы опять ничего не съели. Водителю отдадите.

За семь лет Галина Петровна говорила Марине то же самое почти теми же словами. Эти две женщины никогда не встречались. Видимо, у Толика была какая-то особая репутация.

* * *

Дома Марина разогрела ужин. На контейнере была записка Галины Петровны: «3 минуты. Не 5!» Три минуты Марина выдержала.

Потом села на высокий неудобный стул посреди огромной кухни, открыла телефон, чтобы проверить почту, и почему-то открыла не почту.

Приложение РЖД жило у неё в папке «Разное», между прогнозом погоды в Алматы и калькулятором валют. Его когда-то поставила помощница, чтобы купить билеты делегации. Сама Марина не открывала его ни разу.

«Москва — Казань». Двенадцать часов. В Казань Марина летала раз сорок, и все сорок раз считала до девяноста после взлёта.

«Москва — Ярославль». Меньше четырёх часов. В Ярославле она была однажды, на совещании, и из окна машины запомнила Волгу и пробку. Пробку запомнила лучше.

«Москва — Владивосток». Почти семь суток.

Семь суток в одном вагоне. Семь суток, в которые от неё ничего не зависит: главное уже решено — ты едешь.

Марина выбрала вагон. Потом место: нижнее, у окна, по ходу поезда. Зелёная кнопка «Оформить» светилась так приветливо, будто давно её ждала.

Полчаса Марина листала поезда, на которые ни разу в жизни не покупала билет. Палец висел над кнопкой. Держаться было не за что.

Потом она закрыла приложение. Ничего не купив.

Глава 9. Клуб становится успешным

— Марина Викторовна, это же вы? — спросила Галина Петровна и протянула ей свой телефон.

За семь лет Галина Петровна показывала Марине свой телефон один раз, когда родилась внучка. Поэтому Марина остановилась в прихожей прямо в пальто.

На экране была Инга. Тёмно-синее платье, брошь-стрекоза, Толстой в мишуре.

«Мне шестьдесят три года, и я ничего не хочу, — говорила Инга. — Даже селёдку под шубой, а раньше я за неё могла человека отодвинуть».

— Сестра из Тамбова переслала, — сказала Галина Петровна. — Говорит, посмотри, какая женщина. Я смотрю, а сзади вы сидите. Вон плечо ваше. Я ваше плечо где хочешь узнаю.

Марина посмотрела. В углу кадра действительно было её плечо и рука, которая выравнивала на столе чашку «Лучшему бухгалтеру».

Под роликом стояло число просмотров. Марина перечитала его дважды.

Сорок одна тысяча.

— Вчера двенадцать было, — сказала Галина Петровна. — Сестра говорит, у них полгорода смотрело. Тамбов же.

Соня взяла трубку на втором гудке.

— Я знаю, — сказала она раньше, чем Марина успела спросить. — Выложила в понедельник. Всем пятерым показала, все разрешили. Вы сказали: «Делайте что хотите, только без меня». Я сделала без вас. Там только плечо.

К вечеру просмотров было триста тысяч. Через три дня — миллион.

Вечером пришло голосовое от Лизы, шёпотом: «Бабушка, у тебя плечо в интернете. Все в классе видели. Я сказала, что это твоё. Мне не поверили. Всё, пока».

Толик в машине долго молчал, а потом спросил, нельзя ли у той женщины, которая про селёдку, взять автограф. Для жены. Жена у Толика, как выяснилось, тоже давно ничего не хотела, а после ролика захотела в Кисловодск, и Толик теперь не знал, радоваться или беспокоиться.

В обед к Марине зашёл начальник отдела маркетинга.

— Марина Викторовна, у нашего новогоднего ролика с Марусей за месяц двести тысяч. Восемь миллионов бюджет. Съёмочная группа. Снег искусственный. А тут телефон на штативе и библиотека.

— И мишура, — сказала Марина.

— И мишура, — горько согласился начальник отдела маркетинга.

Про клуб написали городские сайты, потом один федеральный — с заголовком «Пенсионерка покорила интернет желанием хотеть».

На почту фонда посыпались заявки из Воронежа, Омска, Краснодара, Хабаровска. Женщины писали длинно, с фотографиями внуков и дач. «Мне 71. Я не хочу хотеть, я уже хочу. Только не знаю, куда это деть».

А под роликом люди писали одно и то же. Кто-то первым сократил Ингину фразу, и дальше покатилось: «хочу хотеть», «тоже хочу хотеть», «девочки, мы все хотим хотеть». К концу января эти два слова стояли в каждом втором комментарии.

Соня собрала вторую группу, по субботам, и отвечала на письма лично, каждой. До семи. После семи письма ждали до утра, и, как ни странно, никто от этого не умер.

* * *

На февральскую встречу Инга пришла в новом платье и первым делом объявила:

— Только не надо мне ничего пересказывать. Я не читаю комментарии. Это вульгарно.

— Никто и не собирался, — сказала Нина.

— Вот и прекрасно. — Инга села. — Хотя одна дама из Омска пишет, что я похожа на Гурченко в лучшие годы. Мне соседка сказала.

— Эта из Омска ещё пишет, что платье у вас, как у её учительницы литературы, — сказала Ольга.

— Не литературы, а музыки, — поправила Инга. И поняла, что попалась.

Лариса засмеялась так, что пришлось ставить чашку.

Инга держала подбородок гордо секунд десять. Потом сдалась.

— Ну хорошо. Читаю. По ночам, в очках. Валерий думает, что я смотрю прогноз погоды. Он теперь уверен, что я очень интересуюсь погодой в Омске.

Марина не понимала: Инга почти ничего не сказала о себе, а миллион человек увидели в ней себя.

* * *

Вопрос о названии подняла Ольга.

— Девочки, а мы как называемся-то? Соседка спрашивает: ты в какой клуб ходишь? А я говорю: ну, в этот. Где Инга.

— Рабочее название «Новая глава», — сказала Марина и достала планшет.

Логотип отдел упаковки переделывал трижды. Женщина у окна больше не была похожа на бабушку Марусю. Теперь она была похожа на Марусину младшую сестру.

— «Новая глава», — медленно произнесла Инга. — Звучит как пьеса к юбилею областного театра. В буфете бутерброды с сыром, в зале завуч с классом.

— А все в комментариях пишут «хочу хотеть», — сказала Ольга. — Может, так и назваться? Люди-то уже так зовут.

— «Хочу хотеть» — это не название, — сказала Марина. — Это тавтология.

— Это не тавтология, — сказала Нина. — Это правда.

— Давайте проголосуем, — сказала Елена. — Это быстрее всего.

Марина хотела объяснить, что название — вопрос позиционирования, а не голосования. Посмотрела на Соню.

Соня вязала серый шарф, кривой, в дырках и местами внезапно шире. И молчала. Марина тоже промолчала.

— Кто за «Новую главу»?

Марина подняла руку. Больше рук не поднялось.

— Кто за «Хочу хотеть»?

Пять рук. Лариса подняла свою не сразу и немного извиняясь. Инга подняла медленно и красиво, как в финале спектакля.

— Соня?

— Воздерживаюсь, — сказала Соня, не отрываясь от шарфа. — Из уважения к руководству.

Засмеялись все. Марина тоже.

— Хорошо. «Хочу хотеть». Логотип переделаем.

— Не надо, — попросила Лариса. — Женщина хорошая. Пусть открывает окно.

* * *

После голосования говорили о жизни.

Лариса съездила посмотреть два дома в Королёве. У одного была веранда, но хозяйка не предложила чаю. У второго веранды не было, зато была яблоня и кухня, где помещался стол на восемь человек.

— А цена какая? — спросила Нина.

— Ой, — сказала Лариса. — Не спросила.

Нина достала из кармана ветровки блокнот. На первой странице было написано «СОЧИ» и подчёркнуто дважды. Ниже столбиком шли однушки, двушки и студии, с ремонтом и без, «15 мин. до моря пешком» и «40 мин. на автобусе».

— Моей квартиры хватает на двушку, — сказала она. — Без вида на море.

— А зачем тогда море? — спросила Инга.

— Чтобы до него дойти, — сказала Нина.

Елена сказала, что записалась на гончарный курс. Сказала коротко, без цифр, что для Елены было почти исповедью, и уши у неё стали такого же цвета, как у Сони в декабре.

Марина слушала. Всё работало, росло — и ей захотелось рассказать.

Из Петербурга и Казани уже звонили: хотят такие же клубы. Банк предлагал партнёрство. Если весной запустить пилот, к концу года можно выйти на пять городов. Потом — методичка и запуск каждого нового клуба за месяц.

— И Елена, кстати, — Марина повернулась к ней. — Если с керамикой пойдёт, это же готовый кейс. Мастерская, курсы, посуда для ресторанов. Люди такое любят.

— В целом да, — сказала Елена.

Марина говорила десять минут — внятно, с цифрами. Лариса кивала. Нина смотрела на часы. Елена — в блокнот и ничего не записывала.

— Марина Викторовна, — сказала Соня, когда она закончила. — А зачем нам становиться больше?

Марина перебрала варианты: риски, ресурсы, загрузку.

— Если это работает здесь, это будет работать и в Казани.

— Я не про Казань, — сказала Соня. — Я про нас.

Продолжения не последовало. Соня вязала.

На следующий день Марина до обеда писала «План развития клуба на год». Двенадцать страниц: этапы, сроки, показатели.

План получился ускоренный.

* * *

В Петербург Марина полетела в конце февраля, первым рейсом, к будущим партнёрам клуба.

Самолёт вошёл в облака, и его тряхнуло. Потом ещё раз. Табло «Пристегните ремни» зазвенело.

Томатный сок до взлёта она выпила. До девяноста досчитала. Не помогло.

Сосед, молодой человек в толстовке, спал с открытым ртом и полным доверием к гражданской авиации. Стюардесса прошла мимо и улыбнулась Марине той улыбкой, которой улыбаются пассажирам, вцепившимся в подлокотник. Марина улыбнулась ей в ответ такой же.

«Сапсан» идёт четыре часа, подумала она. От вокзала до вокзала. Сидишь у окна, пьёшь чай, смотришь на снег. Никто не трясёт.

Если сложить дорогу до аэропорта, досмотр, посадку и такси, выходили те же четыре часа.

Самолёт провалился в яму, и кто-то в хвосте ойкнул.

Марина крепче взялась за подлокотник. В поезде, подумала она, никто бы не увидел, как ей страшно.

Глава 10. Руки в глине

Восемь занятий по три часа. Двенадцать тысяч восемьсот рублей. Пятьсот тридцать три рубля за час.

Дороже, чем стоматолог в районной поликлинике, дешевле, чем частный. Разумная цена за то, чтобы убедиться, что тебе это не нужно.

Елена пересчитала ещё раз, уже в раздевалке мастерской, и спрятала телефон в сумку. Цифры сходились. Руки почему-то всё равно были холодные.

Мастерскую она выбирала две недели. Составила таблицу: семь студий, шесть граф, баллы. Первое место заняла студия у «Динамо», но там начинали в девять утра, и Елена не захотела вставать в субботу в семь. Выбрала второе место. Таблица, кажется, обиделась.

В раздевалке переодевались ещё пятеро. Всем было лет по двадцать. У одной были зелёные волосы, у другой колечко в носу, третья одновременно говорила по телефону и ела банан. Все они снимали хорошие свитера и надевали старые футболки в пятнах, как маляры.

Елена достала из пакета фартук.

Фартук она купила в среду, в четверг постирала, в пятницу погладила. Он был тёмно-серый, плотный, без единой складки. Рядом с малярами он выглядел как костюм на субботнике.

— Ого, — сказала девочка с колечком. — Вы прямо подготовились.

Елена не поняла, похвала это или нет, и на всякий случай сказала:

— В целом да.

Девочка улыбнулась, и стало ясно, что похвала. Её звали Вика, она училась на дизайнера интерьеров и сообщила, что керамика у неё уже третий курс, «потому что затягивает». Елена записала это в блокнот, подписанный «Керамика. Конспект». Первой записью стало: «Затягивает (со слов Вики)».

В сорок семь лет Елена выступала в областном министерстве перед тридцатью заместителями. Тогда она волновалась меньше.

* * *

Преподавателя звали Тимофей. У него была борода, фартук цвета глины и глина даже в бровях. Говорил он тихо, так, что приходилось замолкать и слушать, и про глину говорил «она».

— Сначала её надо отцентровать. Она будет вас раскачивать. Не спорьте. Держите руки неподвижно, круг сделает остальное.

Елена записала: «Не спорить. Руки неподвижно».

Тимофей показал. Ком у него на круге сначала вихлял, как пьяный на льду, а через минуту стал гладким и ровным, будто всегда таким и был. Потом Тимофей надавил пальцами в середину, повёл стенки вверх, и из кома медленно выросла чашка. Как в ролике. Елена смотрела на это в сорок третий раз, только теперь без экрана.

Её посадили за круг у окна.

Круг гудел. Вода была холодная. Глина была тяжелее, чем обещал ролик. Елена намочила руки, положила ладони на ком, как показывали.

Ком её сразу раскачал. Елена сжала крепче. Ком вывернулся, уехал к краю круга и лёг там, как уставшая собака.

На второй раз Елена полила его водой, чтобы лучше скользил. Воды было слишком много. Глина брызнула на фартук, очки и конспект.

Конспект Елена отодвинула.

— Вы дышите? — спросила Вика через плечо.

Елена прислушалась к себе. С момента, как включила круг, она почти не дышала.

— Надо дышать, — сказала Вика. — Она это чувствует.

Елена записала бы, что глина не может ничего чувствовать, это просто алюмосиликаты. Но конспект был далеко. И она вдохнула.

На третий раз всё почти получилось. Ком встал в центр, раскрылся, стенки поползли вверх: сантиметр, два, три. Получалось. Елена сжала глину чуть крепче, чтобы не упустить.

Стенки сложились внутрь, как шляпа, на которую сели.

Тимофей подошёл, постоял, посмотрел на шляпу.

— Не держите её так крепко, — сказал он. — Ей это не нравится.

И ушёл к девочке с зелёными волосами.

Елена сняла очки, протёрла и надела. Под ногтями у неё была глина. На манжете тоже. На работе за такие ногти ей было бы стыдно. Здесь стыдно было только за шляпу.

* * *

Она начала снова и вспомнила последнюю встречу клуба.

Марина Викторовна десять минут рассказывала, как клуб будет расти. Пилот. Пять городов. Методичка. Запуск за месяц.

Елена узнавала каждое слово. Она сама тридцать лет говорила: «оптимизация», «выход на плановые показатели». Прекрасные слова для отопления и вывоза мусора. Для Ларисиной яблони они не годились.

А потом Марина Викторовна повернулась к ней: «Это же готовый кейс».

И Елена сказала: «В целом да».

Никакого кейса она не хотела. Хотела один раз сесть за круг и посмотреть, что получится. Но сказать «нет» при всех было труднее привычного «в целом да».

Ком качнулся и встал.

Елена нажала в середину и повела стенки вверх. На этот раз она держала глину так, как держат чужого младенца: бережно и не насовсем.

Стенки поднялись. Одна сторона вышла выше другой. Край пошёл волной. Елена попробовала его выправить, край стал ещё кривее, но устоял.

Она выключила круг.

На круге стояло нечто низкое, широкое, с толстым дном и неровным краем. Если быть честной, а Елена всегда была честной, это была пепельница. Большая, основательная, для курильщика со стажем.

Елена не курила ни дня в жизни. Больше того, тридцать лет она воевала с курящими коллегами. В две тысячи девятом году она написала служебную записку на три страницы, с расчётом ущерба от перекуров, и курилку выселили с лестницы на улицу, за мусорные баки. В бухгалтерии её до сих пор называли «та, которая курилку выгнала».

— Классная пепельница, — сказала Вика, проходя мимо с тазиком.

— Это чаша, — сказала Елена.

Вика посмотрела внимательнее.

— Ну, — сказала она дипломатично, — может, она ещё решит.

Тимофей срезал изделие с круга проволокой и написал на бирке «Елена».

— Обожжём к следующей субботе. Хорошая вещь. Устойчивая.

Елена посмотрела на часы на стене. Без пяти два.

Три часа телефон пролежал в раздевалке, и Елена о нём ни разу не вспомнила. В понедельник её ждал квартальный перерасчёт за отопление, о котором она думала три недели.

В конспекте было две записи и большое коричневое пятно.

* * *

В следующую субботу пепельница ждала её на полке.

После обжига пепельница стала розовато-рыжей и звонкой. Край остался кривым, дно — толстым. Тимофей предложил покрыть её глазурью. Елена сказала, что подумает.

Дома она первым делом поставила пепельницу на кухонные весы. Четыреста двенадцать граммов. Записывать не стала.

Потом Елена полчаса ходила с ней по квартире, как с котёнком, которому ищут место.

На кухне, между банками с крупой, пепельница выглядела подкидышем. В серванте, рядом с мамиными фарфоровыми слониками, выглядела ещё хуже: слоники смотрели на неё, как тётушки на жениха без высшего образования. На письменном столе её загораживал монитор. В прихожей было хорошо, но не видно из комнаты.

В конце концов Елена сняла с книжной полки фотографию дочери в выпускной мантии, переставила её на полку ниже и поставила пепельницу на освободившееся место. На уровне глаз. Под лампой. Напротив дивана.