Соль и патроны

Саша поднял голову. Впереди между деревьями блеснула вода — река.

Он вышел к ней ближе к полудню. Здесь старая дорога когда-то спускалась к мосту, потом уходила на другой берег и дальше — к Озёркам. Но моста больше не было. Саша увидел это издалека: пустой обрыв у воды, торчащие из грязи остатки свай, перекосившийся пролёт, заваленный вбок и заросший ивняком. Ветви ив склонялись над водой, словно скорбя, а течение неспешно уносило мелкие ветки и листья — будто само время стирало следы прошлого.

Он подошёл ближе, постоял, осматриваясь. Взгляд скользил по разрушенным опорам, по неровному краю берега, по тёмной воде, в которой отражались серые облака. В груди что-то сжалось — глухо, пусто, будто он только сейчас до конца осознал, насколько всё изменилось.

Река была неширокая, но быстрая — тёмная, с холодным металлическим блеском. Просто так лезть в неё не хотелось: казалось, она только и ждёт, чтобы схватить за ноги и утащить в свои ледяные глубины.

Саша двинулся вверх по течению, вдоль берега, высматривая место, где можно будет перейти. Шёл неторопливо, внимательно изучая каждый участок. Берег то поднимался крутыми уступами, то осыпался в воду осыпающимися комьями земли; пару раз приходилось продираться через густые заросли кустов, цеплявшихся за одежду.

Пока шёл, память снова вынесла старое — будто кто-то без спроса перемотал плёнку назад.

После смерти тёти Захар не стал тянуть. Пришёл, молча кивнул Саше — и тот пошёл за ним. Никаких разговоров, никакой жалости на лице. Только чёткие указания: вот твоя койка, вот дрова, вот печь — разберёшься. Воду носить сюда, в лес без спросу не соваться. Ошибёшься — сам виноват.

Захар учил не словами, а делом:

как ставить силки — терпеливо, шаг за шагом, показывая, где лучше всего подстерегать дичь;

как слушать лес — различать шаги зверя, шелест листьев от ветра и от движения, далёкие голоса птиц;

как не тратить патроны зря — ценить каждый выстрел, ждать верного момента;

как глядеть под ноги не только сегодня, но и на два шага вперёд — предугадывать опасность, замечать следы;

как не верить первому порыву — ни страху, ни злости, — а сначала дышать, считать до десяти и только потом действовать.

При этой мысли Саша скривился. Злости он как раз и не сдержал. И теперь шёл по старой дороге один — с рюкзаком на плечах и с клеймом убийцы на спине.

Через несколько минут он заметил место, где река мельчала. Вода там шумела по-другому — веселее, светлее, а из-под поверхности проглядывали камни и тёмные гряды песка. «Похоже на брод», — подумал Саша.

Он ещё немного прошёл выше, убедился, что лучше места не будет, и вернулся. Снял рюкзак, перехватил его повыше, винтовку взял в одну руку за ремень, другой для равновесия выставил чуть в сторону — и шагнул в воду.

Холод ударил сразу, до судороги — будто тысяча ледяных иголок впилась в кожу. Дно сперва держало хорошо: камни, песок, мелкая галька приятно ощущались под сапогами. Потом ушло чуть глубже — вода поднялась до колен, потом выше. На середине течением толкнуло в бок, и Саша замер на секунду, упёрся сильнее, переждал. Вода дошла почти до пояса — ледяная, быстрая, норовящая сбить с ног, утащить за собой. Но брод оказался настоящим. Ещё несколько осторожных шагов — и дно снова поднялось, стало ближе к поверхности.

На другом берегу он выбрался мокрый, злой и продрогший до костей. Некоторое время просто стоял, тяжело дыша, пока вода стекала с одежды и сапог, оставляя на земле тёмные лужицы. Потом закинул рюкзак обратно, затянул ремни потуже и оглянулся.

За рекой, за болотами, были Озёрки. До них оставалось уже чуть-чуть — последние метры долгого пути.

Саша остановился на миг, вдохнул холодный воздух и принял решение: пробежаться. Совсем немного — так и согреется, и до деревни доберётся скорее. Он проверил рюкзак: патроны на месте, всё в порядке. За них его точно накормят и дадут отогреться.

«Я просто путник, — мысленно произнёс он. — Ищу укрытия на ночь».

Он перешёл на лёгкий бег — неспешный, размеренный, разгоняя холод после брода и стараясь добраться до деревни, пока не стемнело. Под ногами чавкала старая размытая дорога, местами почти скрывшаяся под травой и болотной жижей. Кусты цеплялись за штанины, мокрые ветки хлестали по рукам, но он всё равно не сбавлял темп.

Вскоре между редеющими деревьями показались первые дома.

Саша сразу замедлился.

«Не стоит врываться в деревню как ошпаренный, — подумал он. — Кто-нибудь увидит — и бог знает что подумает. Меня здесь точно не ждут. Связи нет, а эта дорога — самая короткая. Пока в нашей деревне догадаются пойти сюда, пока соберутся, пока решат, что я мог податься именно в Озёрки… пройдёт немало времени».

Но от этой мысли спокойнее не становилось.

Сюда можно добраться и большой дорогой. Если Григорий вдруг решит всерьёз меня искать, могут и машину завести. Бензин у старосты ещё оставался — немного, но ради такого могли и не пожалеть. Хотя… станут ли? Тратить горючее на одного беглеца? На него?

Саша сам себе не верил до конца.

Он вытер ладонью пот со лба, поправил лямку рюкзака и пошёл дальше уже шагом.

Первый дом стоял у самой опушки. Ещё издали было видно, что он пуст: крыша провалилась внутрь, под собственной тяжестью сломав стропила. Рядом всё заросло крапивой и молодым кустарником.

Следующий дом оказался не лучше. Двор утонул в бурьяне, забор перекосился, одна створка ворот висела на единственной петле. За ним — ещё один дом, и снова та же картина: заросли, серые стены, ни дыма, ни голосов, ни малейшего признака жизни.

Саша шёл всё медленнее.

«Странно, — размышлял он. — Если Озёрки и правда обитаемы, то почему крайние дома стоят заброшенными — ладно, такое бывает. Люди стягиваются ближе к центру, пустые дворы бросают. Но хоть где-то должна быть тропа, следы, свежие поленья, лай собак, куры, хоть что-нибудь…»

Он уже почти решил, что забрёл не туда, когда заметил впереди узкую протоптанную полоску, уходившую от дороги к одному из домов.

«Вот оно!»

Саша оживился и ускорил шаг. Значит, всё-таки кто-то здесь бывает. Может, окраина просто заброшена, а люди живут дальше. А этот двор используют — за водой, за хламом, за чем угодно.

Он свернул с дороги, двинулся по тропе и уже на полпути начал хмуриться.

Что-то было не так.

Тропа слишком узкая.

Не человеческая.

По такой не носят вёдра, не ходят с мешком, не тащат дрова. Здесь не ступали мерно и тяжело, как ступает человек. Здесь проходили легко, часто, цепочкой. Трава примята низко, местами земля процарапана когтями.

Саша остановился.

Звериная тропа.

«Собаки? Волки?» — пронеслось в голове.

Он быстро стянул рюкзак на землю и потянулся к нему. Пальцы уже дёрнули клапан — нужно было достать патроны, пока не стало слишком поздно.

И тут из-за угла дома, метрах в пяти от него, вышел пёс.

Обычный, дворовый — но Саша сразу понял: это одна из «мразей». Бродячих собак, что сбиваются в стаи и бывают страшнее волков. Пёс не рычал, не скалился — просто смотрел и медленно приближался, будто оценивая.

Саша замер. Всё стало ясно: он не успеет. Пока расстегнёт рюкзак, пока достанет пачку, пока откроет затвор, пока зарядит — пёс окажется рядом. А если за ним идут другие…

Он дёрнулся, мгновенно сдёрнул с плеча винтовку — и тут же сжал зубы от досады: патронов в ней нет. Все в рюкзаке. Он ведь не собирался ни с кем драться, рассчитывал только на ночлег.

Пёс перед ним повёл носом и вдруг коротко гавкнул — один раз, отрывисто и настороженно.

— Чёрт… — выдохнул Саша.

Он подтянул рюкзак ближе. Винтовка в руках сейчас была не больше чем палкой. Он медленно отпустил цевьё, стараясь не делать резких движений, и другой рукой вытянул нож.

— Тихо… — негромко произнёс он. — Я друг. Тихо, пёсик… спокойно…

Пёс не двигался. Слегка приподнял морду, замер на мгновение — и гавкнул снова, уже громче и резче. Затем ещё раз, ещё более властно, будто отдавал команду. Каждый новый звук звучал увереннее, напористее, чем предыдущий.

И сразу же, будто только этого сигнала и ждали, лай вспыхнул справа — короткий, резкий, настороженный.

Потом слева — другой пёс отозвался таким же отрывистым «гав!».

Потом сзади, дальше по улице, — третий голос присоединился к общему хору.

Через секунду казалось, что лает уже вся деревня — сначала редкими голосами, потом гуще, злее, ближе. Лай катился по пустым дворам, отражался от домов, путался в кустах, и от этого становилось особенно мерзко: словно сама мёртвая деревня просыпалась и подавала голос. Псы окружали, стягивались со всех сторон, их голоса сливались в неровный, но слаженный ритм — будто кто-то дирижировал этой звериной симфонией.

Саша начал отступать.

Сначала медленно. Потом быстрее.

Пёс перед ним тоже двинулся вперёд, сокращая расстояние. Всё так же без оскала, без явного намерения броситься — но и дорогу не уступая. Просто шёл, уверенно, нервно, как сторож, который не пускает чужого.

И тут из-за зарослей сбоку вылетела вторая собака.

Эта была уже другая — темнее, крупнее, с широкой мордой и ободранным ухом. Она вырвалась рывком, низко припав к земле. Губы у неё приподнялись, обнажив жёлтые зубы. Эта не просто лаяла — она испытывала его на страх, проверяла, дрогнет ли он.

Саша всё понял сразу.

Пора.

Он резко развернулся и бросился к ближайшему двору. Через низкий забор перелетел почти не думая — лишь оттолкнулся ладонью от перекладины и тяжело рухнул по ту сторону, едва устояв на ногах. За спиной собаки взорвались яростным лаем. Но Саша знал: этого манёвра хватит ненадолго. Они найдут обход, проберутся, перемахнут следом.

Бегом он рванул к дому.

— Только бы не заперто… только бы… — шептал он про себя.

Добежал до двери — и что есть силы рванул её на себя. Дверной косяк скрипнул, петли застонали, будто вот-вот оторвутся, но дверь подалась резко, с рывком, едва не вывернувшись из креплений.

Он влетел внутрь, захлопнул её за собой, всем телом навалился, нащупал засов и с лязгом вогнал его в петли.

Несколько секунд Саша стоял, прижимая дверь плечом и тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось рваными толчками.

За дверью лай не смолкал — он то стихал на миг, то вспыхивал с новой силой. И вот Саша почувствовал, как дверь содрогнулась: собака бросилась к ней и вцепилась зубами в край доски. Когти заскребли по древесине — пёс пытался поддеть угол, отогнуть его. Он дёргал головой, напрягался, рычал — каждый рывок отдавался в плече Саши, заставлял вжаться в дверь ещё сильнее.

Но уже через несколько секунд натиск ослаб. Собака дёрнула ещё раз — вяло, без прежнего напора, — и отступила. Рычание стихло, а лай, ещё недавно яростный, стал прерывистым, неуверенным: гав… пауза… гав… гав… Будто пёс осознал бессмысленность своих усилий и потерял интерес к преграде.

Саша чуть расслабил плечи и шумно выдохнул:

— Фух…

Дверь прочная, не гнилая — такие зубы ей не страшны. Да и собаки эти не настолько умны, чтобы всерьёз ломать преграду. Погавкали, поскребли — и теперь, скорее всего, просто будут сидеть снаружи, ждать.

Он провёл рукавом по лбу, смахнул капли пота и наконец заставил себя обернуться.

В доме было пусто.

Никого.

Полумрак, тяжёлый запах сырости, старой золы и сгнившего дерева. Всё вверх дном, будто здесь когда-то спешно что-то искали — переворачивали, рылись, хватали, а потом бросили всё как есть. Один стол лежал на боку. В углу — перевёрнутая лавка. Несколько окон были разбиты; в одном не осталось ни стекла, ни рамы — только кривой проём, когда-то заткнутый ветками, которые давно высохли и рассыпались. У дальней стены пол потемнел и местами провалился: доски подгнили, кое-где уже раскрошились.

Тут уже несколько лет никто не жил.

Саша медленно выдохнул.

Плохо. Но и хорошо тоже. Живых людей нет — значит, никто не выгонит. Печь есть, крыша есть. На одну ночь сойдёт.

Он ещё раз прислушался. Собаки снаружи не унимались, но ломиться всерьёз пока не пытались. Лай то приближался, то отдалялся. Видно, кружили по двору, нервничали, не понимая, куда делся чужак.

— Ничего, — пробормотал Саша. — Ночь пройдёт — отвяжетесь…

Он скинул рюкзак на лавку, достал патроны и наконец зарядил винтовку. Не торопясь, по одному, чтобы пальцы унялись и перестали дрожать.

Потом обошёл дом. Искал всё подряд: еду, тряпки, посуду, инструменты, сухое дерево — хоть что-нибудь полезное. Но почти ничего не нашёл. Пустые полки. Рассыпавшаяся в труху корзина. Зато печь, на первый взгляд, была цела. Поленья сырые, но есть — уже неплохо.

В одной из комнат взгляд зацепился за странную деталь: стена напротив выбитого окна выглядела потрёпанной. Кирпич и штукатурка были иссечены — рублено, точечно, со следами крепких ударов. На полу под стеной валялись куски известки, а в одном месте в дереве темнела рваная вмятина, будто что-то глубоко вошло в древесину.

Саша подошёл ближе, всмотрелся. Оконного проёма не было — рама отсутствовала, лишь неровные края досок обозначали её прежнее место. Приглядевшись, он заметил в траве под окном, у самой стены, очертания деревянной рамы с остатками стекла. Выбило наружу, значит.

Он перевёл взгляд обратно на стену напротив. Следы шли упорядоченно, одно к одному, словно кто-то наносил их прицельно. На разрушение от ветхости это не походило никак. И тут рядом, у самого основания стены, на пыльном полу тускло блеснула металлическая деталь. Саша наклонился, поднял находку.

Гильза. Винтовочная.

Огляделся, присмотрелся внимательнее — и почти сразу заметил вторую, чуть в стороне. Потом третью: она наполовину скрылась под слоем пыли и мелкого мусора. Чуть дальше — ещё две, едва заметные среди сора.

— Вот оно что… — тихо сказал он.

Стена, значит, побита неспроста. И окно вылетело тоже не само. Здесь шла перестрелка: кто-то сидел в доме и отстреливался, а снаружи били по тем, кто был внутри.

Саша на мгновение замер, осмысливая увиденное. Холодок пробежал по спине — теперь дом казался отмеченным давней опасностью. Но выбора не было: ночь на улице, рядом с собаками, — верная гибель.

«Ладно, — мысленно прикинул Саша, — сначала огонь, потом согреться, что-нибудь найти поесть. И сидеть тихо до утра». А уж утром можно будет понять: одни тут собаки хозяйничают или где-то поблизости затаились люди.

С печью возиться пришлось недолго. Сухих щепок оказалось больше, чем ожидалось — пол у дальней стены прогнил и местами рассыпался в труху. Пару досок он выломал без сожалений. Тяга была слабой, но живой. Когда внутри затрещало пламя, от этого звука стало легче — будто дом на миг вспомнил, что когда-то был обитаем.

Воды оставалось немного — чуть меньше половины фляги. Нужно было сходить к реке, но выходить наружу не хотелось.

Саша соорудил баррикады: придвинул стол к двери, шкаф без дверцы — к разбитому окну, а в сенях завалил проход досками. Защита получилась ненадёжной, но зато любой, кто попытается проникнуть внутрь — будь то человек или зверь — обязательно выдаст себя шумом.

Стянув промокшую одежду, он развесил куртку, рубашку и штаны поближе к печи. Сапоги, насквозь пропитанные речной водой, поставил так, чтобы они тоже попадали под тепло. От сырости и вечерней прохлады пробирала дрожь — нужно было как следует просушить всё, пока есть возможность.

Опустившись на корточки перед огнём, Саша протянул озябшие руки к пляшущим языкам пламени. Тепло постепенно разливалось по телу, прогоняя остатки озноба после переправы через реку.

Голод давал о себе знать всё настойчивее — желудок то и дело сводило болезненной пустотой. Саша вздохнул и пробормотал в пустоту:

— Ладно. Придётся.

Он достал одну из консервных банок из захаровского тайника — тяжёлую, старую, с давно стёртой этикеткой.

Когда крышка наконец поддалась, Саша даже невольно усмехнулся. Думал о тушёнке. Или хотя бы о каше с мясом. О чём-то человеческом.

Он поднёс банку ближе к огню, заглянул внутрь — и усмешка исчезла.

Там не было мяса. Вообще.

Под тонкой плёнкой застывшей жижи белел плотный желтоватый ком. Жир. Просто жир, набитый в банку почти под завязку.

Саша помолчал, глядя на неё. Потом коротко хмыкнул без всякой радости.

— Вот почему вы столько лет лежите, — сказал он.

Саша ещё раз взглянул на банку с жиром и пожал плечами. Выбор был невелик, а голод не тётка — придётся довольствоваться тем, что есть.

Он аккуратно перелил половину содержимого в котелок и поставил его поближе к огню. Когда белёсая масса начала плавиться и тихо побулькивать, по комнате разнёсся тяжёлый, непривычный, но вполне съедобный запах. Жирный, сытный аромат заставил желудок заурчать ещё сильнее.

Оставшиеся сухари Саша разложил на тряпице и разделил на две неравные кучки — на вечер и на завтрашний день.

Первый сухарь он осторожно окунул в горячий жир, подождал, пока тот немного пропитается, и откусил кусочек. Вкус оказался даже лучше, чем он ожидал.

Горячая, солоноватая, жирная пища — простая, почти грубая, но после тяжёлого дня казалась настоящим лакомством. Саша ел неторопливо, смакуя каждый кусочек. К концу еды он поймал себя на мысли, что чувствует почти удовлетворение: до пиршества далеко, но и голод отступил.

После еды он ещё немного посидел у печи, согревая ладони. Тепло наконец-то проникло до самых костей. Мокрая одежда тихонько испускала пар, дом поскрипывал, в печи уютно потрескивал огонь. Снаружи изредка раздавался собачий лай — уже далёкий, вялый, без прежней агрессии. Похоже, собаки либо угомонились, либо потеряли к нему интерес.

Завтра всё равно придётся двигаться дальше, вглубь деревни. Эта окраина, похоже, давно заброшена, но он помнил: Озёрки простирались дальше, там была и другая часть, побольше. Может, там ещё остались люди. Хотя после сегодняшнего дня от этой мысли легче не становилось. Если даже здесь бродят такие твари, что же творится дальше? У них в деревне таких сразу уничтожали, не раздумывая. А если люди там всё-таки есть, то как ему поступить? Остаться? Притвориться обычным путником?

Ответ он знал давно. Наверное, ещё с того дня, когда нашёл дедову карту с намеченным маршрутом. Где-то в глубине души он уже всё решил, просто раньше не хотел признаваться в этом даже себе. Он пойдёт на юг. Может, попробует найти детей Захара, если они ещё живы. Даже их имён он не знал, держался лишь за смутную надежду, что где-то могут быть люди, которых хотя бы формально можно назвать родными. В родной деревне он стал чужим. Там он теперь изгой. Возвращаться некуда. Оставаться негде. А юг… юг хотя бы давал направление. Шанс. Возможно, последний. Может, там он хотя бы увидит море.

Саша зевнул, протёр глаза и ощутил, как усталость накатывает тяжёлыми волнами.

Развернув спальник, он устроился на печке. Место было не самым удобным — тесно, жёстко, воняло старой сажей, — но после целого дня пути и холода такие мелочи уже не имели значения. Главное — сухо. Главное — тепло. Главное — крыша над головой.

Винтовку он положил рядом, под руку. Нож тоже оставил под боком.

Некоторое время он лежал, глядя в закопчённый потолок. Мысли крутились, цепляясь одна за другую: пустые дома, гильзы у окна, собаки, дедова карта, дорога на юг. Но усталость взяла верх. Тяжёлая, плотная, она навалилась разом, не оставив места ни тревогам, ни мыслям.

Саша уснул почти мгновенно.

Глава 4

Саша проснулся рывком, словно кто-то грубо встряхнул его за плечо.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, пытаясь понять, где находится. Над головой нависал закопченный потолок, рядом уютно потрескивала печь, а в воздухе витал густой запах старой сажи, прогорклого жира из вчерашней банки и сырости от прогнивших досок. Память постепенно возвращалась: Озёрки, заброшенный дом, свора собак, ночь, проведенная на печи.

Саша приподнялся на локте и прислушался.

Где-то вдалеке раздавались неясные звуки. Сквозь выбитое окно в комнату уже лился яркий дневной свет. Воздух в доме успел прогреться, а на печи и вовсе стало жарко.

Он спустил ноги на пол и сел. Тело ломило после дороги и сна на кирпичах. Руку под повязкой тянуло, но терпимо. Он осторожно размял плечи, взглянул на лежавшую рядом винтовку и только после этого встал.

За ночь в доме ничего не изменилось. Баррикада у двери стояла на месте. Огонь в печи давно погас. На полу — всё тот же мусор, гильзы, пыль, серые полосы света. С улицы снова донёсся отдалённый звук, и Саша поморщился.

Сидеть здесь до вечера было глупо. Воды почти не осталось. Да и вечно торчать в одной избе он не мог — нужно было выяснить, есть ли в Озёрках кто-нибудь живой или вся деревня и правда досталась одним только псам.

Осторожно выглянув в щель между досками, он осмотрел двор. Пусто. Лишь у забора мелькнул рыжий силуэт — одна из вчерашних собак. Покрутившись на месте и понюхав землю, она скрылась за углом.

— Что ж, — тихо пробормотал Саша, — пора осмотреться.

Первым делом он занялся самым важным — подготовкой к возможной встрече с собаками.

У стены нашлась дверца от старого шкафа — узкая, но прочная, из толстых, еще не сгнивших досок. Подняв ее, Саша прикинул вес — тяжеловата, но зубами не возьмешь. Из лоскутов ткани он быстро соорудил петли, продел их в старые отверстия от навесов и проверил, как держится щит. Грубовато, но надежно.

В соседней комнате, где пол местами провалился, торчала длинная рейка — то ли от пола, то ли от старой перегородки. Упираясь сапогом, Саша с треском выдернул ее. Обломал один конец, чтобы было покороче, проверил баланс — в руке лежала удобно. Достал из ножен нож, приложил к концу палки и туго обмотал полосками той же ткани. Получилось неказисто, но острие держалось крепко — для собаки с близкого расстояния сойдет.

Отойдя на шаг, он оглядел себя: винтовка за спиной, в левой руке деревянный щит, в правой — самодельная палка с ножом. Вид, конечно, нелепый. Но в таких местах лучше выглядеть смешным, чем лишиться ноги.

Из дома он выходил осторожно. Сначала снял засов, чуть приоткрыл дверь и замер, прислушиваясь. Двор заливал солнечный свет. День выдался теплым. После промозглого леса и холодной ночевки такая погода казалась подарком судьбы.

Быстро оглядевшись с крыльца, он направился к сараю с почти целой крышей. Забираться со щитом и палкой было неудобно, но Саша все же вскарабкался сначала на навес, а потом на крышу. Доски скрипели под ногами, сухая пыль сыпалась вниз. Добравшись до конька, он присел и достал тепловизор.

Прибор включился лишь на мгновение — Саша старался экономить заряд батареи. Экран на миг ожил, показав серую, безжизненную картинку с домами, дворами и заборами.

Медленно водя тепловизором по сторонам, Саша первым делом осмотрел окрестности своего дома — искал собак. Прибор показал два тёплых пятна возле того самого дома, куда он вчера пытался проникнуть: там, где он встретил рыжую собаку. Ещё одно слабое тепловое пятно виднелось чуть дальше, у заброшенного сарая. Всего три — меньше, чем он ожидал, судя по вчерашнему лаю, в котором было не меньше пяти голосов. «Нужно быть осторожнее», — подумал он.

Затем он направил прибор дальше, туда, где за пустыми дворами начиналась другая часть Озёрков. Ни души. Ни намека на жизнь. Только в одном месте, через несколько домов отсюда, под самой крышей уцелевшего дома, теплилось тусклое пятно — размытое, едва заметное.

Саша задержал на нем взгляд еще на пару секунд, пытаясь понять, человек это или просто игра света. Дом стоял в тени, боком к солнцу. Темная крыша вполне могла нагреться от полуденного зноя. Особенно под самой кровлей, где всегда скапливается тепло и воздух становится душным.

Больше он ничего не заметил. Тусклое пятно под крышей могло быть чем угодно, и Саша, не тратя заряд, выключил тепловизор и убрал его в чехол.

Спускаясь, он шел быстрее. Вышел во двор, где царила тишина, нарушаемая лишь щебетанием редких птиц. Солнце припекало все сильнее.