Соль и патроны

Он сложил карту, засунул ее поглубже в рюкзак и лег в спальник, подтянув край к подбородку.

Лес вокруг жил своей ночной жизнью. Где-то негромко хрустнула ветка — то ли под лапой зверя, то ли просто от ветра, — и снова стало тихо. Холод медленно подбирался снизу, от земли, но внутри спальника было терпимо. Рука тупо ныла, напоминая о случившемся.

Саша закрыл глаза.

Сон не шёл.

Перед ним снова и снова вставали картины: двор старосты, кровь на земле, Колька с белым лицом, Женя, которая смотрит на него так, будто он уже не человек. Потом все это отступало, и на мгновение он видел совсем другое: карту на коленях, карандашную линию, ведущую на юг, и слово, которое давно должно было умереть вместе со старым миром, но почему-то не умерло.

Море.

Он стиснул зубы, осторожно перевернулся на бок и попытался уснуть.

Сон обрушился внезапно — вокруг была вода, бескрайняя и живая. Саша стоял на берегу и смотрел вдаль: до самого горизонта — только волны. Ни земли, ни лодок, ни признаков жизни. Серое небо, шум прибоя, мерное дыхание моря — накатывает, отступает, накатывает, отступает.

Он знал, что это море. И знал это так же естественно, как своё имя.

За спиной раздался голос.

Саша обернулся.

На берегу стояла Женя. Лицо у нее было белое, как будто обмороженное, волосы прилипли к вискам. Руки по локоть в крови. Она подняла руку и ткнула в него пальцем.

Потом начала что-то говорить. Нет, скорее кричать.

Но он не слышал ни звука. Волны бились о берег так гулко и тяжело, что заглушали все вокруг. Женя открывала рот, ее губы дрожали, лицо исказилось, но до Саши доносился только шум прибоя — бесконечный, давящий, словно гром прямо в ушах.

Он шагнул к ней, пытаясь разобрать слова, и вдруг понял: слышать необязательно. По губам и так все было ясно.

«Убийца».

Саша вздрогнул всем телом и проснулся.

— Нет… — хрипло выдохнул он в темноту. — Нет, я не… не убивал…

Слова оборвались сами собой.

Несколько секунд он лежал, не понимая, где сон, а где явь. Лес вокруг казался серым и холодным — ещё не утренним, но уже и не ночным. Между ветками проступал тусклый рассвет. Сердце колотилось так, будто он и во сне бежал без остановки. Левая рука ныла тупой болью — от плеча до кисти, тяжело и вязко, словно под бинтом был свинец.

Саша сел, провел ладонью по лицу и заставил себя окончательно прийти в себя.

Уже светало.

Он выбрался из спальника, поежился от сырости и первым делом прислушался. Ни голосов, ни шагов, ни лая — ничего человеческого.

Саша аккуратно свернул спальник и направился к ручью: неглубокому, но чистому, бегущему между корней и камней. Он присел на корточки, зачерпнул воды здоровой рукой и умылся. Холод резко ударил в лицо, зубы, виски — и стало легче.

Затем осторожно размотал бинт на предплечье.

Рана выглядела плохо, но не безнадежно. Края опухли, кожа вокруг покраснела. Саша, стиснув зубы, промыл ее еще раз и перевязал — уже аккуратнее, без вчерашней спешки. Боль на секунду вспыхнула сильнее, а потом снова утихла, превратившись в тупое, терпимое нытье.

Есть хотелось так, что подводило живот, но консервы он трогать не стал. Открыл мешок, достал несколько сухарей и долго, почти с усилием, жевал их, запивая водой из ручья. Консервы были запасным вариантом на крайний случай. Пока можно обойтись сухарями — надо продержаться.

Покончив с едой, он некоторое время сидел, глядя на воду, и думал о тепловизоре. Мысль была простая: если прибор исправен, он может пригодиться. А если не разобраться с ним сейчас, потом может не хватить времени или возможности.

Саша вернулся к вещам, достал тепловизор и аккумулятор. Тот и правда напоминал старый повербанк — это слово всплыло откуда-то само собой, из довоенных времен, и показалось странным, почти чужим. Корпус тяжелый, поцарапанный, с треснувшим углом. Из него выходили два провода — красный и черный. У тепловизора такие же.

Саша нахмурился, повертел все в руках, прикинул. Захар бы, наверное, только хмыкнул и сказал что-нибудь вроде: «Не суетись. Смотри, что к чему подходит».

Он и посмотрел.

Провода совпали не только по цвету — кто-то уже переделал разъемы таким образом. Почти кустарно, но аккуратно. Саша осторожно соединил их, задержал дыхание и нажал кнопку.

Ничего.

Затем внутри прибора тихо пискнуло, и экран ожил, замигав мутным серым светом. Через секунду появилась картинка: стволы, земля, его собственная нога — все в странных, неживых оттенках тепла и холода.

Работает.

У Саши даже дыхание перехватило.

В углу почти сразу замигал индикатор заряда — слабо, тревожно.

Он тут же выключил прибор. Глупо было тратить остатки заряда.

Затем достал динамо-машину. Рукоятка, металлический корпус и коробка, обмотанная изолентой, — видно, Захар или кто-то еще не раз ее переделывал. От коробки тоже шли два провода: красный и черный.

Саша усмехнулся одними губами.

— Ну, ясно… — пробормотал он.

Подсоединил провода, несколько раз крутанул рукоятку. Механизм заурчал — сухо, натужно. На аккумуляторе мигнул крошечный огонек. Значит, схема рабочая. Значит, если будет время и силы, можно заряжать.

Этого пока хватало.

План на день сложился сам собой: вернуться поближе к деревне и посмотреть, что там происходит. Не попадаться на глаза, не лезть напролом, не надеяться на чудо — просто оценить, насколько все плохо.

Перед выходом он решил облегчиться. Глупо было брать с собой винтовку до самой деревни. Да и если вдруг придется бежать, с ней будет только больше хлопот. Рюкзак Саша тоже оставил. Нашел под вывернутыми корнями старой ели сухую нишу, прикрыл ее лапником, положил туда рюкзак, рядом — винтовку, сверху набросал хвороста и прошлогодней листвы. Не тайник, конечно, но так его случайно не заметят.

С собой взял нож, флягу и оптический прицел в футляре.

Прицел без винтовки лежал в руке странно — как недоделанная вещь. Но смотреть через него можно было.

Саша двинулся к деревне, петляя между деревьями. Он хотел выйти на опушку, возвышающуюся над полем, откуда деревня была как на ладони.

Он шел медленно — гораздо медленнее, чем прошлой ночью. Все время останавливался: прислушивался, всматривался в просветы между стволами. Несколько раз ему казалось, что вот-вот из кустов выскочат люди, молча набросятся на него и скрутят. Или просто выстрелят раньше, чем он их заметит. Каждый хруст ветки заставлял его напрягаться всем телом.

Но лес был пуст.

Он добрался до места ближе к обеду и сразу лег в траву на краю опушки. Отсюда хорошо просматривалась почти вся деревня: крыши, центральная улица, двор старосты, сараи, огороды, беседка на перекрестке.

Саша долго лежал, ничего не трогая, просто глядя на пейзаж.

Мысли сами собой потекли туда, куда он не хотел.

«А вдруг Семен Ильич все-таки жив? Вдруг рана оказалась не такой уж серьезной? Вдруг Наталья Ивановна успела его перевязать, вытащить из беды? Вдруг к вечеру его просто уложили в постель, и все обошлось?»

Мысль была жалкой, почти детской.

Но сразу прогнать ее не удалось.

Только когда Саша достал прицел и навел его на двор старосты, стало ясно: нет. Не обошлось.

По двору двигались редкие фигуры — настороженно, без обычной деревенской спешки. Не было той размеренной хозяйственной жизни, когда каждый знает, куда идёт и что несёт. Кто-то быстро переходил от дома к дому, кто-то стоял у забора, переговаривался вполголоса и тут же оглядывался по сторонам. Людей вообще было мало.

И почти у каждого было оружие.

У одного — старая одностволка. У другого — обрез за спиной. У третьего — ружьё в руках, словно он стоял на карауле.

На поля никто не вышел.

Огороды тоже почти пустовали. Двери домов были закрыты, кое-где занавешены окна. Деревня не жила — она ждала. Или настороженно сторожилась.

Саша лежал неподвижно час за часом.

Солнце поднялось выше, потом медленно склонилось к закату. Спина затекла, в шее появилась тянущая ломота, локти онемели от долгого лежания на земле. Рука ныла всё сильнее. Пару раз он опускал прицел, закрывал глаза, но через несколько минут снова подносил его к лицу.

Картина не менялась.

Вооружённые мужчины на улице. Редкие перебежки. Напряжение, которое чувствовалось даже отсюда.

Ближе к вечеру в голове все чаще начала крутиться одна и та же мысль: может, хватит сидеть? Может, пора идти? Вернуться ночью в деревню — и будь что будет? Объясниться. Сказать Григорию. Сказать хоть кому-то, кто знает его не первый день.

Но стоило взглянуть на людей с ружьями, и эта мысль тут же улетучивалась.

Ближе к вечеру на улицу вышел Егор.

Саша сразу узнал его походку — чуть размашистую. За спиной у него висело ружье — видимо, выданное из общинного арсенала.

Егор дошел до беседки на перекрестке и сел там так, чтобы видеть центральную улицу.

Саша замер.

В прошлом году в Мостовом кого-то убили при обмене — то ли из-за соли, то ли из-за патронов, слухи ходили разные. После этого в деревне несколько дней выставляли ночные посты. Саша и сам тогда стоял вот так: ружьё рядом, глаза — на улицу, в сапогах холодно, и злость на чужую дурь.

Теперь на посту сидел Егор.

Из-за него.

Саша сглотнул.

Он не убийца.

Он это знал.

Но от знания ничего не менялось.

Мысль пришла шальная, дурная, почти безумная — из тех, что нельзя долго держать в голове. Если обдумаешь до конца, то не решишься. Если начнешь взвешивать, то найдешь десяток причин, чтобы этого не делать. А действовать хотелось именно сейчас — пока еще есть упорство, пока не успел по-настоящему испугаться.

Саша пополз обратно, обогнул опушку и начал спускаться к деревне с другой стороны — через кусты и старые огороды.

К беседке он подобрался почти вплотную. Сначала замер за кустом сирени, потом — за низким забором, а затем, уже из тени, едва слышно шепнул:

— Егор.

Тот дернулся так резко, что у Саши внутри все оборвалось. Егор вскочил, ружье мгновенно оказалось у него в руках.

— Кто? — выдохнул он шёпотом, вглядываясь в темноту.

— Это я, — так же тихо ответил Саша. — Не ори.

Егор не опустил ружьё.

Несколько секунд они смотрели друг на друга: один — из беседки, другой — из кустов.

Потом Саша всё-таки шагнул вперёд, чтобы его было видно.

— Егор, это я.

Егор побледнел — это было заметно даже в сумерках.

— Ты… — только и смог выговорить он.

— Что со старостой? — спросил Саша.

Егор моргнул, бросил быстрый взгляд куда-то в сторону улицы, потом снова посмотрел на него.

— Ты его убил, — глухо произнёс он.

Эти слова неожиданно сильно ударили по Саше, хотя он ждал их весь день.

— Я не убивал, — быстро возразил он. — Егор, я с ним подрался, да. Но это Колька выстрелил — случайно. Я даже на спусковой крючок не нажимал, стволы вниз тянул, понимаешь? Он сам второй раз...

Егор молчал, слушал, не перебивая. Только ружье держал все так же — поперек груди.

— Я не хотел так, — выдохнул Саша. — Я вообще не за этим пришел. Я хотел вернуть свое ружье, и все.

— Григорий сейчас у нас за главного, — тихо сказал Егор. — И он сказал: при встрече с тобой — стрелять.

Саша смотрел на него, не сразу осознав смысл сказанного.

— В меня? — растерянно спросил он.

— А в кого еще? — устало отозвался Егор. — В тебя, Сань.

У Саши словно разом все кости из тела выпали. Он сел прямо на землю у беседки, прислонился плечом к столбу и опустил голову.

— Да я же не хотел… — проговорил он почти шёпотом. — Правда не хотел. Колька случайно. Это он…

— Да даже если так, — перебил Егор уже более жёстко, но всё ещё тихо, — зачем ты туда полез? Зачем полез драться со старостой? Пошёл силой забирать ружьё... Оно ведь даже не твоё. Ты натворил дел, Сань. И уже неважно, кто нажал на спусковой крючок. Для всех ты его убил.

Саша ничего не ответил.

Они сидели друг напротив друга: Егор в беседке — настороженный, с ружьем на коленях, и Саша внизу, в сумерках, у самого края дороги. Совсем рядом — и все же словно по разные стороны какой-то невидимой черты, которую не перейти простыми словами.

Наконец Саша поднял глаза.

— И что теперь? — спросил он. — Будешь в меня стрелять?

Егор даже отшатнулся.

— Ты что, с ума сошел? — прошипел он. — Нет, конечно. Я вообще думал, ты давно в Озерки ушел. И в голову не приходило, что ты тут ошиваешься.

Снова повисла пауза.

Потом Егор шумно выдохнул и покачал головой.

— Дурак ты, Саня. Какой же ты дурак…

Он сказал это без злобы, скорее с усталой жалостью, от которой стало только хуже.

— Тебе надо в Озёрки, — продолжил он. — И побыстрее. Через Мостовое не суйся — туда уже отправили вестового, там тоже про тебя знают. Разбираться не будут.

Саша слушал молча.

— Иди, пока не поймали, — сказал Егор. — Потому что если поймают… даже не знаю, что с тобой сделают. Женя там рвёт и мечет. А Гриша тебя жалеть не станет. Он ночует в твоей хате. Думает, ты туда вернёшься.

Саша медленно кивнул.

В груди было пусто и холодно. Слова Егора окончательно лишили его последней надежды — не страха, а чего-то другого, более тяжелого. Дом для него теперь закрыт. В деревне его ждут не для того, чтобы поговорить. Пути назад нет.

Егор помедлил, потом полез в карман ватника и достал сверток в тряпице.

— На, — буркнул он. — У меня тут перекус был.

Внутри оказались два куска хлеба и сало.

Саша взял, не говоря ни слова. Есть вдруг захотелось так сильно, что пальцы задрожали. Он быстро съел все, почти не чувствуя вкуса — только соль и жир на языке, — и запил из фляги.

Егор смотрел в сторону, словно давая ему возможность доесть без лишнего унижения.

Когда Саша поднялся, они еще секунду молчали.

— Спасибо, — сказал он наконец.

Егор кивнул, но ничего не ответил.

Потом тихо добавил:

— Иди уже, пока темно.

Саша развернулся и пошел обратно тем же путем, каким пришел, — через кусты, огороды, к лесу. Он ни разу не обернулся.

Позади осталась деревня, в которой он вырос. Где жил Захар. Где еще вчера у него был дом — пусть наполовину чужой, бедный, темный, но свой. Теперь дороги туда не было.

Пока путь был один — на Озёрки. Другого ему не оставили.

Глава 3

К своим вещам Саша вернулся уже в сумерках.

Шёл медленно, без света, на ощупь, стараясь не шуметь. Несколько раз останавливался и вслушивался — не идёт ли кто следом, не трещат ли кусты не от ветра, — но слышал лишь редкое капанье с веток да собственное дыхание.

Вывороченные корни старой ели он нашёл не сразу. Сначала вышел чуть правее, к низине, потом вернулся, нащупал сапогом нужный бугор и только тогда присел. Разгрёб лапник и сухую листву, осторожно потянул за лямку.

Рюкзак был на месте. Винтовка тоже.

«Никуда дальше сегодня я уже не пойду», — понял Саша.

В темноте по незнакомой дороге идти было попросту глупо. Даже в лучшие времена тут легко было подвернуть ногу, угодить в болото или не заметить старую канаву — днём-то её не сразу разглядишь, а уж ночью и подавно. К тому же Саша и без того был выжат досуха.

Он только подтянул поближе рюкзак, винтовку положил рядом — так, чтобы достать рукой, — и, не разводя огня, залез в спальник. Земля под ним была холодная, корни давили в бок, сырость пробивалась даже сквозь ткань, но выбирать не приходилось.

Некоторое время он лежал с открытыми глазами, всматриваясь в темноту над собой. Потом сон всё-таки свалил его.

Во сне он шёл посреди деревенской улицы. Было светло — мутным, мёртвым светом, какой бывает перед грозой или в плохом сне, когда всё видно слишком ясно и оттого ещё страшнее. Избы стояли на своих местах, заборы, колодец, беседка у перекрёстка — всё было знакомым, только пустым. Ни людей, ни собак, ни дыма из труб.

В руках у Саши была винтовка. Он сам не знал, откуда она взялась во сне, просто держал её и чувствовал холод металла в ладонях.

Потом впереди, между избами, показался человек — Семён Ильич. Он шёл медленно, как идут больные или пьяные, слегка заваливаясь то на одну сторону, то на другую. Рубаха на груди и шее была вся тёмная от крови. Кровь стекала вниз — по животу, по рукам, капала на землю. Лицо у старосты было серое, неподвижное, только глаза смотрели прямо на Сашу — не мигая, тяжело.

— Ты меня убил, — глухо произнёс он, будто голос доносился не через воздух, а сквозь воду.

Саша поднял винтовку и навёл на него. Семён Ильич шёл дальше.

— Ты меня убил, — повторил он.

— Нет, — выговорил Саша, сам не слыша своего голоса. — Нет, не я.

Но староста как будто и не слушал. Всё шёл и шёл, медленно, неотвратимо, с той же страшной прямотой. И чем ближе подходил, тем яснее Саша видел кровь — на рубахе, на шее, на щеке, даже на пальцах. Будто он всё время держался за рану и теперь нёс её на себе, словно доказательство.

Саша пятился, не опуская винтовки. Нога зацепилась за что-то — он не успел понять, за что именно, — и упал на спину с коротким хрипом. Винтовка дёрнулась, ствол ушёл в сторону, а Семён Ильич оказался прямо над ним: неподвижный, тяжёлый, неотвратимый.

— Убил, — произнёс он в третий раз, и голос прозвучал прямо над ухом.

Саша рванулся, пытаясь отползти… и очнулся. Спальник сковывал движения — он запутался в нём во сне. Резко сел, упёрся спиной в ствол ели, коленом задел выступающий корень. Холодный пот струился по виску, дыхание было прерывистым. Он замер на мгновение, осознавая: это был всего лишь сон.

— Не я… — хрипло проговорил он в пустоту. — Не я.

Но слова прозвучали слабо и глупо — будто он оправдывался перед самим лесом.

Больше сон не шёл. Он ещё полежал немного, вслушиваясь в ночные звуки: шорох листвы, далёкий крик ночной птицы, едва уловимое движение ветра. Потом всё-таки задремал урывками и поднялся уже в сером предрассветном свете — разбитый, злой и будто ещё тяжелее, чем накануне.

Есть хотелось, но не сильно. Больше мучила сухость во рту да ломота в руке. Саша попил из фляги, достал сухарь и принялся жевать — долго, через силу, словно пытаясь вернуть себе хоть каплю сил. Затем скатал спальник и привёл себя в порядок, насколько мог. Рану трогать не стал — только проверил повязку. Та держалась.

Когда небо на востоке чуть порозовело и тьма начала отступать, Саша закинул рюкзак за плечи, взял винтовку и направился к Озёркам.

Раньше туда вела дорога — нормальная деревенская, хоть и разбитая: с колеями, с лужами после дождя, с липкой глиной по осени. По ней когда-то ездили на тракторах и машинах. Теперь проехать там было невозможно. За девять лет её местами размыло дождями, местами поглотило болото, а местами она просто исчезла под буйной травой и молодым кустарником. Но направление всё ещё угадывалось — по старым столбам, по редким насыпям, по тому, как лес расступался шире, чем должен был.

Саша шёл туда, где когда-то была дорога, и сам не заметил, как снова начал думать о Захаре.

Почему тот так и не пошёл этим маршрутом? Ведь собирался — это было видно по картам, по пометкам, по всему, что лежало в схроне. Значит, думал, прикидывал, готовился — не один день. Может, не один год.

Почему не решился?

Сначала не мог уйти из деревни? Тогда ещё всё держалось на старых связях, на робкой надежде, что жизнь как-то выправится сама. Потом здоровье подвело? Или дело было не только в нём?

Саша шагнул через поваленную берёзу, спустился в сырую ложбину и снова выбрался на остатки насыпи.

Может, из-за него…

Мысль была неприятная, но слишком простая, чтобы отмахнуться. После смерти тёти он ведь действительно свалился Захару на голову — худой, перепуганный пацан, который ничего не умел и всё ещё ждал, что его вот-вот заберут родители.

Первые месяцы, наверное, Захар ещё мог уйти. Пока Саша жил у тёти — мог. Пока та была жива, пока дядя ещё не пропал, пока всё не осыпалось до конца. Потом уже нет. Потом на руках у старика остался мальчишка — которого или бери к себе, или бросай.

Саша шёл и вспоминал — обрывки разговоров, неловкие взгляды, долгие паузы, когда Захар, казалось, взвешивал каждое слово. В памяти всплывали мелочи: как старик иногда смотрел на него, будто пытаясь разглядеть что-то далёкое и болезненное, как вдруг замолкал на полуфразе, отворачивался, уходил в себя.

Вспоминалось не всё сразу, а кусками — будто кто-то перелистывал рваные страницы памяти.

Как родители отправляли его к тёте всего на пару недель. Так и говорили — на пару недель, не дольше. Сами должны были уехать по делам, потом вернуться, забрать его, и уже оттуда они собирались ехать к морю. Тогда это казалось самым главным на свете. Он и у тёти в первые дни думал только об этом: ещё немного — и они поедут. В воображении уже рисовались песчаный берег, шум волн, мороженое в вафельном стаканчике — всё то, что делает лето по-настоящему счастливым.

Как сидел целыми днями за компьютером в маленькой комнате на втором этаже. Игры, ролики, какая-то бесконечная довоенная чепуха, от которой теперь не осталось даже названий. Как тётя звала есть, как дядя ворчал, что он так и ослепнет, если не отлипнет от экрана, — а он лишь кивал, не отрываясь от монитора, уверенный, что впереди ещё куча времени.

Как в ту ночь его разбудил свет. Сначала именно свет — белый, чужой, такой яркий, будто за окнами вдруг стало утро, только неправильное, злое. Потом забегали тётя с дядей, что-то задвигали, заговорили быстро и не теми голосами, какими говорят дома. А потом пришёл удар.

Саша остановился на минуту, глядя на старый покосившийся столб, и сжал зубы. Даже теперь тело это помнило — каждой клеткой. Ту дрожь в полу, тот грохот, от которого внутри всё съёжилось, и сразу стало ясно: произошло что-то страшное. Воздух будто сгустился, наполнился страхом, а время раскололось на «до» и «после».

Он пошёл дальше. Лес редел, открывая небо, но это не приносило облегчения. Под ногами всё чаще чавкала вода. Старая дорога здесь проседала, и приходилось обходить самые топкие места — по кочкам, по корням, по узким сухим полосам между чёрными провалами. Один раз он всё же влез неудачно: сапог ушёл почти полностью, грязь холодно обняла голень. Саша выругался сквозь зубы, выдернул ногу и пошёл осторожнее, внимательно выбирая путь.

В памяти всплыло другое — подвал. Как они сидели там с тётей и дядей, прижавшись друг к другу в полутьме. Как радио ловило обрывки фраз, которых он не понимал, а взрослые понимали слишком хорошо — по их лицам пробегали тени, губы сжимались в тонкую линию. Как всю ночь где-то далеко и близко продолжало греметь, и каждый новый звук заставлял вздрагивать. Как дядя молча перебирал батарейки, фонарь, воду — будто эти простые действия могли вернуть хоть каплю контроля над происходящим. А тётя всё время будто прислушивалась — к чему-то внутри себя, к какой-то тревожной ноте, что звучала в её душе.

Как на второй день дядя всё-таки уехал за сыновьями. Тогда это казалось временным — страшным, но временным. Он сказал, что быстро. Сказал, что не может их там бросить. Уехал и не вернулся.

Саша шагал по размытым остаткам дороги и думал, что, наверное, вся та жизнь и была построена на этом слове: «быстро». Быстро съездим. Быстро наладится. Быстро всё закончится. Быстро вернёмся. Слова, которые должны были успокаивать, но в итоге лишь растягивали ожидание, превращая его в пытку.

Ничего не вышло быстро.

Тётя после этого будто погасла — сначала ещё пыталась держаться: готовила нехитрый обед, подметала пол, слушала новости с напряжённой надеждой во взгляде. Потом всё чаще молчала, сидела неподвижно, смотрела в одну точку, будто внутри неё что-то надломилось. Первую зиму пережила тяжело — заболела, слегла. А потом умерла.

Родители к тому времени тоже не вернулись. Но Саша не мог стереть их из памяти. Они жили в каждом уголке дома, в старых фотографиях, в его собственных руках, которые когда-то держали их пальцы. Они больше не были теми, кто вот-вот вернётся — Саша перестал ждать этого с каждым новым днём. Но он не мог заставить себя поверить, что их больше нет: где-то, пусть очень далеко, они всё ещё были.