Полная версия
Я посмотрела на тяжелую, лакированную крышку инструмента. Отказаться - значило грубо нарушить субординацию, расписаться в собственной абсолютной профнепригодности и вызвать у Левашова вполне закономерные подозрения в правдивости моей личности.
Мои руки умели делать очень многое. Я могла завести остановившееся сердце подростка, купировать острую паническую атаку, хладнокровно препарировать вредителя и вправить выбитый сустав взрослому, тяжелому мужчине. Но мои пальцы, всю жизнь привыкшие к пластиковой клавиатуре ноутбука и медицинским инструментам двадцать первого века, совершенно не умели играть на фортепиано. Я не знала ни одной ноты.
Ловушка Есении Умновой захлопнулась с идеальной, безжалостной точностью. Она замерла, предвкушая мой публичный позор, жалкие, сбивчивые оправдания или слезы унижения.
Я сделала медленный, ровный вдох. Перевела взгляд с рояля на Мирона, который внимательно, с легким прищуром наблюдал за мной из своего кресла, а затем посмотрела прямо в сияющие торжеством глаза столичной вдовы.
- Извольте, сударыня, - произнесла я абсолютно спокойным, ровным голосом, делая первый шаг к инструменту. - Я сыграю.
Глава 11.
Физиология человека - механизм безжалостный, прямолинейный и предельно честный. Мышечная память не терпит компромиссов и никогда не прощает иллюзий. Можно сколько угодно убеждать себя в собственной выдержке, но тело всегда помнит только то, чему его учили годы ежедневной, изматывающей практики. Я смотрела на холодные, идеально гладкие клавиши массивного полированного рояля, ощущая тонкий, въедливый запах дорогой древесной мастики, и совершенно четко, с клинической ясностью осознавала масштаб предстоящей мне катастрофы.
Нейронные связи в моем мозге были надежно запрограммированы на совершенно иные алгоритмы. Мои кисти обладали слепой, инстинктивной точностью, когда дело касалось набора сотен знаков в минуту на пластиковой клавиатуре рабочего ноутбука. Мои пальцы ни разу не дрогнули, когда мне приходилось накладывать жесткие медицинские шины на переломанные суставы, вскрывать гнойники, отмерять спасительные миллиграммы мощных препаратов в условиях тотального стресса или проводить непрямой массаж остановившегося сердца. Но они были абсолютно, тотально слепы к партитуре Фредерика Шопена, которую Есения Умнова только что с торжествующей, хищной улыбкой водрузила на резной пюпитр инструмента.
Я ровно, не выказывая ни капли внутреннего напряжения, положила ладони на клавиатуру. Сделала короткий, контролируемый вдох, отсекая лишние эмоции, и с силой опустила пальцы.
Пространство малой гостиной мгновенно наполнилось режущим слух, тяжелым диссонансом. Звук получился откровенно неуклюжим, с полностью разрушенным ритмом, потерянной тональностью и фатальной глухотой аккордов. Это даже отдаленно не было похоже на трогательную, милую неопытность юной институтки, от волнения позабывшей нужный пассаж. Это было безоговорочное, оглушительное и совершенно объективное музыкальное фиаско взрослого человека, который просто не владеет механикой извлечения музыки.
Вдова удовлетворенно, с грацией сытой пантеры, откинулась на спинку своего бархатного кресла. В уютном полумраке комнаты, разгоняемом лишь неровным, пульсирующим светом каминного пламени, ее лицо светилось искренним, ничем не прикрытым предвкушением затянувшейся публичной казни. Она поймала меня в идеальный сословный капкан и теперь расслабленно ждала закономерной реакции жертвы.
В моем прежнем времени, в кабинете кризисной терапии, я сотни раз наблюдала, как люди ломаются под непомерным давлением собственного стыда. Начинают суетливо оправдываться, краснеть до корней волос, заламывать руки, пытаться перевести неловкость в глупую, жалкую шутку или, что еще хуже, продолжают упрямо совершать ошибку, погружаясь в пучину унижения с каждой новой фальшивой нотой.
Я не стала доводить ситуацию до откровенного балагана. Мой внутренний протокол защиты сработал быстрее, чем Есения успела открыть рот для первой насмешки. Я хладнокровно убрала руки с клавиш, медленно взялась за тяжелую лакированную крышку рояля и плавно опустила ее вниз. Глухой, безапелляционный стук дерева обрубил повисшую под потолком уродливую мелодию, словно отсек ее гильотиной.
- О, как это невыразимо прискорбно, - голос Есении источал густой, ядовитый мед фальшивого светского сочувствия. Она изящно, с театральным сожалением взмахнула краем сложенного веера, глядя на меня сверху вниз. - Признаться честно, я ожидала куда большего от хваленой столичной наставницы, которую Мирон Алексеевич так неосмотрительно допустил к своему наследнику. Неужели в нынешних пансионах Петербурга настолько пали стандарты благородного воспитания? Или вы, мадемуазель Рожкова, обучались изящным искусствам где-нибудь в глухих провинциальных лесах, раз не способны развлечь общество даже базовым, простейшим этюдом? Право слово, это ставит под весьма серьезное сомнение всю вашу... компетенцию. И ваше право находиться в этом доме.
Я неторопливо поднялась с банкетки. Мой пульс оставался абсолютно ровным, физиологические показатели не сбились ни на долю секунды. Когда на тебя нападает опытный манипулятор с ярко выраженной нарциссической акцентуацией, главное и единственное правило выживания - никогда не играть на его поле. Не пытаться защищаться теми же методами. Нужно полностью, безжалостно менять саму систему координат, выбивая у противника почву из-под ног.
- Le vide intérieur de la société mondaine ne peut être comblé par la mémorisation mécanique des notes, madame, - произнесла я, глядя прямо в ее сияющие торжеством глаза.
Мой французский не имел абсолютно ничего общего с тем щебечущим, манерным салонным диалектом, к которому привыкла столичная аристократия девятнадцатого века. Это был сложный, тяжеловесный и безупречно точный академический язык европейских университетов, выученный мной для работы с передовыми первоисточниками по психоанализу и медицине. Язык научной элиты, не терпящий легкомыслия.
Есения чуть подалась вперед. Тонкая линия ее ухоженных бровей непонимающе дрогнула. Она, безусловно, распознала язык, но мгновенно, с первой же секунды потеряла смысл сказанного из-за сложного синтаксиса и тяжелой философской терминологии.
Я не позволила ей перебить себя, сымитировать скуку или попытаться перевести тему. Я продолжала говорить с ледяной, хирургической четкостью, медленно шагая в центр комнаты и буквально придавливая ее своим интеллектуальным превосходством:
- Как абсолютно справедливо замечал в своих трудах месье Артур Шопенгауэр, большинство людей подобны механическим куклам, которые лишь повторяют заученные движения, совершенно не вникая в их суть. Навык извлекать звуки из деревянного ящика с помощью заученной комбинации молоточков и струн - это прекрасная, успокаивающая иллюзия образования для праздных умов. Доступный способ заполнить пугающую тишину собственного невежества. Однако мы с вами стоим на пороге нового, железного века, сударыня. Эпоха кружев и салонных вздохов умирает прямо сейчас, под стук паровых турбин.
Я остановилась в двух шагах от ее кресла, заставляя вдову физически вжаться в спинку.
- И когда этому новому, жестокому миру потребуется экстренно остановить артериальное кровотечение, чтобы не дать человеку умереть от болевого шока, или математически рассчитать предел текучести металла, чтобы спасти тяжелый мост от обрушения, ваше изящное умение играть Шопена окажется абсолютно, фатально бесполезным. Истинный, живой интеллект измеряется способностью понимать законы физиологии, логики и сопромата, а не скоростью перебирания клавиш. Вы упрекаете меня в незнании нот, Есения. Но я знаю, как устроена жизнь и по каким правилам работает смерть. А это, согласитесь, куда более ценный капитал для воспитания будущего владельца крупнейшей сталелитейной империи, чем умение бренчать на потеху гостям.
Интеллектуальная гильотина сработала с безупречной, пугающей эффективностью. Тишина, опустившаяся на малую гостиную, стала плотной и тяжелой, как застывший чугун. Снисходительная улыбка медленно сползла с красивого лица вдовы, обнажив глубокую растерянность и острую, злую беспомощность. Мой удар был нанесен в рамках безукоризненного этикета, я не произнесла ни одного бранного слова, но Есения выглядела именно тем, кем и являлась - необразованной, поверхностной женщиной, безнадежно запутавшейся в смыслах, которые ее разум просто не мог охватить.
Только сейчас я позволила себе перевести взгляд от поверженной соперницы в темный, утопающий в глубоких тенях угол комнаты.
Князь Левашов все это время находился там. Он сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув длинные ноги к каминной решетке, и сохранял абсолютное молчание, не делая ни малейшей попытки вмешаться в происходящее. Он не пытался защитить меня как покровительственный хозяин дома, позволяя нам самостоятельно разыграть эту партию до логического конца.
В тусклом, колеблющемся свете пламени я видела жесткую, рубленую линию его челюсти и темные глаза, в которых сейчас не было ни единой капли светского сочувствия к гостье. Зато на его губах играла откровенная, опасная и бесконечно довольная усмешка.
Мирон смотрел на меня не как снисходительный аристократ на дерзкую прислугу. И уж тем более не как мужчина, ослепленный внезапным плотским влечением. Это был чистый, концентрированный взгляд инженера-прагматика, который только что с глубоким удовлетворением зафиксировал, как выбранный им механизм блестяще выдержал критическую перегрузку. Он наслаждался моей прочностью. Ему доставляло почти эстетическое удовольствие то, как изящно, методично и жестоко я растоптала дешевую интригу вдовы, использовав в качестве оружия исключительно собственный разум.
Осознав свое тотальное, публичное и совершенно неоспоримое поражение, Есения сделала единственный доступный ей в этой ситуации тактический ход. Она судорожно, с показным страданием прижала тонкие пальцы к вискам, демонстрируя внезапную, непреодолимую слабость организма.
- Эта ужасная дорога... она совершенно вымотала меня, - пробормотала вдова уже по-русски, нервно и зло комкая шелковую ткань на коленях. Ее голос неприятно дрожал от сдерживаемой ярости, которую она не могла выплеснуть открыто, не потеряв лица. - У меня началась чудовищная мигрень. Ваши пространные философские рассуждения слишком... специфичны и утомительны на ночь глядя, Клара. Мирон Алексеевич, я вынуждена просить вас немедленно позвать прислугу. Мне нужно пройти в Синюю комнату и лечь.
Хозяин усадьбы не проронил ни слова. Он лишь коротко, сухо кивнул и дернул бархатный шнур сонетки, вызывая дежурного лакея.
Когда за гостьей, не удостоившей меня даже формальным прощальным кивком, плотно закрылась тяжелая дубовая дверь, пространство малой гостиной словно мгновенно сжалось в размерах. Атмосфера изменилась с пугающей скоростью.
Мы остались абсолютно одни. Воздух между нами за секунду наполнился тем самым густым, искрящимся напряжением, которое едва не сожгло наши социальные барьеры несколько часов назад у книжных стеллажей в библиотеке. Я кожей чувствовала исходящую от князя подавляющую, темную энергетику крупного хищника, который наконец-то дождался момента, когда с его личной территории уберутся раздражающие посторонние элементы.
Оставаться здесь дольше, играть с этим огнем в тишине спящего дома было откровенно небезопасно. Мой выверенный план автономного выживания в девятнадцатом веке не подразумевал подобных эмоциональных срывов.
- Покойной ночи, ваше сиятельство, - произнесла я сухим, стерильным тоном процедурной сестры, четко обозначая границы и дистанцию.
Я не стала дожидаться его ответа, не ждала похвалы или разрешения уйти. Развернулась и целенаправленно направилась к выходу из комнаты. Я шла ровным, размеренным шагом человека, абсолютно уверенного в каждом своем движении, но моя спина предательски горела. Я физически ощущала его тяжелый, прожигающий насквозь взгляд, который сопровождал меня до самого порога уходящего во тьму коридора. И это молчаливое, вибрирующее давление было красноречивее и опаснее любых слов.
Глава 12.
Тщеславие - самый быстрый и надежный способ пустить ко дну любую, даже гениально выстроенную агентурную легенду.
Я шла по неосвещенной, продуваемой весенними сквозняками анфиладе второго этажа, крепко сжимая в правой руке тяжелый бронзовый подсвечник. Пламя единственной толстой свечи нервно металось от гуляющего под высокими сводами ветра, выхватывая из густого мрака фрагменты суровых темных обоев, потемневший паркет и тусклое золото старых картинных рам. Мой мозг кризисного переговорщика, только что вышедший из режима экстренной интеллектуальной обороны в малой гостиной, работал сейчас с безжалостной, ледяной ясностью, хладнокровно препарируя мою собственную ошибку.
Я выиграла битву с Есенией Умновой. Я изящно, не нарушая дворянского этикета, размазала светскую вдову по полу, защитив свои личные границы и достоинство. Но цена этой локальной победы оказалась фатальной для моей стратегии выживания. Мой академический французский, тяжеловесные цитаты из Шопенгауэра и специфические рассуждения о физиологии окончательно и бесповоротно уничтожили образ скромной, забитой столичной мыши Клары Рожковой. Я поддалась эмоциям. Позволила гордыне и чувству интеллектуального превосходства взять верх над базовым инстинктом самосохранения, и теперь последствия этой непозволительной слабости не заставят себя ждать.
На фоне резкого отката адреналина тело немедленно предъявило свой счет. Левое плечо, травмированное в первый же день падающим дубовым стеллажом и жестоко перенапряженное во время вправления сустава конюху, отозвалось тупой, вязкой болью. Она тянулась по воспаленным связкам вплоть до самого локтя, напоминая о том, что я нахожусь не в виртуальной симуляции, а в суровой физической реальности девятнадцатого века. Я невольно поморщилась, поправив свободной рукой глухой воротник своего нового темно-коричневого суконного платья. Ткань казалась неподъемной, словно рыцарский доспех, сковывая движения, но она отлично скрывала мою физическую усталость и защищала от промозглого холода каменного дома.
До моей спальни оставалось не больше дюжины шагов. Коридор здесь заканчивался тупиком с глубокой, утопленной в стену оконной нишей. За двойными, мутными стеклами бесновался сырой мартовский ветер, с глухим стуком раскачивая голые, влажные ветки старого сада.
Я уже протянула руку к кованой дверной ручке, когда густая, непроницаемая тень в нише внезапно пришла в движение.
Из мрака шагнул Мирон Левашов.
В моей голове не возникло ни капли мистического ужаса. Никакой бульварной телепортации или призрачных появлений. Разум моментально выстроил логическую, железную цепочку: князь не пошел в свой кабинет после того, как Есения удалилась с фальшивой мигренью. Он, как инженер, досконально знающий архитектуру и планировку собственного дома, просто поднялся по крутой черной лестнице для слуг, срезал угол и намеренно ждал меня здесь, в слепой зоне коридора, куда не проникал свет ламп.
Он не произнес ни слова приветствия. Просто сделал два широких, тяжелых шага вперед, физически оттесняя меня от спальни и загоняя спиной в холодный, обшитый деревом угол оконной ниши. Это не было нападением в прямом смысле слова - он не поднимал рук и не пытался меня ударить. Его подавляющая сила выражалась в жестком, безапелляционном нарушении моего личного пространства.
Я уперлась лопатками в резные панели. Пламя моей свечи дернулось, осветив его лицо: рубленые черты, глубоко посаженные темные глаза и плотно сжатую челюсть, под кожей которой отчетливо перекатывались напряженные желваки. От плотного сукна его безупречного сюртука ощутимо тянуло морозным воздухом, крепким трубочным табаком и той самой въедливой, горьковатой нотой опиумных капель, которыми он продолжал глушить свои хронические мигрени.
- Вы слишком увлеклись процессом, мадемуазель, - голос Левашова прозвучал неестественно тихо, на октаву ниже его обычного властного баритона. В этом вибрирующем полушепоте лязгал голый, индустриальный металл. Сейчас со мной говорил не снисходительный аристократ, нанявший прислугу. Со мной говорил хищник и хозяин империи, обнаруживший в своем механизме чужеродную, смертельно опасную деталь.
Я не отвела взгляд, мысленно запуская технику квадратичного дыхания, чтобы выровнять пульс и не позволить грудной клетке вздыматься слишком часто.
- Вы ни разу не упали в обморок, - Мирон оперся левой рукой о стену прямо над моим плечом, лишая меня малейшей физической возможности выскользнуть. Нас разделяло не больше десяти сантиметров. - Вы препарируете мертвую крысу с хладнокровием палача. Вы на глаз определяете предел текучести уральских сплавов и критикуете логистику моих угольных поставок, стоя по колено в грязи на хозяйственном дворе. Вы используете крепчайший полынный дистиллят как миорелаксант, чтобы вправить сустав дворовому мужику, используя метод античных костоправов. А сегодня...
Он чуть наклонил голову. Его глаза превратились в две сканирующие, испепеляющие щели, пытающиеся вскрыть мой череп и прочитать мысли.
- А сегодня вы цитируете Шопенгауэра на французском диалекте профессуры Сорбонны, хладнокровно рассуждая об артериальных кровотечениях. Вы блестяще, как опытный дуэлянт, растоптали Есению. Но вы забыли одну важную вещь. В моем доме нет слепых.
Я продолжала хранить ледяное молчание. Начинать оправдываться сейчас было бы верхом непрофессионализма. Любая новая ложь о «прогрессивных курсах для гувернанток» разобьется в пыль о его безжалостную, мужскую логику.
Внезапно Мирон сделал то, чего я совершенно не ожидала от человека его эпохи и статуса. Он перехватил мою свободную левую руку. Движение было резким, точным, но без попытки причинить физическую боль. Он просто зафиксировал мою кисть в своей крупной, по-настоящему горячей ладони.
Я инстинктивно дернулась, но его хватка оказалась подобна стальным тискам.
- Смотрите, - жестко приказал князь.
Он провел шершавой подушечкой своего большого пальца по фалангам моего указательного и среднего пальцев. Это не было романтическим жестом или попыткой соблазнения. Это была судебно-медицинская экспертиза в исполнении прагматика.
- Кожа гладкая. Никаких следов, - констатировал Левашов с холодной удовлетворенностью инженера, нашедшего программный сбой. - У настоящей гувернантки-бесприданницы, которая живет на крошечное жалованье и не имеет прислуги, пальцы неизбежно исколоты иглой. Они покрыты жесткими, застарелыми мозолями от штопки собственного белья по ночам. Ваши руки никогда не знали черной работы. Они знают книги, дорогие перья и, возможно, скальпели. Вы не Клара Рожкова. Ваша легенда - это дешевая, скверно сшитая фальшивка.
Моя профессиональная броня дала первую, невидимую глазу трещину. Я физически ощущала тяжелое тепло его тела. В тесном, промерзшем пространстве ниши воздух стал густым, перенасыщенным предгрозовым электричеством. Леденящий страх неминуемого разоблачения дико, неправильно смешался с темной, иррациональной тягой к этому сложному мужчине. Он был единственным в этом проклятом девятнадцатом веке, кто оказался способен прочитать меня как открытую книгу.
- Кто ваш хозяин? - Мирон подался еще ближе. Его прерывистое дыхание коснулось моей щеки, заставив мелкие волоски на затылке встать дыбом. - От чьего имени вы ведете игру на моей земле? Это Наместников прислал вас, чтобы выкрасть чертежи моста? Или вы из тех одержимых бомбисток-радикалок, что спят и видят, как бы пустить под откос мои фабрики? Но зачем тогда политической убийце лечить моих слуг и спасать психику моего наследника? Уравнение не сходится.
Я понимала, что балансирую на самом краю пропасти. Одно неверное движение, один срыв в эмоции - и завтра утром я окажусь в кандалах уездного исправника.
Вместо того чтобы биться в истерике, умолять о пощаде или клясться в невиновности, я выбрала единственное оружие, перед которым пасуют даже самые агрессивные следователи. Тотальное, мертвое молчание. Я смотрела прямо в его горящие яростью глаза тем самым пустым взглядом кризисного переговорщика, которым сотни раз останавливала обезумевших людей от шага с крыши. Мое лицо превратилось в непроницаемую гипсовую маску.
Князь ждал. Секунды падали в тишину коридора, как капли расплавленного свинца. Он искал в моих глазах страх пойманной шпионки, суетливую панику или спасительные слезы женского раскаяния. Но не находил ничего, кроме титановой плиты.
Как блестящий стратег, Левашов довольно быстро осознал, что силой, криком или запугиванием из меня не выбить ни слова правды. Ему нужны были неоспоримые факты, документы, а не мои слова, которым он все равно больше не поверит.
Он медленно, словно нехотя, разжал пальцы, выпуская мою руку. Плавно отстранился, возвращая мне необходимое пространство для вдоха. Жесткая маска подавляющего, холодного хозяина снова скрыла все эмоции на его породистом лице.
- Я человек науки, сударыня, - произнес он ровным, лишенным всяких интонаций голосом, от которого по спине поползли мурашки. - Я привык верить только задокументированным фактам. И я их получу. Я выверну ваше прошлое наизнанку. Каждую вашу ложь. Каждую тайну. И когда доказательства лягут мне на стол, вам лучше самой прийти в мой кабинет и умолять меня о снисхождении.
Князь не стал ждать моего ответа. Он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь по длинному коридору, растворившись в темноте.
Я осталась стоять в оконной нише совершенно одна. Моя фальшивая личность была уничтожена, негласный приговор вынесен, и теперь это была лишь голая математика времени - как скоро его наемные ищейки выяснят, что настоящая Клара Рожкова бесследно испарилась на просторах империи, а в усадьбе живет призрак без прошлого и имени.
Глава 13.
Латынь - мертвый язык, не терпящий суеты. В отличие от времени, которое у меня стремительно заканчивалось.
- Окончания третьего склонения требуют механического запоминания, Трофим, - мой голос звучал ровно и сухо, резонируя от высоких, покрытых микроскопическими трещинами сводов классной комнаты. - Никаких догадок. Только жесткая структура. Запиши исключения и переведи следующий абзац.
Мальчик послушно склонил голову над тетрадью. Скрип стального пера по плотной бумаге действовал успокаивающе, создавая хрупкую иллюзию нормальности. За последние дни Трофим сделал колоссальный рывок: его плечи развернулись, а дыхание стало глубже. Но мой мозг кризисного переговорщика уже давно покинул это помещение. Всю ночь, глядя в темный потолок своей спальни, я препарировала вчерашнюю стычку в коридоре.
Я физически помнила жесткую хватку Левашова на своем запястье и его пронизывающий, сканирующий взгляд. Князь искал следы застарелых мозолей от иголки на моих пальцах, а нашел несоответствие, которое разрушило мою легенду до основания. Инженерный, прагматичный разум Мирона зафиксировал программный сбой. Угроза вывернуть мое прошлое наизнанку не была пустой бравадой разгневанного аристократа - это был четкий алгоритм действий человека, привыкшего защищать свою империю любыми доступными средствами. И он начал действовать еще до нашей открытой конфронтации.
Травмированное левое плечо пульсировало вязкой, тупой болью, отдавая глубоко под лопатку. Вчерашнее усилие во время вправления сустава молодому конюху не прошло даром, а холодная ночь в промерзшей комнате лишь усилила воспаление связок. Я незаметно потерла предплечье поверх плотного, тяжелого сукна темно-коричневого платья. Ткань, которую я вытребовала у экономки взамен испорченных юбок, стояла колом, словно рыцарский доспех, сковывая движения, но именно этот аскетичный наряд помогал мне держать внутренний каркас.
Мерный скрип пера внезапно потонул в глухом, нарастающем шуме, донесшемся с первого этажа. В строгом доме Левашовых, где прислуга передвигалась почти бесшумно, любые громкие звуки в утренние часы были маркером экстраординарного события. Сквозь толстые дубовые перекрытия пробился лязг тяжелых парадных дверей, топот грубых сапог по камню и чьи-то резкие, требовательные голоса.
- Продолжай писать, - я остановила Трофима, который тревожно вскинул голову и выронил перо, оставив на листе уродливую чернильную кляксу. - Я возьму в библиотеке словарь и скоро вернусь. Из-за стола не вставать.
Выйдя из классной комнаты, я прикрыла за собой дверь и направилась к открытой деревянной галерее второго этажа, опоясывающей просторный вестибюль. В нос сразу ударил смешанный запах талого снега, конского пота и сырой кожи.
Внизу царила сдержанная, но крайне напряженная суета. На мраморном полу, оставляя грязные лужи от растаявшего снега, переминался с ноги на ногу измотанный, красный от ветра станционный курьер. Его тулуп покрывала тонкая ледяная корка. Дворецкий Кузьма, сохраняя вымуштрованную прямую спину, принимал из рук посыльного пухлый пакет из плотной желтоватой бумаги. На конверте зловеще алели несколько тяжелых сургучных печатей.
