Полная версия
Ложь была настолько наглой, тяжеловесно-научной и произнесенной с таким железобетонным достоинством, что у Мирона просто не нашлось фактов, чтобы ее опровергнуть.
Вся его стройная параноидальная теория о блестящей, хладнокровной шпионке рухнула, погребенная под грудой розового шелка. Опасные террористки и промышленные шпионы высшего звена не возят с собой подобный мусор.
На породистом, жестком лице князя отразилась сложная, почти болезненная смесь раздражения, глубокой растерянности и невольного уважения к моей непробиваемой выдержке. Он с силой, заставившей вздрогнуть бронзовую чернильницу на столе, захлопнул крышку сундука.
- Заберите это убожество с моих глаз, мадемуазель Рожкова, - процедил он, тяжело опускаясь в свое рабочее кресло и растирая виски. - И чтобы духу этой парижской макулатуры не было рядом с моим сыном. Вы свободны.
Я вежливо кивнула и покинула кабинет. Я выиграла эту битву на его территории без единой царапины.
Глубокой ночью усадьба погрузилась в тяжелую, глухую тьму. Лишь изредка с реки доносился протяжный, сырой ветер, царапающий голыми ветками старой сирени по деревянной обшивке веранды за моим окном.
Я сидела на корточках перед жарко топящимся камином в своей комнате. Никаких театральных вздохов облегчения. Никакой нервной дрожи в руках. Только холодный прагматизм патологоанатома, завершающего грязную работу.
На коленях у меня лежала пачка писем. Я вдумчиво, строку за строкой, читала украденные из сундука послания. Текст окончательно и бесповоротно подтвердил мою первоначальную теорию: Клара была лживой, экзальтированной пустышкой, которая мастерски тянула деньги из старика-отца и попутно крутила роман с гвардейцем. Я методично, задействуя только здоровую правую руку, рвала компромат на мелкие куски.
Бросать их в огонь камина было глупо и ненадежно - легкие, недогоревшие клочки бумаги могли запросто вылететь в трубу или остаться читаемыми в золе, попав на глаза пронырливой прислуге. В моем бывшем времени такие мелкие ошибки стоили карьеры. Я сбросила белые обрывки в глубокий фарфоровый таз для умывания, залила их ледяной водой из кувшина и долго, безжалостно перетирала пальцами. Я месила эту массу до тех пор, пока чернила полностью не растворились, а плотная бумага не превратилась в вязкую, однородную серую кашу. Затем я тихо открыла створку окна и выплеснула эту жижу с веранды прямо в раскисшую, мокрую весеннюю землю старого сада.
Улики были уничтожены навсегда. Настоящая Клара Рожкова официально перестала существовать в этом доме.
Вернувшись к столу, я вытерла руки жестким полотенцем, зажгла фитиль керосиновой лампы и достала из кармана юбки свой последний трофей. Металлическая фляжка тяжело легла в ладонь. Я открутила колпачок.
В нос моментально ударил резкий, концентрированный запах горькой полыни, аниса и чистого спирта. Я принюхалась, задействуя свои химические знания из уничтоженного двадцать первого века. Абсент. Практически чистый, семидесятиградусный травяной дистиллят, который легкомысленная гувернантка везла с собой, чтобы тайно скрашивать скучные вечера в провинции.
Мозг кризисного дефектолога моментально присвоил этой находке высший уровень ценности. В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, в мире, где само понятие антибиотиков еще не существовало, а нормальная анестезия сводилась к токсичному хлороформу с дикими побочными эффектами, это был не просто алкоголь. Это было жидкое золото. Полноценный хирургический антисептик и мышечный релаксант в одном флаконе. Базовый инструмент выживания для человека, привыкшего спасать чужие жизни.
Я плотно закрутила крышку и надежно спрятала фляжку на самое дно своего дорожного саквояжа, задвинув его ногой глубоко под кровать.
Анализируя прошедший день, я понимала главное. Я выиграла для себя время. Моя придуманная на ходу легенда устояла перед первой серьезной атакой князя Левашова. Но Мирон был слишком умен, проницателен и по-звериному подозрителен, чтобы окончательно удовлетвориться моими научными байками об анатомических корсетах. Он продолжит наблюдать. Наша шахматная партия уверенно перешла в миттельшпиль, ставки взлетели до небес, и теперь права на малейшую ошибку у меня не было совсем.
Глава 7.
Биомеханика человеческого страха работает по одним и тем же жестким законам, независимо от того, какой век стоит на дворе. Когда лимбическая система фиксирует внезапную угрозу, она мгновенно отключает кору головного мозга, отдавая тело во власть древних, первобытных инстинктов: бей, беги или замри. Трофим в силу своей сломанной психики обычно замирал. Я потратила почти неделю на то, чтобы вытащить его из этой глухой раковины оцепенения, но все мои усилия едва не пошли прахом в одно сырое весеннее утро.
Мы возвращались с короткой ботанической прогулки от реки. Воздух в хозяйственном дворе усадьбы был тяжелым, он густо пах прелым сеном, дегтем, влажным старым деревом и концентрированным ароматом лошадиного пота. Тишину пасмурного дня внезапно разорвал оглушительный, резкий треск - кто-то из нерасторопных плотников сбросил с телеги массивную связку дубовых досок прямо у ворот конюшни.
Молодой, еще не объезженный вороной жеребец, которого старший конюх как раз выводил на длинной корде, отреагировал мгновенно. Издав истошное, пронзительное ржание, он свечой взвился на дыбы, молотя передними копытами свинцовое небо. Крепкий парень Ванька попытался удержать натянувшийся повод, но массивное, полное дикой энергии животное дернуло шеей с такой силой, что человека просто оторвало от земли и швырнуло в сторону, словно легкую тряпичную куклу.
Раздался глухой, тошнотворный звук удара. Человеческое тело на полном ходу влетело в массивную бревенчатую коновязь. Ванька рухнул в жидкую весеннюю грязь и закричал так, что у меня рефлекторно похолодело внутри. Жеребец, продолжая биться в истерике, вырвался на свободу.
Я физически почувствовала, как Трофим, стоящий в полуметре от меня, превратился в соляной столб. Его слабое дыхание мгновенно сбилось, грудная клетка застыла на полувдохе, а зрачки расширились, полностью затапливая радужку черным, животным ужасом. Резкий звук и насилие - триггер сработал безупречно. Еще секунда, и мальчик рухнет в глухую паническую атаку с тяжелейшим речевым спазмом и потерей сознания.
Никаких уговоров. Никакого ласкового сюсюканья, которое только усугубляет панику. Я резко развернулась к ребенку и жестко, до легких синяков, сжала его худые плечи, заставляя смотреть только на меня.
- Трофим! - мой голос ударил его, как физическая пощечина, пробиваясь сквозь нарастающий гул в его ушах. - Посмотри на ворота. Видишь кованые гвозди на железных петлях? Считай их. Вслух. Громко. Прямо сейчас!
- О-о-о... - из его перехваченного спазмом горла вырвался жалкий, рваный клекот. Он попытался зажмуриться.
- Считай! - я встряхнула его, не снижая ледяного давления. - Один!
- Д-два... т-три... ч-четыре... - судорожно выдавил ребенок, не отрывая остекленевшего взгляда от черного металла.
Его мозг вынужденно переключился на обработку простой логической задачи, выстраивая спасительный аналитический барьер между сознанием и бушующим вокруг хаосом. Убедившись, что базовый протокол заземления запущен и Трофим методично шевелит губами, я бросилась к пострадавшему.
Вокруг уже собиралась растерянная дворовая челядь. Люди суетились, бестолково охали, кто-то мелко крестился, но никто не знал, что делать. Я опустилась на колени прямо в холодное, чавкающее месиво раскисшего двора. Плотная шерсть моей темно-синей юбки мгновенно пропиталась ледяной влагой. "Вторая испорченная вещь за неделю", - мелькнула сухая, отстраненная мысль, но это волновало меня сейчас меньше всего.
Ванька страшно выл, захлебываясь воздухом, и инстинктивно прижимал здоровую правую руку к левому плечу. Я перехватила его покрытое грязью запястье и быстро, профессионально ощупала сустав сквозь грубую ткань крестьянской рубахи.
Классический, тяжелейший передний вывих. Головка плечевой кости выскочила из суставной впадины и неестественно, уродливым твердым бугром выпирала под натянутой кожей. Рука повисла безжизненной плетью, стремительно наливаясь свинцовой синевой. Я прижала пальцы к его запястью - пульс был нитевидным, частым.
- Лошадей закладывайте! - истошно закричал над моим ухом подоспевший старший конюх, хватаясь за голову. - За доктором Штольцем в город лететь надо, иначе без руки парень останется! Кровь застоялась!
Мой мозг кризисного диагноста мгновенно просчитал математику катастрофы. До уездного города - больше часа бешеной скачки по раскисшему весеннему тракту. Еще час, а то и полтора обратно. К тому моменту, когда Штольц раскроет свой медицинский саквояж, пройдет не менее трех часов. Мощные мышцы молодого парня, физиологически защищая травмированное место, уже начали сжиматься в жесткий, каменный спазм. Через три часа они задубеют настолько, что вправить кость без глубокого общего наркоза будет физически невозможно. А токсичный хлороформ есть далеко не у каждого провинциального лекаря. Итог промедления - некроз тканей из-за пережатых кровеносных сосудов и навсегда усохшая, парализованная конечность.
Действовать нужно было прямо сейчас, в этой грязи, пока нарастающий болевой шок окончательно не убил сознание парня.
Я вскинула голову и выхватила взглядом самого проворного мальчишку-посыльного, застывшего с раскрытым ртом у водопоя.
- Эй, ты! - я указала на него вымазанным в глине пальцем. В моем тоне не было ни капли женской истерики, только сухой, рубящий армейский металл. - Бегом на второй этаж. Моя комната, в самом конце коридора. Под кроватью стоит темный саквояж. На самом дне, под вещами, лежит плоская металлическая фляжка. Тащи ее сюда. Одна нога здесь, другая там!
Мальчишка сорвался с места так, словно за ним гнались черти. Моя абсолютная, ледяная уверенность моментально парализовала волю прислуги. Они привыкли подчиняться силе, а внутренней силы в моем голосе сейчас было больше, чем в заводском прессе князя Левашова.
- Вы двое, - я посмотрела на раскрасневшегося конюха и подоспевшего дюжего кузнеца в кожаном фартуке, - садитесь на землю по обе стороны от него. Держите его за грудную клетку и талию. Намертво. Прижмите своим весом. Что бы он ни делал, как бы ни извивался и ни кричал - не отпускать.
Парня била крупная дрожь. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок, губы посинели. Адская боль выкачивала из него жизнь с каждой секундой.
Посыльный кубарем вылетел из дверей людской и подлетел ко мне, тяжело дыша и протягивая мой вчерашний трофей из багажа легкомысленной гувернантки Клары.
Я отвинтила крышку. Воздух двора мгновенно разрезал концентрированный, сладковато-горький запах горькой полыни, аниса и чистого спирта. Абсент. Почти семидесятиградусный дистиллят, жидкое золото в условиях абсолютного отсутствия медикаментов.
- Открой рот, - приказала я Ваньке, поднося горлышко прямо к его лицу. - Пей.
Он замотал головой, не понимая, что происходит, но я жестко зажала ему нос свободной рукой. Когда парень рефлекторно разжал челюсти, чтобы вдохнуть воздуха, я хладнокровно влила ему в горло добрую треть металлической фляжки.
Ванька поперхнулся, страшно закашлялся, из глаз брызнули слезы, но дело было сделано. Крепчайший алкоголь мгновенно ударил в кровь, работая как мощнейший миорелаксант. Острота боли притупилась, жесткий мышечный спазм начал едва заметно ослабевать.
Остатки абсента я щедро вылила на свои ладони, методично растирая едкую, обжигающую жидкость по коже. Дезинфекция в девятнадцатом веке - это не вопрос эстетики, это вопрос базового выживания.
Я не собиралась дергать его руку наугад или геройствовать, пытаясь вправить кость одним красивым движением пальцев. В дешевом кино такие фокусы выглядят эффектно, в реальности они заканчиваются порванными связками и навсегда раздробленными хрящами. Я знала анатомию. Я собиралась использовать голую физику. Метод Гиппократа - старый, жестокий, но абсолютно безотказный рабочий протокол.
Сев прямо в ледяную грязь напротив пострадавшего, я вытянула правую ногу и уперлась пяткой своей жесткой ортопедической туфли глубоко в подмышечную впадину конюха, надежно фиксируя сустав. Затем я крепко обхватила его посиневшее предплечье обеими руками. Мое собственное левое плечо, травмированное падающим стеллажом несколько дней назад, отозвалось пульсирующей, предупреждающей болью под плотной тканью блузы. Я проигнорировала ее, до скрипа стиснув зубы. Адреналин сделает свое дело.
- Держите его! - рявкнула я мужикам.
Я начала тянуть. Медленно, плавно, методично увеличивая усилие. Я не дергала. Я просто откидывала корпус назад, используя весь свой вес как мощный противовес чудовищному напряжению его мышц. Ванька закричал - хрипло, страшно, по-животному. Кузнец и конюх навалились на него, вдавливая извивающееся тело в землю.
Сопротивление тканей было колоссальным. На моем лбу выступила холодная испарина, прядь волос выбилась из строгой прически и прилипла к щеке. Секунды растянулись в густую, вязкую бесконечность. Я чувствовала под пальцами, как натянуты его сухожилия, словно корабельные канаты. Я продолжала тянуть, намертво упираясь пяткой и задавая правильный вектор тракции. Еще миллиметр. Еще немного.
И внезапно сопротивление исчезло.
Раздался громкий, влажный, глухой щелчок - прекрасный звук кости, вставшей в свою природную суставную сумку.
Ванька мгновенно обмяк, потеряв сознание от резкого болевого перепада и ударной дозы спиртного. Но его рука, еще секунду назад похожая на изуродованную ветку, легла ровно. Синева на пальцах начала медленно, но верно отступать. Кровоток был восстановлен.
Я тяжело выдохнула, выпуская его горячее запястье. Мое собственное сердце билось где-то в горле. Мышцы спины и левого плеча горели огнем от дикого перенапряжения. Я убрала ногу, с трудом поднялась с земли и молча протянула руку. Кто-то из ошеломленных слуг поспешно вложил в нее кусок чистой суровой холстины.
Я стояла посреди двора, методично стирая с пальцев грязь и чужую кровь с содранного локтя конюха. И только в этот момент мой мозг, вышедший из режима экстренного медицинского протокола, зафиксировал странную, неестественную тишину.
Люди не перешептывались. Конюхи, прижимавшие Ваньку к земле, застыли, глядя не на меня, а куда-то мне за спину. Даже Трофим, который стоял у ворот и все это время шепотом считал гвозди, прервал свой счет и настороженно сжался.
Я медленно повернулась.
В глубокой тени широкого навеса над каретным сараем стоял мужчина. Он явно не принадлежал к прислуге, но в нем не было и той холодной, отстраненной военной выправки, которая отличала князя Левашова. Это был крупный, по-медвежьи грациозный человек лет сорока в распахнутом дорогом европейском пальто из плотного темного драпа. Под пальто виднелся безупречно сшитый жилет, а на пальцах правой руки тускло блеснуло массивное золотое кольцо. Широкие плечи, уверенная посадка головы, острый, цепкий взгляд человека, привыкшего оценивать всё в этом мире в звонкой монете.
Купец Остап Наместников. Тот самый заклятый конкурент Мирона, выскочка из низов, о котором старый Кузьма вскользь упоминал на днях. Он, судя по всему, прибыл в усадьбу без доклада и стал свидетелем всей кровавой сцены от начала до конца.
В его прищуренных глазах не было брезгливости или бледного шока столичного аристократа при виде боли и грязи. Там горел темный, хищный, абсолютно неприкрытый интерес дельца, который внезапно обнаружил на чужой территории сложный, неопознанный, но крайне ценный механизм.
Наместников сделал шаг из тени. Он медленно, с расстановкой поднял руки в тонких кожаных перчатках и сделал два подчеркнуто громких хлопка в ладоши. Звук гулко разнесся по затихшему двору.
- Браво, - его голос оказался глубоким, с легкой, почти незаметной простонародной хрипотцой, которую не смогли вытравить никакие миллионы. Он подошел ближе, намеренно нарушая мое личное пространство. От него пахло хорошим табаком, дорогой выделанной кожей и морозом.
Остап окинул меня долгим, препарирующим взглядом - от растрепанных темных волос с явным серебром седины до перепачканной в глине шерстяной юбки.
- Признаться, я изрядно удивлен, сударыня, - произнес он, и на его губах заиграла опасная, испытывающая усмешка. - Я-то грешным делом думал, что столичных гувернанток нынче обучают исключительно бренчанию на фортепиано да французским стишкам. А вы, погляжу, мастерски владеете костоправным делом и не брезгуете распивать крепкие спирты с дворовыми мужиками. Весьма... нестандартный педагогический подход для княжеского дома.
Я не отвела взгляд. Не покраснела. Не попыталась суетливо оправдаться или отряхнуть испачканный подол, как сделала бы любая женщина ее эпохи, застигнутая врасплох в непотребном виде. Моя броня была на мне, и пробить ее купеческим сарказмом было невозможно.
Я бросила грязную холстину на край деревянной колоды и посмотрела на Наместникова тем самым непроницаемым, мертвым взглядом кризисного переговорщика, от которого пасовал даже Левашов.
- Если вы путаете основы прикладной биомеханики с балаганным костоправством, сударь, то это досадный пробел в вашем образовании, а не в моей компетенции, - ответила я ровным, ледяным тоном, от которого снисходительная улыбка на его лице слегка дрогнула. - А что касается спиртов, то это базовая хирургическая антисептика. Впрочем, человеку, который предпочитает стоять в тени и наблюдать за тем, как другой человек может остаться калекой на всю жизнь, вряд ли знакомы подобные термины.
Я повернулась к старшему конюху, полностью игнорируя застывшего купца.
- Перенесите его в людскую. Руку туго примотать к туловищу широким полотенцем, чтобы зафиксировать сустав. Первые три дня повязку не снимать ни при каких обстоятельствах.
Развернувшись на каблуках, я подошла к Трофиму, который смотрел на меня с нескрываемым, почти мистическим восхищением. Я молча взяла мальчика за руку и повела к каменным ступеням усадьбы. Спиной я физически чувствовала тяжелый, прожигающий взгляд Остапа Наместникова. Купец молчал, но я знала: он только что провел оценку моего актива, и последствия этой оценки мне не понравятся.
Глава 8.
- Признайтесь, сударыня, вы ведь не французским глаголам обучались в столице? - голос Остапа Наместникова прозвучал с той обманчивой, бархатной мягкостью, за которой умные, битые жизнью дельцы обычно прячут намертво захлопывающийся стальной капкан.
Я не стала отвечать сразу. Медленно, методично вытерла испачканные в чужой крови и серой весенней глине руки о брошенную на край деревянной колоды холстину. Резкий, концентрированный запах семидесятиградусного абсента, которым я дезинфицировала кожу перед тем как вправлять сустав конюху, намертво перебивал тяжелые ароматы сырого двора, прелого сена и лошадиного пота. Моя единственная темно-синяя шерстяная юбка, которую я уже во второй раз за неделю фатально вымазала в жидком месиве, отяжелела от влаги и противно липла к ногам. Если я в ближайшие сутки не вытребую у экономки отрез нормального сукна и местную портниху, то моя карьера в девятнадцатом веке бесславно закончится банальным воспалением легких.
- Трофим, - я отвернулась от купца и посмотрела на застывшего у ворот мальчика. Мой тон был абсолютно ровным, без единой эмоциональной примеси. Это был якорящий голос, за который его распадающееся сознание могло безопасно зацепиться. - Ступай в дом. Тщательно вымой руки карболовым мылом, по самый локоть. Затем выпей стакан теплой воды мелкими глотками и жди меня в классной комнате. Мы продолжим наши занятия.
Ребенок коротко, судорожно моргнул. Его расширенные зрачки уже начали сужаться, реагируя на четкую, алгоритмичную задачу, грудная клетка опустилась в нормальном, глубоком выдохе. Базовый протокол вывода из острого стресса сработал безупречно. Как только тяжелые парадные двери усадьбы поглотили худенькую фигуру наследника, неизбежный физиологический откат настиг и меня. Левое плечо, травмированное падающим стеллажом в день моего появления здесь и плотно стянутое самодельным бандажом под глухой блузой, дернуло тяжелой, вязкой болью. Растянутые связки жестоко мстили за физическое усилие при вправлении чужой кости.
Наместников сделал шаг вперед, намеренно нарушая невидимую сословную границу. В его прищуре не было сального мужского интереса, который так легко пресечь одним презрительным взглядом или пощечиной. Купец смотрел на меня оценивающе, как на уникальный, нигде не учтенный дорогой актив, внезапно обнаруженный им на чужой делянке.
- Вправлять тяжелые вывихи по методу Гиппократа, сидя прямо в ледяной грязи, да еще и использовать высокоградусный полынный дистиллят в качестве миорелаксанта... - он тихо усмехнулся, опираясь двумя крупными руками в тонких кожаных перчатках на набалдашник своей массивной трости. От его распахнутого европейского пальто из темного драпа ощутимо тянуло хорошей выделкой и дорогим табаком. - Весьма специфические навыки для девицы, нанятой проверять детские прописи. Вы даже не побледнели от вида крови, мадемуазель.
- Обыватели склонны мистифицировать простую биомеханику и базовую анатомию, сударь, - ответила я стерильным, академическим тоном. Моя привычная броня переговорщика была на месте, пряча нарастающую усталость. - Если вы закончили с оценкой моих скромных талантов, я вернусь к своим прямым обязанностям. Хозяин этого дома платит мне за уроки, а не за беседы во дворе.
- Отчего же скромных? - Остап совершенно не собирался отступать. Его звериное деловое чутье подсказало ему сменить тактику лобовой атаки. Он отвернулся от меня и задумчиво посмотрел в сторону низкого свинцового неба, откуда сквозь сырой воздух доносился глухой, ритмичный стук парового молота. Завод Левашова продолжал тяжело дышать металлом.
- Князь упрям, как казенный мул, - бросил купец, словно рассуждая вслух сам с собой. - Гробит столько капитала на этот железнодорожный мост, а сроки горят синим пламенем. Уральский чугун слишком хрупок для подобных пролетов, он не выдержит зимних перепадов температур. Да и весенняя распутица съела все графики. Подводы с углем вязнут по самые оси на тракте, приказчики разводят руками. Грязь-с. Не одолеть ему эту стройку до осени. Контракт неизбежно уйдет в казну.
Мой мозг, годами натренированный на мгновенный аналитический разбор и еще не вышедший из режима экстренного решения проблем, сработал быстрее базового инстинкта самосохранения. В моем прошлом времени я слишком часто выслушивала исповеди отцов моих пациентов - крупных бизнесменов и строительных магнатов, - чтобы не разбираться в основах проектного управления.
- Проблема вовсе не в распутице, - мой голос прозвучал сухо, хлестко и безапелляционно. - Валить срывы графиков поставок на погодные условия - это очевидный маркер управленческой некомпетентности на местах. Системная ошибка заложена в самом логистическом плече. Если разбить длинный маршрут на три короткие накопительные базы вместо одной прямой линии от шахт до завода, грязь на тракте перестанет быть фатальным фактором задержки.
Я сделала короткий вдох, машинально растирая замерзшие пальцы правой руки, и, совершенно забывшись, продолжила препарировать его слова с холодностью инженера:
- Что касается уральского чугуна, то вопрос заключается не в его мифической хрупкости, а в коэффициенте примесей. Без правильного расчета предела текучести сплава и точного математического понимания распределения углерода в кристаллической решетке, любой мост рано или поздно рухнет от банальной цикличной вибрации тяжелогруженого состава. Это элементарный сопромат. Решается добавлением легирующих элементов на этапе плавки, а не жалобами на зиму.
Слово «сопромат» повисло в стылом воздухе двора.
Тишина, мгновенно опустившаяся на нас, казалась гуще и тяжелее речной глины под моими ногами. Я осеклась. Мои зубы сухо щелкнули, с силой прикусив изнанку щеки. Катастрофа. Из-за банальной профессиональной деформации и адреналинового шлейфа я только что выдала концепции, о которых в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в России рассуждали разве что избранные профессора в технических институтах. И уж точно эти термины не могли слететь с губ наемной гувернантки.
В глазах Наместникова вспыхнул темный, абсолютный, ничем не прикрытый восторг. Он мгновенно сложил все переменные в уме. Его крупное, породистое лицо хищно подобралось.
- Логистическое плечо... Предел текучести сплава... Цикличная вибрация... - он буквально смаковал каждое незнакомое, но безупречно точное слово, пробуя его на вкус. Он сделал еще один стремительный шаг ко мне, оказавшись так близко, что я могла разглядеть тонкие красные прожилки на белках его умных, цепких глаз.
- Какая невероятная, восхитительная ложь вся эта ваша Клара Рожкова, - выдохнул купец. В его тоне больше не было снисходительности. Там пульсировало чистое, искреннее уважение. - Я понятия не имею, кто вы такая на самом деле и от кого прячетесь в этом мрачном склепе, мадемуазель. Но в моей торговой империи подобные выдающиеся умы ценятся на вес золота. Настоящего, полновесного золота, а не княжеских копеечных подачек.
