Полная версия
Он понизил голос до низкого, вибрирующего интимного шепота, от которого у любой обывательницы задрожали бы колени:
- Рано или поздно Левашов начнет задавать вопросы, на которые вы не сможете или не захотите отвечать. Мой городской дом всегда открыт для вас. Любые деньги, любые условия. Мое слово тверже стали.
Я уже набрала в грудь холодного воздуха, чтобы окатить его порцией ледяного презрения, восстановить личные границы и закрыть эту чудовищно опасную тему, но внезапно слова застряли у меня в горле.
На верхней каменной ступени парадного крыльца стоял Мирон Левашов.
Я не знала, как долго он там находился и какие именно обрывки фраз донеслись до него сквозь шум мартовского ветра. Внешне князь казался воплощением мрачного, непоколебимого контроля. Его темный суконный сюртук сидел идеально, широкие плечи были развернуты в привычной подавляющей выправке кадрового военного. От него физически веяло властью. Но мой натренированный взгляд кризисного психолога моментально считал физиологические признаки критического напряжения. Линия его жесткой челюсти закаменела так, что под светлой кожей отчетливо перекатывались желваки. Глубоко посаженные глаза превратились в две темные, испепеляющие щели.
Он видел, как непозволительно близко ко мне стоял Остап. Видел неприкрытый, обжигающий азарт на лице своего главного конкурента по бизнесу. Прагматичный разум Левашова предсказуемо попытался замаскировать вспыхнувшую, иррациональную и дикую ревность под банальный, холодный гнев хозяина усадьбы из-за нарушенной прислугой субординации.
Мирон начал спускаться. Тяжелые каблуки его сапог отбивали по камню четкий, угрожающий ритм. Он остановился в трех шагах от нас, возвышаясь над двором как непреодолимая скала.
- Наместников, - голос князя лязгнул морозным железом, в нем не было даже формального намека на светское приветствие. - Я совершенно не припоминаю, чтобы мы назначали встречу на сегодняшний день. Мой старший управляющий ждет вас в конторе в уездном городе. Вся документация по поставкам угля находится там.
Остап не дрогнул и не отступил ни на миллиметр. Он лишь чуть шире расставил ноги, принимая этот безмолвный силовой вызов, и на его губах заиграла уверенная, сытая усмешка человека, который только что обнаружил на чужой земле золотую жилу.
- Ехал мимо вашего поместья, ваше сиятельство. Услышал крики со двора. Решил проверить, не нужна ли срочная помощь, - купец вальяжно оперся на свою трость, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к княжескому гневу. - Впрочем, моя помощь здесь категорически не потребовалась. Ваша новая наставница справляется с катастрофами куда эффективнее любого дипломированного лекаря. И, смею заметить, рассуждает о пределах текучести уральских сплавов изящнее ваших высокооплачиваемых столичных инженеров. Берегите этот бриллиант, князь. Иначе уведут. И глазом моргнуть не успеете.
Идеальная, ледяная, выверенная поколениями вежливость потомственного аристократа намертво сцепилась с харизматичной, тяжеловесной наглостью миллионщика. Они формально говорили о сплавах, конюхах и медицине, но подтекст звенел от убийственного напряжения. Два крупных хищника жестокого промышленного мира прямо сейчас делили территорию, и эпицентром этой невидимой линии фронта была я.
Мирон даже не удостоил Наместникова прямым ответом. Его взгляд, тяжелый, подавляющий и абсолютно нечитаемый, медленно переместился на мое лицо. В этих темных глазах смешались подозрительность, острый аналитический расчет и что-то еще - глухое, темное и собственническое, от чего мне стало физически неуютно даже сквозь мою железобетонную профессиональную броню.
- Ваше место в классной комнате рядом с моим сыном, мадемуазель Рожкова, - чеканя каждый слог, как приговор, произнес Левашов. - В мои правила категорически не входят светские беседы прислуги с посторонними визитерами на хозяйственном дворе. Немедленно приступайте к своим прямым обязанностям.
Я не стала спорить, оправдываться или изображать оскорбленную женскую невинность. В этой шахматной партии мой фатальный ход был уже сделан. Я коротко, сухо кивнула обоим мужчинам, фиксируя свое формальное подчинение правилам игры, и направилась к лестнице. Мои ортопедические туфли, покрытые коркой засыхающей глины, бесшумно и тяжело ступали по холодному камню.
Поднимаясь по высоким ступеням, я физически чувствовала спиной два скрестившихся, обжигающих взгляда. Искушающий, зовущий, полный делового азарта взгляд купца и тяжелый, прожигающий насквозь, контролирующий взгляд князя. Иллюзия моей безопасности растаяла как дым. Маска глупой, испуганной столичной мыши Клары Рожковой была уничтожена окончательно и безвозвратно. Теперь я находилась в самом эпицентре надвигающейся войны двух промышленных титанов, и права на следующую ошибку у меня больше не было.
Глава 9.
Искренний смех - это сложнейший физиологический и психологический акт, требующий полного расслабления диафрагмы и моментального снятия всех внутренних защитных блоков. Для обычного человека это естественная реакция. Но для травмированного ребенка, чья нервная система годами зажата в безжалостные тиски протестного невроза и страха перед физическим наказанием, рассмеяться в голос - это все равно что покорить горную вершину без кислородного оборудования.
Мы сидели на перевернутых деревянных ящиках в заброшенной оранжерее. Воздух здесь был густым, тяжелым, он пах прелой прошлогодней листвой, влажной землей и глубокой ржавчиной старых чугунных труб, которые когда-то давно, еще при жизни жены князя, отапливали этот стеклянный склеп. Сквозь мутные, заросшие плотным зеленым мхом рамы пробивался тусклый свет пасмурного весеннего дня, выхватывая танцующие пылинки.
Трофим бережно, почти не дыша, держал в худых, перепачканных сухой землей руках сойку. У лесной птицы было перебито крыло, но оно уже покоилось в аккуратной, удивительно жесткой самодельной шине из тонких ивовых прутиков и суровой бечевки.
- Я нашел ее сегодня на рассвете, за старыми парниками, - голос мальчика звучал тихо, но ровно. Он был так поглощен своим тайным секретом, так отчаянно хотел получить оценку своей работы, что его мозг просто забыл выстроить привычную мышечную стену перед речевым аппаратом. - Собаки, наверное, загнали в угол. Я подумал, если кости срастаются у дворовых мужиков, то и у нее должно получиться. Правильно затянул? Вчера вы ведь тянули сильно.
Я внимательно осмотрела конструкцию, принципиально не прикасаясь к птице, чтобы лишний раз не провоцировать у напуганного существа тахикардию.
- Для первого раза в полевой хирургии - весьма недурно, Трофим, - произнесла я сухим, академическим тоном. Я намеренно общалась с ним не как с несчастным ребенком, а как со старшим ординатором на утреннем обходе. - Вектор фиксации выбран абсолютно верно. Но если ты планируешь и дальше практиковать травматологию, тебе придется научиться вязать правильные медицинские узлы. Иначе твой пернатый пациент легко снимет эту повязку клювом к завтрашнему утру, и начнется некроз.
Трофим на секунду замер. Его сознание, привыкшее исключительно к крикам отца, ударам линейкой по пальцам от прежних учителей или холодному равнодушию прислуги, усиленно обрабатывало мою безэмоциональную, сухую иронию. А затем напряженные уголки его губ дрогнули, линия худых плеч опустилась, и под стеклянные, грязные своды старой оранжереи взлетел чистый, звонкий мальчишеский смех.
Я смотрела на его расслабленное, перепачканное лицо, и внутри меня внезапно шевельнулось что-то теплое, болезненное и чудовищно опасное. То самое забытое, растоптанное материнское чувство, которое я заживо похоронила десять лет назад вместе со своим собственным сыном в другой, недосягаемой теперь реальности. Мой внутренний кризисный психолог мгновенно забил тревогу. Я жестко, безжалостно подавила этот импульс, загоняя его обратно в темный угол подсознания под бетонную плиту профессионализма. Я врач. Он мой пациент. Никакой эмоциональной привязанности, никаких личных проекций. Иначе я просто не смогу действовать хладнокровно, когда в этом мрачном доме грянет настоящий кризис.
- Выпускай ее в дальний вольер, там безопасно, - я поднялась, оправляя подол. Жесткая щетка и ледяная вода вчера вечером сделали свое дело, отчистив глину, но вторая подряд испорченная юбка вынудила меня пойти на жесткие дипломатические переговоры с экономкой. В итоге я отвоевала себе новое темно-коричневое суконное платье из запасов прежних компаньонок - глухое, тяжелое, зато абсолютно чистое и без корсета. - Нам пора возвращаться к латыни.
Поздним вечером старый дом традиционно погрузился в стылый полумрак. Я шла по длинному коридору второго этажа, чувствуя, как ноют перенапряженные мышцы левого плеча и спины после вчерашнего силового вправления сустава конюху.
У верхней площадки лестницы меня ждал Кузьма. Дворецкий стоял прямо, не опираясь на резные деревянные перила. Моя примитивная химическая вытяжка из коры белой ивы работала исправно - старик больше не приволакивал правую ногу, хотя по его плотно сжатым губам было отчетливо видно, что ползущая от реки сырость все еще доставляет ему дискомфорт в суставах.
- Мадемуазель Рожкова, - Кузьма чуть склонил голову, когда я поравнялась с ним. В его тоне появилось то неуловимое уважение, которого не заслуживала ни одна прежняя гувернантка. - Его сиятельство ожидают вас в библиотеке. Сей же час.
Я коротко кивнула и направилась к лестнице. Мой разум переговорщика уже начал методично выстраивать многоуровневую защиту. Я прекрасно помнила вчерашнюю сцену на хозяйственном дворе. Мирон видел, как непозволительно близко стоял ко мне Остап Наместников. Слышал обрывки фраз и точно зафиксировал неприкрытый, плотоядный деловой интерес в глазах своего конкурента. Я не сомневалась, что сейчас меня ждет агрессивный допрос с пристрастием и, возможно, увольнение.
В библиотеке горели желтые керосиновые лампы, отбрасывая длинные, подрагивающие тени на корешки старинных фолиантов. В воздухе стоял привычный, будоражащий рецепторы запах бумажной пыли, хорошего табака и тонкой, металлической ноты оружейной смазки.
Мирон сидел за массивным столом, освещенный лишь локальным кругом света от настольной лампы. На нем был строгий темный жилет поверх безупречно белой сорочки, которая резко оттеняла жесткие, рубленые черты его лица. Никакой вечерней расслабленности. Поза человека, который готов к нападению и тотальному контролю.
Я остановилась в трех шагах от стола, скрестив руки на животе в своей закрытой, непроницаемой стойке.
- Вы хотели меня видеть, князь.
Он не стал тратить время на пустые светские прелюдии. Закрыл тяжелую книгу учета, аккуратно отодвинул бронзовую чернильницу и поднял на меня свой темный, препарирующий взгляд. Вопреки моим ожиданиям, в нем не было бушующей ярости.
- Сегодня за ужином Трофим обратился к лакею, - его голос звучал ровно, как размеренный ход напольного хронометра за моей спиной. - Он попросил передать ему графин с водой и уточнить время подачи десерта. Пятнадцать слов подряд. И ни одной запинки.
Я молчала, не выдавая своего торжества.
- Я человек сугубо практический, мадемуазель Рожкова, - продолжил Мирон, медленно откидываясь на высокую спинку кожаного кресла. - Я привык оценивать любые механизмы исключительно по их производительности. Годами лучшие столичные светила рассказывали мне сказки о слабой нервной конституции наследника. Мой отец требовал армейской муштры и порки. И только вы, появившись в этом доме на прошлой неделе, просто взяли и заставили эту сломанную систему работать. Я не понимаю ваших методов, но я вынужден признать факты. Мой подход был категорически ошибочным.
Я чуть приподняла бровь. Откровение было поистине беспрецедентным. Жесткий, властный промышленник, привыкший ломать людей об колено, только что хладнокровно капитулировал перед объективной реальностью, признав свою педагогическую несостоятельность.
- Это не чудо, ваше сиятельство, - ответила я спокойно, мысленно опуская внутренние щиты. Оружие не требуется там, где нет нападения. - Ваш сын никогда не был сломан. Его нервная система просто адаптировалась к постоянному ожиданию удара. Это физиологический панцирь. Если убрать фактор животного страха и позволить ему дышать животом, его речевой аппарат функционирует безупречно.
- Вы методично перекраиваете архитектуру моего дома, - произнес он задумчиво. - Вы лечите моих слуг. Вы с легкостью вправляете вывихи. А вчера во дворе я имел сомнительное удовольствие слышать, как моя наемная гувернантка рассуждает о пределах текучести уральских сплавов и логистических плечах умнее моих старших инженеров.
Я мысленно прикусила язык. Он все-таки услышал.
- Чтение правильных книг развивает аналитический аппарат, князь, - парировала я абсолютно ровно, не отводя взгляда. - Век меняется. Сталь вытесняет дерево. Было бы глупо оставаться в стороне от прогресса, имея доступ к вашей прекрасной библиотеке.
Его губы тронула едва заметная усмешка. Это был диалектический спарринг двух взрослых, состоявшихся людей. Я отвечала ему его же терминами, не пытаясь казаться глупее или покорнее, чем я есть. А он слушал, словно изголодался по острому интеллекту в этих покрытых нафталином стенах.
Внезапно Мирон поднялся. Он обошел массивный дубовый стол и неспешно, почти хищно приблизился ко мне. Моя спина рефлекторно выпрямилась. Дистанция между нами сократилась до критической отметки. Я физически ощутила тяжелое тепло, исходящее от его тела, и уловила горьковатый шлейф опиумных капель, которыми он продолжал глушить мигрени.
- Мой дом, - его голос упал на октаву ниже, превратившись в вибрирующий бархат, под которым скрывалась опасная сталь, - это моя территория.
Он сделал еще один медленный полушаг. Я не отступила.
- И я категорически не приемлю, - продолжил Левашов, глядя мне прямо в глаза, - когда чужие купцы приходят на мою землю и начинают проводить публичную оценку моих активов. Наместников обладает звериным чутьем на ценные кадры. Но в этот раз он ошибся домом. Вы работаете на меня. И точка.
Это не было мелкой ревностью ущемленного мужского эго. Это было тяжелое, авторитарное заявление хищника, который обозначал свои неоспоримые права. Его взгляд медленно опустился на мои губы, задержался там на долю секунды и снова поднялся к глазам. Воздух в библиотеке стал неестественно плотным, перенасыщенным искрящимся электричеством.
Мой годами тренированный пульс сорвался с ритма. Я, пятнадцать лет державшая свои эмоции в морозильной камере профессионального цинизма, вдруг почувствовала, как по позвоночнику скользнула горячая волна. Меня фатально тянуло к этому сложному человеку с израненной душой и железным контролем. Разница в сословиях, моя фальшивая личность, другой век - все это сейчас казалось пылью. Были только мужчина и женщина, запертые в одной гравитационной аномалии.
Он чуть склонил голову. Расстояние между нами исчезло почти полностью.
Резкий, требовательный стук в тяжелые двустворчатые двери грубо разорвал натянутую тишину библиотеки.
Наваждение лопнуло мгновенно, словно сброшенное ледяной водой. Мирон резко выпрямился, его челюсть рефлекторно сжалась, возвращая лицу привычное, холодное выражение недоступного хозяина положения. Механизм контроля снова защелкнулся на все замки.
Я сделала шаг назад, машинально одергивая манжеты сурового платья и заставляя свои легкие сделать размеренный вдох. Мое лицо снова стало непроницаемой маской.
- Войди, - бросил Левашов ледяным тоном, возвращаясь к своему рабочему креслу.
Дверь приоткрылась. На пороге возник Кузьма. Лицо старого дворецкого, обычно не выражающее ничего, кроме выверенной почтительности, сейчас выдавало крайнюю степень растерянности.
- Прошу прощения, ваше сиятельство. Нежданные гости. Госпожа Есения Умнова изволили пожаловать-с.
Глава 10.
Химия прерванного поцелуя выветривается из крови ровно за три секунды, если в дело жестко вступает базовый инстинкт самосохранения. Мой мозг, годами натренированный на экстренное торможение любых неконтролируемых эмоций, отработал этот спасительный протокол безупречно.
Мирон не отшатнулся от меня, как пойманный с поличным гимназист, и не стал суетливо отводить взгляд. Он просто выпрямился. Я физически ощутила, как вокруг него с неслышным щелчком замкнулась привычная, непробиваемая броня абсолютного контроля. Всего секунду назад в полумраке библиотеки, среди запаха бумажной пыли и оружейной смазки, между нами искрило тяжелое, обжигающее напряжение. А сейчас передо мной снова стоял холодный прагматик, промышленник и хозяин огромной усадьбы, чью закрытую территорию только что бесцеремонно нарушили.
- Синюю гостевую комнату подготовить немедленно, - ровным, сухим тоном распорядился князь, обращаясь к Кузьме, застывшему в дверях. - Растопить камин. Накрыть поздний ужин в малой столовой. Холодное мясо, бульон, сыр - все, что найдете в леднике. И велите мальчишкам на конюшне как следует растереть лошадей.
- Слушаюсь, ваше сиятельство, - дворецкий коротко поклонился и бесшумно исчез в темном коридоре.
Я использовала эту возникшую паузу, чтобы окончательно заземлиться. Сделала медленный, глубокий вдох животом, принудительно возвращая свой пульс в рабочий ритм. Я снова была не женщиной, запутавшейся в собственных противоречивых чувствах, а наемным специалистом. Мы с Левашовым не обменялись ни единым словом о том, что едва не произошло у книжных стеллажей. Он молча указал мне жестом на выход, предлагая следовать за ним, и мы направились в парадный холл встречать нежданную гостью.
Просторный вестибюль первого этажа уже наполнялся запахом сырого морозного ветра, талого снега и концентрированным, сладковатым ароматом тяжелых парижских духов. Есения Умнова вошла в дом Левашовых с той выверенной, интимной грацией, с которой абсолютно уверенная в себе женщина переступает порог особняка, который мысленно уже переписала на свое имя.
Молодой лакей суетливо принял с ее плеч дорожный бархатный салоп, открывая безупречный, облегающий крой темного шелкового платья.
- Мирон Алексеевич, простите мою невольную дерзость за столь поздний визит, - ее голос струился обволакивающим медом, эхом отражаясь от высоких каменных сводов. - Ужасная распутица на тракте, рессоры экипажа едва выдержали эти ухабы. Я просто не могла проехать мимо вашего гостеприимного дома в такую ночь.
Князь ответил ей сухим, формальным приветствием. Он соблюдал все каноны строжайшего дворянского этикета, но не переходил ту невидимую границу, за которой начинается личная приязнь. Он был безупречным хозяином, предоставляющим кров, но не более того.
Взгляд Есении, скользнув по широким плечам Мирона, закономерно остановился на мне. Это был взгляд опытной хищницы. Механический сканер, методично ищущий уязвимости на чужой территории.
Мой внутренний кризисный диагност включился автоматически, отсекая любые личные эмоции. Я видела перед собой не пугающую светскую львицу девятнадцатого века, а классического, хрестоматийного пациента. Идеально прямая осанка, но плечевой пояс перенапряжен до каменной твердости. Приторная, покровительственная улыбка, за которой пряталась злая, голодная потребность во внимании. Классическая нарциссическая компенсация, порожденная жестокими правилами этого общества, где умная женщина без удачного брака не стоит и ломаного гроша.
Вдова определенно ожидала увидеть забитую гувернантку-бесприданницу. Скромную столичную мышь, которая робко потупит взор при виде ее шелков и бриллиантов. Вместо этого она столкнулась с женщиной, чей взгляд был холоднее и спокойнее хирургической стали. Я не стала изображать ложное подобострастие. Мой ответный кивок был вежливым, коротким и абсолютно профессиональным. Я смотрела ей прямо в глаза, не моргая.
Есению это микроскопическое неповиновение зацепило мгновенно. Тонкая линия ее ухоженных бровей едва заметно дрогнула.
Спустя полчаса мы сидели в малой столовой. Трофима за столом предсказуемо не было - для одиннадцатилетнего ребенка с нестабильной нервной системой ночные бдения категорически противопоказаны, и я еще вечером лично проследила, чтобы мальчик выпил теплого молока и уснул в своих покоях.
Атмосфера в комнате разительно контрастировала с горячим наваристым бульоном, поданным в глубоких фарфоровых тарелках. Воздух звенел от пассивной агрессии. Есения, желая продемонстрировать свою безраздельную власть над домом и восстановить пошатнувшуюся внутреннюю иерархию, начала тонкую игру. Она намеренно игнорировала застывшего у буфета молодого лакея.
- Мадемуазель Рожкова, будьте так любезны, пододвиньте мне соусник, - пропела вдова с ледяной светской улыбкой, отрезая крошечный кусочек мяса. - И налейте чаю. С дороги так пересохло в горле. А у местной прислуги, кажется, сегодня руки вылиты из свинца.
Это был примитивный тест на социальный статус. Попытка низвести наставницу наследника до уровня лакея, заставить меня публично прислуживать ей за общим столом.
В глупом бульварном романе героиня в этот момент должна была бы побледнеть, закусить губу от горькой обиды или бросить на князя умоляющий взгляд. Но в моей прошлой жизни в мой кабинет заходили жены олигархов и властные чиновницы, которые пытались самоутверждаться за мой счет сотнями куда более изощренных способов.
Я не испытала ничего, кроме профессиональной скуки. Взяв тяжелый серебряный чайник, я с абсолютно мертвым, стерильным спокойствием процедурной медсестры наполнила тонкую чашку гостьи. Я передала ей соусник плавным, выверенным движением. Мое лицо оставалось непроницаемой маской. Отсутствие любой эмоциональной реакции - обиды, злости или смущения - ломает кайф манипулятора надежнее любого открытого скандала. Невозможно унизить того, кто внутренне не согласен принимать это унижение.
Есения раздраженно поджала губы. Ее тактика не сработала. Поняв, что об мою выдержку можно сломать зубы, она сменила вектор атаки, перейдя к интеллектуальному допросу.
- Как вы находите нашу провинциальную глушь после блистательной столицы, Клара? - ее тон стал острее, в нем зазвучал плохо скрываемый яд. - Наверное, невыносимо скучно возиться с чужим отпрыском в этой ужасной весенней распутице? Я слышала от дворовых, вы позволяете мальчику пачкать руки в речной глине. Весьма... оригинальный педагогический прием для благородного дома. Вы не боитесь, что ребенок заразится какой-нибудь крестьянской хворью?
Я аккуратно промокнула губы льняной салфеткой и посмотрела на нее сквозь золотистое пламя свечи.
- Работа с мелкой моторикой через тактильное сопротивление вязких материалов напрямую стимулирует те участки коры головного мозга, которые отвечают за речевой аппарат, сударыня, - ответила я безупречно вежливым, академическим тоном. - Еще двадцать лет назад французский хирург Поль Брока математически доказал локализацию речевого центра. А господин Вернике дополнил его труды. Грязь на руках легко смывается простым карболовым мылом. А вот мышечный спазм гортани, вызванный стрессом, требует глубокого клинического подхода, опирающегося на анатомию, а не на зазубривание французских стишков.
Тишина, повисшая над столом, была почти оглушительной. Есения несколько раз непонимающе моргнула, пытаясь переварить незнакомые фамилии светил европейской медицины и пугающую терминологию.
Мирон сидел во главе стола. Он пил свой черный, крепкий кофе и не произносил ни слова. Он не бросался меня защищать и не пытался осадить Есению. В его глубоко посаженных темных глазах я ясно видела холодный, острый блеск истинного удовольствия. Князь наблюдал за нами как инженер на испытательном полигоне. Ему нравилось смотреть, как декоративная сталь светских интриг с глухим лязгом отскакивает от монолитного титанамоей профессиональной выдержки.
Поздний ужин подошел к концу. Есения, прекрасно осознавая, что в словесной и логической дуэли она терпит сокрушительное фиаско, решила бить наверняка. Бить по тем навыкам, которыми обязана была владеть любая выпускница института благородных девиц ее эпохи.
По предложению хозяина мы перешли в малую гостиную, где царил уютный полумрак, разгоняемый лишь потрескивающим пламенем в камине. Взгляд вдовы мгновенно зацепился за массивный полированный рояль, стоящий в углу комнаты. В ее глазах блеснуло искреннее торжество хищника, загнавшего свою добычу в капкан.
- Мирон Алексеевич, в Петербурге нынче так модны домашние музыкальные вечера, - фальшиво-восторженно воскликнула она, поворачиваясь к князю и картинно всплескивая руками. - Уверена, мадемуазель Рожкова, с ее-то потрясающим европейским образованием и знанием медицины, с легкостью порадует нас сложной партитурой.
Есения медленно развернулась ко мне. Ее улыбка стала похожа на тонкий разрез бритвой.
- Ведь ни одна приличная столичная наставница не посмеет отказать гостье в такой малости? Вон те ноты Шопена, думаю, вполне подойдут для начала.
