Мастер

— Когда он нажимает, мне связь лучше видно, — объяснил я Норвею, отмечая место для упора. — Здесь придержим и подведём новую деталь снизу. Старые края оставим, трогать их не надо.

Я ещё договаривал, а Норвей уже протягивал небольшой зажим.

— С этой стороны ставь, — показал он. — А то полоску сомнёшь.

Я взял зажим. Зря только растолковывал: он сам уже прикинул, как всё закрепить.

Мы закрепили рукоять. Радим убрал ладонь.

Линия осталась на месте.

Дальше работали спокойно. Столяр снимал с заготовки понемногу, я проверял посадку и уцелевшие связи. Норвей следил за тонким краем, удерживал его своим зажимом. Дважды он останавливал меня: дерево смещалось сильнее, чем казалось.

Я благодарил и поправлял.

Ника пришла с водой, поставила кувшин на свободный край стола. На рубанок посмотрела, но спрашивать не стала. Устроилась на лавке с небольшим куском ткани. Шила что-то для себя, иногда поднимая голову.

За работой Норвей рассказал, что в первые годы после появления наречений мастера ломали немало хороших вещей. Меняли рукояти, переставляли крепления, усиливали то, что казалось слабым. Изделие становилось прочнее, а прежнее свойство пропадало.

— Поздно начали записывать, — сказал он. — Каждый у себя. Кто понял что-нибудь, держал при себе.

Он открыл свою тетрадь.

Тонкая, в кожаном чехле, с зашитыми углами. Листы разного оттенка. Между короткими записями теснились рисунки, новые строки добавлены на полях. У одной страницы нижний край был подклеен полоской ткани.

Это хранили много лет.

Я вспомнил аккуратные записи Ярко в доме. Раньше я видел в них ученические упражнения, но сейчас начал понимать, сколько труда и денег заключалось хотя бы в самой возможности вести такую тетрадь.

Норвей нашел нужный рисунок. Рукоять другого инструмента, поперечная вставка, короткая пометка о том, что после ремонта имя перестало различаться.

Очень похоже на наш случай.

— Если получится, этот тебе принесу, — сказал он. — Хозяин согласится. Второй год лежит.

Мне хотелось ответить, что получится обязательно. Вместо этого я еще раз коснулся основания рубанка.

— Сначала Радим проверит.

Вставка наконец села плотно. Клей выступил узкой полоской, мы убрали лишнее. Норвей подтянул зажим, я остановил его, когда светлая линия начала слабеть. Немного отпустили. Связь снова выровнялась.

Местами она проходила так тускло, что приходилось ждать, пока различу. Но теперь соединялась через весь поврежденный участок.

Над колодкой проявилось название.

«Ровная подача».

Я медленно выдохнул.

Радим сразу посмотрел на меня.

— Есть?

— Имя вижу.

Он протянул руку, остановился и отступил. Норвей попросил проверить. Держал пальцы на дереве дольше моего, потом кивнул.

— Тоже различаю.

Столяр закрыл глаза на секунду, провел здоровой рукой по лицу. За рубанок он платил несколько лет назад, но расставаться с ним так и не решился. Хранил, ухаживал, носил к мастерам.

Мы пока вернули только возможность надеяться, что инструмент снова заработает. Это тоже было немало.

Норвей накрыл рукоять ладонью.

— До утра оставляем. Пусть крепление схватится.

Я согласился. Как бы ни хотелось снять стружку прямо сейчас, дергать сырой ремонт было рано.

Проверку обсудили тут же.

У Радима стоял заказ на оконные рамы. Дерево уже подготовлено, надо вывести длинные кромки и подогнать детали. Он выполнит всю партию сам, с обычными перерывами. Мы сравним первые детали с последними, затем снова осмотрим рукоять.

— Разок провести можно почти любым, — сказал Норвей. — Мне надо понять, что будет к концу работы.

— Правильно.

Я назвал цену: серебряный, если старое наречение выдержит проверку. Радим уже вложил свой материал и время в подгонку. Если наше крепление придется исправлять, второй раз платить он не будет.

Столяр согласился. Норвей записал условия возле рисунка, втиснув несколько строк между прежними пометками. Потом дал прочитать мне и Радиму.

Деньги не перешли из рук в руки. Но работа уже получила цену, проверку и свидетеля, который разбирался в ремесле.

Норвей убрал тетрадь, застегнул кожаный чехол.

— Когда закончите с рамами, позовете. Если все держится, я подтвержу. И заказчику скажу, кто вернул инструмент.

Я посмотрел на укрытый рубанок.

Вчера меня звали исправить перекосившиеся ворота за ужин. Теперь чужой мастер соглашался поручиться за результат, если выдержу проверку. У него имелись заказчики, имя, собственные записи неудач. Он собирался впустить меня в свою работу.

Я подтянул ремень на тисках и поднялся.

У ворот громко заговорили. Марфа вышла из кухни и остановилась на пороге, Ника отложила шитьё. Рядом с настоящим смотрителем стоял Грач. На этот раз он явился прилично одетым, в застёгнутом кафтане, с приглаженными водой волосами. Под мышкой держал свёрнутый лист, перевязанный шнурком; на шее висел плоский тёмный жетон. Савра с ними не было.

Смотритель подошёл ко мне. За день он успел умаяться: под глазами залегли тени, сапоги были в засохшей грязи. У пояса висела плоская сумка с печатью торга на застёжке. Я уже знал, что он ведает торговыми дворами и пристанью, проверяет меры и разбирает споры о найме и долгах. Большие тяжбы уходили в город, а с записью о работнике или содержании ребёнка сперва обращались к нему.

— Доброго имени, Ярко. Девочка здесь?

— Здесь.

Грач взялся было разворачивать лист, но смотритель забрал его и сам распустил шнурок.

— Завтра утром нужен разбор. Принесли запись о содержании и работном сроке.

Я поставил тиски на стол.

— Чья запись?

Смотритель повернул ко мне бумагу и указал на имя хозяина ночлежного двора у старой пристани.

По словам Грача, тот принял Нику после смерти отца, кормил, одевал и имел право требовать отработки. Затем уступил свои требования Грачу.

Я попросил дать прочитать.

Бумага была плотной, местами залосненной на сгибах. По краям оставили поля, строки вывели ровно. Внизу стояли знаки свидетелей и оттиск двора.

Это уже не походило на вчерашние крики у колеса.

Я прочитал сумму. Потом сроки. Еще раз вернулся к тому месту, где ночлежника называли опекуном.

— Кто его назначил?

— Это тоже проверим, — ответил смотритель.

— На бумаге только сказано, что он содержал ребенка.

— Я вижу.

Грач не выдержал:

— Она у него жила. Спроси! Потом у меня ела. За все платить надо.

Смотритель повернул к нему голову.

— Дашь договорить?

Тот замолчал, но подошел ближе.

Я спросил, как здесь вообще заключают такой договор. Вопрос прозвучал для ученика, наверное, странно, но делать вид, будто знаю местные порядки, было еще страннее.

Смотритель объяснил. Человека, принявшего сироту, могли признать попечителем. Срок работы за содержание записывали при свидетелях. Если возникал спор, выясняли, кто имел право договариваться, что выдали, сколько уже отработано. Одной чужой подписи для передачи ребенка было недостаточно.

В этой записи Грач утверждал, что все уже было сделано как положено.

— Поэтому девочка нужна при разборе, — закончил смотритель. — И те, кто знает, где она жила.

Я вернул бумагу.

Руки у меня были еще в мелких царапинах от пристани. На белом поле осталась едва заметная грязная точка. Я машинально вытер пальцы о штанину.

Грач заметил и усмехнулся.

Его я не трогал.

Ника стояла возле лавки. При виде Грача подобрала свое шитье и прижала к груди. Марфа подошла к ней, положила руку на плечо.

Я повернулся к девочке:

— Сегодня никуда идти не надо. Завтра сходим вместе.

Она слушала, но смотрела на шнурок у Грача на шее.

Тот заметил ее взгляд и убрал жетон под кафтан.

Веста вошла во двор, когда смотритель называл время. Вернулась от обозных, несла кожаную сумку с расчетами. Увидела бумагу, остановилась рядом с Марфой.

Ничего не сказала, пока разговор не дошел до даты.

— Можно? — спросила она у смотрителя.

Он повернул лист. Веста прочитала нижнюю строку, затем еще раз начало.

— Здесь написано, что договаривались на старой пристани шестого числа?

— Так.

— В тот день этот человек ехал с нашим обозом. Мы уже были за Северной переправой.

Грач сразу направился к ней.

— Ты бы сперва вспомнила.

Веста продолжала смотреть на смотрителя.

— У меня расчет за переправу. Он вез с нами два тюка кожи, платил отдельно. В книге на переправе тоже должна быть запись.

— Принеси свою, — сказал смотритель. — И свидетеля, кто видел.

— Принесу.

Он не порвал бумагу и не отдал ее Грачу. Сложил по старым сгибам, убрал в сумку. Веста отошла, поправила ремень.

Я успел заметить, как Грач провел языком по губам.

Это еще ничего не доказывало. В дате могли ошибиться, запись могли составить позже.

Смотритель назначил разбор чуть позднее. Велел привести Нику, позвать свидетелей с торговых рядов и взять мои документы — подтвердить, кто я и где остановился.

Я спросил, остается ли ребенок у меня до разбора.

— Остается.

Грач заговорил почти одновременно:

— Увезет он ее!

— Ярко сказал, что явится. За него здесь знают.

Смотритель посмотрел на Марфу. Та назвала мой фургон, подтвердила, когда приехал, и добавила, что торговцев позовет сама. Норвей стоял у стола, слушал. Когда его спросили, подтвердил, что работал со мной на пристани и вечером был здесь.

Никто не утверждал, будто давно меня знает. Каждый сказал то, за что мог ответить.

Я пообещал прийти и уточнил, надо ли оплачивать запись разбора. Смотритель назвал небольшую пошлину. Грач ухмыльнулся, но я спокойно кивнул.

Деньги были.

Утром, когда я думал о запасе в дорогу, они означали корм и еду, но появилась еще и возможность явиться на разбирательство с бумагами, заплатить писарю и не зависеть от того, согласится ли кто-нибудь сделать за меня одолжение.

Марфа собралась увести Нику в кухню, но девочка потянула ее за рукав и попросила меня подойти.

Я наклонился.

— Жетон, — прошептала она. — Такой у меня был.

— У Грача?

Ника кивнула.

— Всем давали. Кто у него жил.

Я не стал расспрашивать при нем. Велел побыть с Марфой, проводил смотрителя до ворот и еще раз подтвердил время.

Веста задержалась рядом.

— Поеду за тетрадью, — сказала она. — Человека с переправы до утра не привезу. Но возчик здесь, он помнит.

— Хорошо.

Она кивнула и ушла. Норвей предложил оставить рубанок у него до завтра, чтобы мне сегодня больше не отвлекаться. Радим забрал тиски и донес до фургона.

Грач остался во дворе.

Пока смотритель был рядом, он возился с ремнем на сапоге. Потом выпрямился и пошел следом за мной.

— Можно проще решить, — сказал тихо. — Сумму видел? Отдай, и забудем.

Я остановился у подножки.

— Завтра при смотрителе.

— Ты посчитай, сколько времени потеряешь. Ему еще платить, писарю…

Я повернулся. Грач осекся, однако уходить не стал.

Марфа привела Нику. Девочка держалась возле нее. Я открыл наружную дверь, пропустил ребенка в тамбур и встал на нижней ступени.

Через мое плечо Грач заглядывал внутрь. Для него там лежали обычные тюки и дорожные вещи. Ника прошла в сторону, за ящик. Скрытую дверь я пока не трогал.

— Утром, — повторил я. — С твоей бумагой и моими свидетелями.

Он посмотрел на Марфу. Хозяйка стояла у колеса, скрестив руки на груди.

Грач сплюнул в сторону и отступил.

Я поднялся, закрыл перед ним дверь и задвинул засов.

Несколько секунд мы с Никой слушали голоса снаружи. Грач еще что-то говорил. Марфа велела ему идти со двора. Затем шаги удалились.

Только после этого я открыл проход в дом.

В кухне горела лампа. В печи оставалось тепло. Из Никиной комнаты виднелся край заправленной кровати, на низком крючке висела ее рубаха.

Девочка сразу посмотрела туда.

Я поставил воду греться, подвинул к столу стул.

— Теперь расскажи про жетоны.

Она села, положила шитье на колени. Это оказался маленький мешочек из двух лоскутов. Для гребня, пояснила она, чтобы не терялся.

Я кивнул и подождал.

Жетоны выдавали всем детям Грачева двора. У каждого свой знак и зарубки по краю. Их носили на шнурке, показывали человеку, который принимал мешки с ломом.

Ника читать почти не умела, зато свой знак помнила. Наклонилась и начертила пальцем на столе.

Я принес маленькую дощечку для счета с восковой поверхностью, найденную среди дорожных вещей Хорвана. Дал ей палочку с гладким концом. Ника выцарапала знак, затем исправила одну черту.

Такой же ставили в большой тетради у приемщика.

— Он каждый раз писал? — спросил я.

— Иногда еще монету рисовал. Я смотрела.

— Тебе деньги отдавал?

— Грач забирал. Говорил, за еду.

Про эту тетрадь девочка рассказывала уверенно. Она видела ее много раз. Толстая, в засаленном чехле, нижний угол подшит грубой ниткой. Приемщик держал ее под столом, доставал после взвешивания. К вечеру относил в ящик.

Сама Ника однажды задела локтем чернильницу. За это ей досталось. Внизу страницы осталась клякса, рядом с ее знаком.

Я подождал, пока она закончит, и налил воды.

Значит, учет существовал ради железа. Грач продавал его кузнецам, приемщик отмечал вес и расчеты. В той тетради могли сохраниться дни, когда Ника приносила лом, и стоимость принесенного.

Сегодня нам показали только расходы на нее.

Я взял палочку, записал рядом несколько слов. Писать по воску было непривычно: нажал сильнее, прорезал почти до основания, пришлось загладить и повторить. Зато чистый лист тратить не требовалось.

— Тетрадь он не даст, — сказала Ника.

— Смотритель спросит.

— А если спрячет?

Я посмотрел на ее знак.

— Тогда спросим у приемщика. И у тех, кто сдавал рядом с тобой. Ты кого-нибудь помнишь?

Она назвала двоих детей, потом взрослого возчика, который иногда привозил сломанное железо. Я попросил описать, где его видела. Ника заговорила быстрее, помогая себе руками. Тут она разбиралась лучше меня: знала, кто с какой стороны двора приходит, куда ставят весы, где приемщик держит мелкие деньги.

Я слушал и записывал.

Когда закончили, вода в кружке уже остыла. Ника взяла хлеб, отломила край, но есть не начала.

— Если он все написал, меня отдадут?

Я отложил палочку.

— Завтра будем разбирать, что он написал и что было на самом деле. Я пойду с тобой. Марфа позовет торговцев. Веста принесет свои записи.

Девочка посмотрела на дощечку. На ней рядом стояли ее знак, место хранения тетради и имена тех, кого она вспомнила.

Потом обернулась к своей комнате.

— Вещи собирать?

— Нет. Утром умоешься, позавтракаем и пойдем. Вещи пусть лежат.

Она медленно кивнула и откусила хлеб.

Я убрал ее мешочек подальше от кружки, накрыл документы сухой тканью и положил рядом кошель. Завтра надо было прийти вовремя, привести свидетелей и добиться, чтобы смотритель потребовал вторую тетрадь.

На бумаге Грача стояло, сколько Ника ему должна. Теперь надо выяснить, сколько он уже получил за ее работу.

На краешке сознания вертелась мысль, что эта девочка мне близка отчасти от того, что очень похожа на мою внучку. Вот уж парадокс — сам выгляжу как юноша, а отношение к Нике как к маленькому ребенку.

Глава 6

Ника вышла к завтраку в куртке. Застегнула все пуговицы, пригладила волосы мокрой ладонью и села на край стула. Мешочек с гребнем положила возле миски.

Я посмотрел на печь. В кухне было тепло, от горшка шел пар. Девочка сидела прямо, будто боялась опоздать, хотя до колокола оставалось время.

— Расстегнись хоть. Еще поедим.

Она послушалась, но куртку снимать не стала. Хлеб взяла, отломила кусочек и положила обратно. Я придвинул к себе кашу, добавил немного масла и начал есть. Через некоторое время Ника тоже взялась за ложку.

Я собирался без спешки. Проверил печь, отнес Сметке воду, попросил Марфиного работника еще немного подержать корм в теплой воде. Кобыла потянулась к ведру, обнюхала пустые руки и толкнула меня носом в плечо.

— Сейчас дадут. Не забыл я про тебя.

Вернувшись, застал Нику у мойки. Она уже ополоснула обе миски и теперь вытирала стол. Свой мешочек убрала в комнату. Я заметил это, когда доставал Хорвановы грамоты, но ничего не сказал.

У ворот ждали Марфа и суконщик с торговых рядов. Тот самый, при котором Грач схватил девочку. Лавку он оставил на сына и несколько раз оглянулся в сторону рынка, однако идти не отказался. Мы двинулись вместе, Ника держалась возле моего локтя.

Смотритель принимал в доме у торга. Под навесом висели весы, рядом стояли мерки с выжженными знаками. Двое мужчин спорили над мешком зерна. При появлении Марфы разошлись, пропуская нас к двери.

Внутри пахло сырой шерстью. Ратич сидел за широким столом. Веста уже раскрыла перед ним свою дорожную тетрадь, рядом ждал знакомый мне возчик. Грача пока не было.

Ника отпустила мой рукав.

Мы поздоровались. Ратич указал на лавку у окна, а писарь подвинул к себе спорную запись. Попробовал перо, поморщился и взял короткий нож. Кончик подрезал двумя движениями, сделал тонкую прорезь и провел черту на обрезке бумаги.

Я следил за его пальцами. Перо было гусиное, с пожелтевшим от рук стержнем. Длинную бородку срезали, оставив немного наверху. Возле чернильного горшочка лежал лоскут, почерневший по краям.

Парень у жаровни растирал в ступке сухие бугристые шарики. Несколько таких же лежало в мешочке. Пока Ратич перечитывал Вестины строки, я негромко спросил писаря, что это.

— Дубовые орешки. Чернила готовим.

Он заметил мой интерес и повернул к свету горшочек.

— Размочат, настой сцедят. Зеленой соли добавят, камеди немного. Вчерашние еще светло идут.

На обрезке сероватая черта понемногу темнела. Я наклонился ближе, потом отодвинулся, чтобы не мешать. Писарь обтер кончик пера и принялся за работу.

У меня дома ручки валялись по всем ящикам. А здесь люди сначала готовили чернила, точили перо. Я невольно проверил, сухие ли у меня руки, прежде чем положить на стол Хорванову обложку.

Ратич слушал Весту. Шестого числа ее обоз прошел Северную переправу. Возчик подтвердил, что хозяин ночлежного двора ехал с ними, вез два тюка кожи и корзину ремней. На старой пристани в тот день его быть не могло.

Смотритель сверил число на спорном листе, велел писарю отметить сказанное. Затем просмотрел мою наследную грамоту и письмо с пристани. На последнем задержался, прочел имена Норвея и Радима.

— Это вчера было?

Я подтвердил. Ратич посмотрел на ссадину возле моего большого пальца, вернул листы и повернулся к Нике.

Ратич расспрашивал Нику об отце, о доме, о том, когда она осталась одна. Девочка говорила чуть слышно и порой искала меня глазами. Я ждал молча: о ее прежней жизни ничего не знал. Когда дошли до ночлежного двора, Ника нахмурилась.

— Мы с отцом туда ходили, когда мама умерла.

Писарь поднял голову от записи. Ратич спросил, жила ли Ника там после смерти Степана. Она покачала головой, назвала другой двор, затем угол за пекарней, где ей иногда разрешали переночевать.

Марфа стояла у двери и стискивала ручки корзины. Я достал восковую табличку с выцарапанным Никиным знаком и положил перед смотрителем.

— У Грача записывают все, что дети приносят. Ника знает, где держат тетрадь.

Ника объяснила, что мешки сперва ставили возле ворот, потом относили к весам. Приемщику на стол клали бирку со шнурка. Он смотрел на знак, записывал вес, а целые пряжки, петли и хороший металл откладывал отдельно.

Ратич спросил, кто забирал деньги.

— Грач.

— При тебе отдавали?

— Иногда. А иногда он вечером приходил.

Она показала пальцем, где стоял стол, с какой стороны открывался ящик. Сначала я понял ее неправильно, и девочка поправила: крышку откидывали к стене, сверху прижимали половиной круглого камня.

Писарь набросал несколько черточек на обороте использованного листа.

Дверь скрипнула, и Ника замолчала. Вошел Грач, стряхнул капли с шапки и начал жаловаться, что его оторвали от дела. Сесть согласился только после второго указания.

Ратич спросил о тетради приемщика. Грач сделал вид, что не понял, затем заговорил о расчетах с кузнецами и прочих делах, которые девчонку якобы не касались.

Смотритель выслушал и позвал служителя. Велел тому идти на Грачев двор, оставаться возле весов и до его прихода ничего из ящика не уносить.

Грач поднялся.

— Я сам принесу.

— Посидишь. Без тебя управятся.

Служитель задержался у двери. Грач посмотрел на него, снова сел и расправил на коленях шапку. Пальцы у него дрожали, хотя голос оставался громким.

Ратич убрал спорный лист в сумку. С Вестой и возчиком он сперва поедет к ночлежнику, затем займется счетом железа. Мне велел отвести ребенка на Сосновый двор и ждать.

Я поднялся, но не удержался и спросил:

— Ее пока никто не тронет?

Смотритель повернулся к Грачу.

— До разбора остается у тебя. Кто станет забирать, зови моих людей.

Ника слышала. Все же за рукав держалась до самой улицы.

Обратно шли медленно. Суконщик свернул к своей лавке, Марфа задержалась у пекаря. Мы с девочкой подождали возле стены. Она смотрела на воду в канавке под водостоком.

— Он теперь знает, что я сказала.

Я присел рядом, поправил ей перекрутившийся ворот.

— Знает. Но туда сейчас Ратич поедет, с людьми. Тебе на тот двор возвращаться не надо.

— А если придет спрашивать?

— Позовешь меня. Или Марфу. Одной с ним разговаривать не будешь.

Ника кивнула. Когда хозяйка вышла с хлебом, сама взяла у нее небольшой сверток и понесла до Соснового двора.

Дома она сразу разулась и сняла куртку. Долго возилась у себя, перекладывала что-то в сундуке. Я дал ей время, а сам налил воды и поставил хлеб на кухонный стол.

Из мастерской принес рубанок. Вчера мы сохранили старые края и поставили новую опору. Теперь оставалось передать ей нажим, который пока держал зажим. Клей за ночь схватился, крепление можно было заканчивать.

Я приготовил инструмент, но приниматься за тонкую работу не стал. После разговора у смотрителя все еще хотелось кому-нибудь объяснить, что именно думаю о Граче. Лучше было для начала успокоиться.

Ника вышла с шитьем. Села возле окна, вдела нитку в иглу и несколько раз посмотрела на дверь. Я устроился за столом напротив нее. В доме было тихо, только снаружи стучали по ободу колеса.

Через некоторое время пришла Марфа. Передала весть: ночлежник отказывается от записи. Говорит, что помогал Степану с похоронами жены, плату получил и больше никаких договоров не заключал. Ратич забрал его с собой.

Я вернулся на кухню и пересказал Нике.

Она положила иглу, разгладила лоскут и девочка вернулась к шитью.

После полудня за нами прислали снова.

У Ратича было тесно. Ночлежник сидел возле окна, приемщик — ближе к писарю. Веста стояла рядом с возчиком. Грача пересадили к дальней стене, у двери оставили служителя.

На столе лежали две тетради.

Ночлежник поднялся при виде Ники. Она его узнала. Мужчина снял шапку, покрутил в руках и рассказал, как Степан приходил за подводой после смерти жены. За людей и дорогу расплатился полностью, расписку получил.

Грач недавно показывал эту бумагу, расспрашивал о долге.

— Я ему сказал: заплачено, — повторил ночлежник. — Девчонка после отца у меня не жила. Как я за нее мог рядиться?

Свой росчерк на спорном листе он узнал, но ставить его там отрицал. Назвал людей, которые помнили прежний расчет. Веста с возчиком еще раз подтвердили поездку через Северную переправу.

Я слушал и посматривал на Нику. Она сидела прямо, руки сложила на коленях. Когда ночлежник сказал, что никому ее не отдавал, плечи у нее чуть опустились.

Ратич велел писарю отметить показания и взялся за тетради.

Маленькую носил Грач. В ней стояли имена детей и суммы за еду, кров, одежду, мешки. В большой приемщик вел вес и продажу железа. Нижний угол кожаного чехла был подшит грубой ниткой.

Ника подалась вперед.

— Эта.

Писарь перелистнул несколько страниц. Девочка указала на свой знак. Под строками расплывалась старая клякса, темная по краям и бледнее в середине.

Теперь я легко представлял, как это произошло. Задели глиняный горшочек, чернила потекли по столу, впитались в лист. Их пытались промокнуть, но разводы остались.

— Ты разлила? — спросил Ратич.

Ника кивнула и спрятала ладони под стол.

— Мешок поднимала. Он соскользнул.

Приемщик подтвердил ее знак. Он записывал вес, потом писал цену, когда железо уходило кузнецам. Если попадалась целая вещь, продавали отдельно.