Мастер

— Под рычаг?

— Подойдет?

Он положил брус, повернул сучком наружу, надавил всем телом. После этого показал, где ставить упор. Я бы выбрал почти то же место, только у него на проверку ушло несколько секунд.

— Хорошо. Клин сможешь быстро подогнать?

Радим опустился на колено. Достал из мешка сухой обрезок, начал тесать. Норвей подошел с другой стороны, назвал нужную ширину.

Я принял канат у бородатого возчика. Попросил развернуть середину, стряхнул грязь, перегнул на колене. Потертости были, рваных прядей не нашел. На такой можно положиться, если не дергать и грамотно распределить вес.

Людей пришлось расставить. Одного оставил у стойки принимать конец, двоих — выбирать слабину, когда закреплю петлю внизу. Радим с Норвеем займутся рычагом. Весте показал штырь и молоток, которые понадобятся следом.

Она переложила их так, чтобы взять сразу, и отступила от края.

— Еще кто наверх за водой пошел? — спросила у возчиков.

Один отозвался. Веста послала его к повороту встречать посыльного, чтобы тот не искал нас среди телег. Вернувшись, сама убрала с прохода брошенный лом.

Я снова подошел к краю. Человек на площадке смотрел на берег, присматриваясь к каждому нашему движению.

— Сейчас спущусь. Сперва закрепим угол, потом займемся ногой. Руки пока держи наверху.

Он вцепился в перекладину.

Короткую лестницу принесли из складского навеса. Я проверил ступени, выбрал сторону, которой положить к площадке. Пока оставили на берегу. Свободный конец тонкого каната обвязал вокруг себя и отдал одному из возчиков.

Радим поднес готовый клин. Норвей приложил его к щели, проверил посадку. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Готово.

Я обвел взглядом людей. У каждого было свое место. Молоток лежал рядом со штырем, тиски — под рукой у Весты. Толстый канат обнесли вокруг целой стойки. Двое у берега освободили проход для пострадавшего.

Осталось добраться до высокого угла и закрепить петлю.

Я надел мешок через плечо, подтянул ремень. Поставил ногу на мокрый брус, ухватился за стойку. Под подошвой заскользило, пришлось сместиться ближе к железному креплению.

Внизу билась вода. Площадка вздрогнула, канат возле моего плеча натянулся.

— Ровно держите, — хрипло рыкнул я и сделал первый шаг.

Глава 5

Брус прогнулся под сапогом. Я остановился, снова положил ногу ближе к стойке и только после этого сделал еще один шаг. Канат за спиной натянулся: на берегу поторопились выбрать слабину.

— Отпустите немного. Я еще иду.

Меня перестало тянуть за пояс. Теперь можно было добраться до площадки.

Рабочий следил за каждым моим движением. Вцепился в перекладину, подбородок упер в плечо. Под ногами у него плескалась мутная вода. Ящик прижал левую ногу к стойке, а правой мужчина отталкивал груз, когда площадку разворачивало течением.

Увидев меня рядом, он попробовал подняться.

— Сиди пока. Сначала закреплю угол.

Я протянул канат вокруг целой поперечины. Под петлю попал обрывок веревки от мешка, пришлось вытащить его и заново завести конец. Мужчина дышал часто, сквозь зубы. На виске у него дрожала жилка.

— Больно?

Он осторожно кивнул.

— Терпи. Сейчас придержим, перестанет качать.

Я поднял руку. Норвей, наблюдавший с берега, сам подошел к возчикам и показал, сколько выбрать. Канат выпрямился, площадка немного повернулась. Я сразу приказал остановиться.

Рабочий выдохнул и чуть опустил плечи.

— Так лучше.

— Хорошо. Теперь держись. Я вернусь.

Он посмотрел на меня с таким испугом, что пришлось объяснить:

— Механизм наверху поправлю. Иначе ящик с ноги не снимем.

Мужчина снова кивнул. Я проверил петлю, потом по брусу вернулся на берег.

У ворота уже работали. Радим выставлял деревянную опору, Норвей придерживал рычаг. Рядом стоял незнакомый парень в закопченной рубахе. На светлой тряпке перед ним лежали скобы и несколько железных штырей.

— Из кузни прислали, — сказал он. — Илья.

Я показал на свободное место возле себя:

— Вставай сюда. Подавать будешь.

Парень сразу поближе подвинул железо, но с тряпки ничего не свалил. Скобы у него были разные: две старые, выправленные, еще одна свежая, с темной окалиной. Даже в спешке он принес все по счету. В кузнице потом спросят.

Веста отвела людей от края. Мешки, приготовленные к погрузке, уже оттащили к стене склада. Кто-то начал возражать, что товар замочат, но она сунула ему в руки свободный конец каната и велела либо помочь, либо отойти. Мужчина помог.

Я присел у сломанного крепления.

Вся задача сводилась к одному: чуть приподнять перекошенный край, совместить отверстия и поставить новый штырь. Пока мы этим занимаемся, площадку должны держать цепь, канаты и подпорки.

Маленькое железное ушко надо придержать между двумя тяжелыми частями. Если полезть туда пальцами, при малейшем сдвиге их раздавит. Тут и пригодятся тиски.

Я взялся за мешок, потом остановился и перевел дыхание. Сердце колотилось вовсю.

Норвей посмотрел на меня.

— Удержат?

— Ушко — да. Вес на них не отдаем.

Он махнул головой. Утром сам проверял предел «Верного хвата».

Мы закрепили тиски у целой стороны рамы. Илья подал скобы, помог затянуть. Радим подбил последний клин под опору и убрал руку.

На другом конце пристани дребезжало предупреждающее кольцо. Звук тонкий, надоедливый, с коротким срывом на каждом толчке площадки. До появления магии здесь, наверное, кричал смотревший за грузом человек. Сейчас-то крик все равно нужен.

Я разложил штырь и молоток так, чтобы взять не глядя. Примерил движение левой рукой, затем правой. Илья следил за мной.

— Как заведу штырь, подашь скобу. Вот эту.

Он выбрал нужную и зажал в пальцах.

Я повернулся к Норвею:

— Поднимаем.

Рычаг пошел вниз. Перекошенное крепление освободилось. Радим сразу подставил клин, а я вынул старый штырь и положил на тряпку.

Снизу закричали.

Один из возчиков дернулся, однако Норвей удержал его за плечо.

— Стоять. Держим.

Я глянул через край. Рабочий оставался на месте. Только ящик сполз еще немного, и ему пришлось подтянуться на руках.

Времени на вторую попытку могло не хватить. Я зажал легкое ушко, проверил положение и раскрыл губки. Железка осталась висеть. Первый удар сердца я услышал в ушах. Левой рукой подтянул полосу, правой взял новый штырь. Он вошел в первое отверстие и уперся.

Второй. Третий.

Полоса стояла чуть ниже. Я приподнял ее большим пальцем, надавил плечом. Отверстия совпали.

Штырь прошел.

На мгновение захотелось бросить все и перехватить железку, пока не упала. Я заставил себя взять молоток. Два удара — конец показался с другой стороны.

Илья уже держал скобу перед моей рукой.

Я вставил ее, развел концы. Ушко качнулось и повисло на новом креплении.

Тиски больше ничего не держали.

— Есть, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло. Я только теперь заметил, что задержал дыхание.

Радим осадил клин. Норвей велел понемногу отпустить рычаг. Крепление приняло нагрузку, без рывка. Я провел пальцем вдоль опоры, проверил, не расходится ли дерево.

Держалось. Площадку совсем немного подняли, хватило, чтобы высокий край приблизился к берегу. Возчики уложили короткую лестницу, привязали верх. Я пошел вниз еще раз.

Рабочий смотрел на меня. Он попытался что-то сказать, но площадка качнулась, и он сжал зубы.

— Потом. Давай ящик освободим.

С берега спустили петлю. Я завел ее под груз, поправил на углах. По моему знаку люди наверху натянули канат. Ящик отодвинулся на толщину ладони. Я подбил клин, затем второй.

Мужчина потянул ногу. Сапог зацепился голенищем, и он застонал.

— Погоди, погоди.

Я присел, освободил загнувшуюся кожу. Нога вышла, рабочий сразу осел набок. Пришлось подхватить под мышки и посадить на край.

Тяжелый. Но поднять его я смог.

Спина выдержала, ноги тоже. Внизу было тесно, неудобно, под подошвами скользила грязь, однако тело слушалось. Мне не приходилось заранее рассчитывать, где встать, чтобы потом суметь разогнуться.

Спустился возчик. Вдвоем мы развернули пострадавшего к лестнице. Сверху подали еще один канат. Пока его подтягивали, я поддерживал здоровую ногу, чтобы не зацепилась за ступени.

Мужчина ругался, извинялся за ругань и снова ругался. Когда его подхватили на берегу, он ухватил ближайшего за шею и так и повис.

Я остался внизу.

Груз еще мог сдвинуться. Проверил петлю на ящике, забил клин глубже, убрал с прохода сползший мешок. От воды он потяжелел, но перетащить к стойке удалось.

С берега позвал Норвей:

— Теперь выходи. Остальное сверху закрепим.

Я оглядел площадку. Под ногами плеснуло. Вода добралась до нижнего края, затекла между мешками.

Можно уходить. На третьей ступени сапог скользнул. Я успел ухватиться за лестницу, подтянулся и выше поставил ногу. Я держался, до берега оставалось совсем немного.

Наверху кто-то протянул руку. Я схватил ее и выбрался.

Несколько шагов прошел сам, потом остановился возле каменной стены. Рабочего уложили на плащ. Человек с кожаной сумкой присел к его ноге, начал распускать шнуровку. Норвей стоял у ворота. Радим проверял подпорки, Илья собирал инструмент.

Все на берегу. Я тоже.

В цехе после этого уже ничего не было. Парня подхватили, я попытался вытащить ногу, сверху щелкнуло. Потом чужой мир, чужие руки, колесо возле сапога.

А сейчас можно было отойти. Сесть. Посмотреть на воду из безопасного места.

Я опустился на камень и упер локти в колени. На правой ладони содрал кожу, под ногтями набилась грязь. Сжал пальцы, разжал. Нормально. Поясница ныла от работы, но знакомого прострела не было.

— Держи.

Веста протягивала кружку. Я выпил почти всю воду, остатком смыл кровь с ладони.

Она не расспрашивала ни о чем, постояла рядом, убедилась, что я могу сам подняться, и вернулась к людям.

Я еще немного посидел. Потом встал, подхватил мешок и пошел снимать тиски.

Хозяин пристани появился, когда пострадавшего переносили на телегу. Сначала выслушал лекаря, велел работнику отвезти обоих. Потом направился к вороту.

Норвей его остановил.

— Поднимать больше нельзя. Опору менять, крепление переделывать.

Хозяин посмотрел на перегороженный спуск, на ожидающие телеги. За ними уже выстроились еще две, с рудой. Возчик на передней стоял во весь рост и выкрикивал что-то про уплаченную пошлину.

Мужчина стянул шапку, потер лоб.

— К вечеру хоть пустую площадку поднимем?

— После разгрузки и новых упоров, — ответил я. — Сейчас оставьте все как есть.

Он перевел взгляд на меня.

— Ты делал?

Норвей показал на новое крепление.

— Ярко. Мы помогали.

Хозяин еще раз осмотрел ворот, затем подозвал своего старшего работника. Велел отправлять обозы к нижней пристани. Разницу в плате обещал разобрать позже. Спуск перегородили канатом, у прохода оставили человека.

Лишь после этого нас пригласили в счетную.

Небольшая комната примыкала к складу. Стол стоял под окном, рядом — сундук. На стене висели связки бирок с зарубками, у каждой свое место. В нише лежала толстая книга, завернутая в потемневшую кожу.

Писарь сначала вытер стол. Потом достал из ящика тетрадь, раскрыл на нужной странице и придавил угол гладким камнем. Я загляделся на тесные строки: для новой записи внизу оставалась узенькая полоска, остальное исписали до самого края.

Я вспомнил пачки старых распечаток в нашей бухгалтерии. Здесь же берегли даже такую бумагу, грубую, с заметными волоконцами. Хорошая, должно быть, обходилась и вовсе дорого.

Хозяин спросил, сколько с него причитается. Я напомнил про скобы и штырь — их надо вернуть кузнецу или оплатить. Канаты пока останутся на подъемнике, так что с их хозяевами тоже придется рассчитаться. Радим принес дерево на упоры, лекарь возился с пострадавшим.

— Это запишем, — сказал хозяин. — Ты-то сколько возьмешь?

— Двенадцать серебряных на всех.

— За такую работу в самый раз, — отозвался Норвей, когда хозяин посмотрел на него. — Человека вытащили, груз удержали. Ворот еще починить надо.

Хозяин кивнул писарю. Тот сделал пометку, достал деньги из сундука и принялся отсчитывать.

Пока писарь отсчитывал деньги, я попросил назвать тех, кто помогал нам у канатов. Старший работник начал перечислять. Часть оказалась пристанскими, двое — обозными. С хозяином договорились, что им заплатят при свидетелях.

Иначе потом кто-нибудь скажет, что просто рядом стоял и платы не заслужил.

Серебро появилось передо мной. Хозяин выложил всю сумму, вместе с моими деньгами. Я пересчитал и разделил.

Норвею две монеты. Радиму две. Илье одну. Еще одну оставил для Весты.

Парень из кузни сперва посмотрел на свою долю, затем на меня.

— Это с железом?

— Железо хозяин кузни получит отдельно. Это тебе.

Илья осторожно взял монету, провел ногтем по краю. Сунул за пазуху, потом поправил рубаху, чтобы не выпала.

Радим свою плату убрал в небольшой мешочек. Норвей деньги пересчитал и тоже спрятал. Никто от заработанного не отказывался.

Мне осталась моя доля.

Хозяин заметил, как я укладываю их в кошель.

— До вечера останешься? Надо все-таки ворот привести в порядок. Сговоримся.

Вчера я бы ухватился за эту работу. Сейчас я вспомнил рубанок под холстом, Сметкину упряжь, Нику у Марфы.

— Сегодня не возьмусь. Опору нужно готовить, детали заказывать. Спешкой снова кого-нибудь придавите.

Норвей назвал людей, которые делали подъемник и смогут правильно разобрать его. Хозяин поморщился, повернулся к писарю, велел послать за плотниками.

Отказываться от денег было непривычно приятно. Особенно когда они еще могли пригодиться. Просто теперь у меня уже лежали в кошеле двенадцать монет, а к вечеру ждал другой заказ.

Я попросил свидетельство о выполненной работе.

Хозяин не сразу понял, зачем. Пришлось объяснить, что дальше поеду в Вежень, там меня никто не знает. Нужна запись с его знаком: где работал и что сделал. Насколько я знал, такое практиковалось.

Писарь поднял глаза.

— На отдельном листе?

— Да.

Он назвал цену за бумагу, письмо и заверение. Я уже полез к кошелю, но хозяин остановил.

— Мой расход. Пиши.

Из ящика достали узкий лист, сложенный вдвое. Писарь разгладил его ладонью, проверил перо. Пока готовился, расспросил Норвея: знает ли меня, действительно ли я ученик Хорвана, видел ли работу от начала до конца.

Норвей подтвердил. Радим тоже назвал себя.

Писарь записал свидетелей и прочел составленное вслух. Я попросил поправить место, где ворот назвали исправленным.

— Его только закрепили. Ремонт еще нужен.

Лишние слова он перечеркнул тонкой чертой, надписал нужное сверху. Хозяин подтвердил исправление своим знаком.

Я стоял рядом и следил за строками. Местные буквы уже разбирал довольно свободно, хотя иногда на полвздоха задерживался перед незнакомым сочетанием. В памяти Ярко находилось нужное, стоило перестать торопиться. С письмом было сложнее: пару раз в своих заметках я машинально вывел русскую букву и только потом заметил.

Здесь все написал человек, для которого это было обычной работой.

В конце хозяин приложил небольшую печать. Писарь дождался, пока чернила подсохнут, сложил лист и отдал мне. Я убрал его к документам Хорвана.

«Мастер Ярко, ученик Хорвана…»

Ни звания, ни нового умения от этих слов не прибавилось. Но когда в другом городе спросят, что я умею, будет что показать. И люди, чьи имена стоят внизу, подтвердят. Странный мир, странная бюрократия.

На выходе Илья дождался меня у телеги. Попросил еще раз посмотреть тиски. Я поставил их на борт, дал попробовать винт.

Парень сперва разглядел накладки на губках.

— Сам делал?

— Сам. Для тонкой детали понадобились.

Он провел пальцем по краю, прикинул толщину. О наречении спросил только после этого.

Мне понравился такой порядок.

— Завтра зайди на Сосновый двор, — сказал я. — Покажу спокойно. И штырь нужен.

Я объяснил размер, начертил на пыли форму концом палочки. Илья повторил вслух, уточнил длину. Бумагу ради этого он не стал доставать.

Веста стояла у отъезжавшей телеги с пострадавшим. Дождался, пока закончит говорить с лекарем, и передал ей серебряный.

— За работу у канатов.

Она посмотрела на монету, затем на меня.

— Хозяин заплатил?

— Да. Это твоя доля.

Веста убрала деньги в поясную сумку. Сказала, что проверит оставшихся людей на пристани, потом будет на дворе. Ни благодарности за благодарность, ни торга. Интересная дама.

Мы с Радимом пошли обратно.

По дороге он объяснил, сколько здесь зарабатывает хороший ремесленник на обычной работе. Выходило, что мои двенадцать серебряных — примерно за две удачные недели. Иногда дольше, если заказчик тянет с расчетом или половину платы приходится отдавать за материал.

Я еще раз ощутил тяжесть кошеля.

Вчерашняя лебедка принесла три. Сегодня двенадцать. Куртку починил, рубанок готовился, портниха собиралась прислать покрывало. Уже можно было выбирать, чем заняться завтра.

Возле шорной лавки я остановился.

Новую упряжь вынесли в несколько комплектов. На самом дорогом блестели накладки, к пряжке была прикреплена узкая пластинка с вырезанным знаком. Хозяин предложил потрогать ремень.

— Нареченный. На подъемах шею меньше трет, если подогнать.

Радим узнал знак мастера и спросил цену. Я усмехнулся, услышав ответ. За нее можно было купить две обычные упряжи и еще оставить на корм.

Шорник ничуть не обиделся.

— Для тяжелых обозов берут. Семь лет назад все одной кожей обходились, теперь кому что нужно. Только неправильно наденешь — и это натрет.

Я выбрал обычную. Кожа гнулась ровно, возле отверстий не трескалась. Крепкий шов, гладкие края, хорошо выкованные пряжки. Все осмотрел, затем договорился о примерке на Сметке.

За старую упряжь мастер предложил немного уступить. Я оставил ее себе. Целые ремни и пряжки еще пригодятся.

На еду в дорогу ушло меньше. Крупа, соль, масло в маленьком горшке, сушеное мясо. Отдельно заказал корм, который удобно размачивать. Для больного зуба Сметки твердое зерно не годилось.

У торговца попросил мешки покрепче. Он назвал доплату, и я согласился. В моем доме теперь имелась сухая кладовая. Можно один раз уложить запас и не перекладывать каждый вечер с места на место.

Возвращаясь, поймал себя на желании поскорее все разложить. Мелочь, а приятно. Заработал, купил, принес домой. Завтра не придется начинать с поисков обеда.

У ворот Соснового двора нас ждали.

Ника стояла возле Марфы. Когда увидела меня, вышла навстречу, но задержалась: Норвей догнал нас и начал договариваться о вечерней работе. Он подготовит зажимы, Радим принесет рубанок и заготовку, я посмотрю связи.

Девочка переводила взгляд с одного на другого. Потом подошла ближе и взяла меня за край рукава.

— Рука?

Я посмотрел на ссадину.

— Задел немного.

Ника нахмурилась, помогла придержать мешок, пока я открывал фургон.

Внутри дома пахло едой.

Девочка успела перенести от Марфы горшок с похлебкой и хлеб. На столе стояли две миски. Вода в умывальнике еще была теплой: Ника оставила возле печи кувшин и теперь принесла мне.

Я отмыл ладони, снял мокрую рубаху. Снаружи, за стеной, кто-то спорил о свободной койке на ночь. В общем помещении у Марфы опять не хватало места.

Я стоял босиком на сухом полу собственного дома и выбирал, где развесить одежду.

В кухне мешаться не хотелось. Перенес ее в мастерскую, где было тепло от соседней печной стены. Инструмент разложил на верстаке. Покупки убрал в кладовую, масло поставил ниже, чтобы случайно не сбить.

Все помещалось. Еще и свободные полки оставались.

Ника ждала за столом.

— Ты если опять уйдешь… вернешься?

Я перестал развязывать последний мешок.

Она смотрела на мою руку, с которой еще стекала вода. На коленях лежало полотенце, край она скручивала пальцами.

Хотелось ответить уверенно. Сказать, что всегда вернусь, что теперь все будет хорошо. Вспомнил утро, когда поехал на завод. Наверняка тоже был уверен, что к обеду освобожусь.

Я сел рядом.

— Буду говорить, куда иду и когда собираюсь вернуться. Если задержусь и смогу передать, пошлю человека. Сегодня к Марфе работника отправил.

— Он сказал, что вытащили.

— Правильно сказал.

Ника немного помолчала.

— А если никто не придет?

— Спросишь у Марфы. Она знает, где меня искать. И сама спрашивай, когда я ухожу. Даже если тороплюсь.

Она кивнула, отпустила край полотенца и подвинула ко мне миску.

После обеда я ненадолго прилёг. Сапоги поставил у кровати, сухую рубаху повесил над ними. До сих пор всё думал, как такое помещение умещается в фургоне. Теперь куда больше радовало, что за водой не надо идти через весь двор: она под рукой. Печь работает, инструмент можно оставить как удобно. У огня не приходится ждать, пока освободят тебе угол, а спать можно спокойно, не прижимая кошель к животу среди чужих людей. Я закрыл глаза и уснул.

Разбудили меня голоса снаружи. Пострадавшего рабочего привезли на маленькой телеге; он сидел, вытянув перевязанную ногу. Рядом устроился мальчишка лет семи в великоватой шапке. Когда я вышел, рабочий подозвал сына:

— Вот он.

Мальчик посмотрел мне в лицо, потом перевёл взгляд на руки. Я спросил, как нога. Лекарь велел несколько дней на неё не наступать, а после показаться ещё раз. Пальцы шевелились, и боль понемногу отпускала.

Рабочий протянул ладонь, и мы крепко пожали друг другу руки. Благодарил он коротко, а потом выдохнул и мотнул головой, будто сам ещё не верил, что сидит здесь.

Марфа принесла воды. Ника вышла следом, поставила табурет. Мужчине садиться было неудобно, и на него забрался сын.

Побыли они недолго. Перед отъездом мальчик спросил, можно ли посмотреть Сметку. Ника сама повела его к конюшне, показала, с какой стороны подходить, чтобы кобыла лучше видела.

Рабочий следил за детьми.

— Жена сказала сразу домой, — признался он. — Я только хотел показать.

Я улыбнулся.

Через несколько минут сын снова забрался на телегу. Отец придержал его за ворот, устроил рядом со здоровой ногой. Мальчик обернулся и помахал нам.

К вечеру я привел тиски в порядок. Винт очистил, вытер металл, смазал. В углублении возле основания обнаружилась мелкая каменная крошка. Выковырнул, проверил крепления.

Наречение работало.

Для пробы зажал легкую пластинку, раскрыл губки и подставил ладонь. Железка повисла в воздухе, как прежде. Я дождался, пока упадет, и еще некоторое время смотрел на раскрытые тиски.

В первый раз удивлялся самому чуду. Теперь вспоминал маленькое ушко возле барабана. Если бы пришлось удерживать его обычным зажимом, я потратил бы больше времени. Могли успеть. Могли и потерять площадку, пока возились.

Сегодня тиски помогли вытащить человека.

Я погладил большим пальцем край накладки, убрал пластинку и понес инструмент под навес.

Радим уже ждал. Рубанок лежал на прежнем холсте, все детали были разложены так, как утром. Новую вставку он почти подогнал. Рядом поставил кружку с теплым клеем, принес нож и несколько тонких прокладок.

Норвей появился чуть позже. Поздоровался, открыл футляр. Из него вынул маленькие зажимы и узкий резец.

— С этого края не поддевай, — напомнил он. — Там дерево уже расходилось.

Я кивнул. Помнил.

В старой рукояти сохранилась тонкая полоска дерева. По ней проходила часть уцелевшей связи. Если убрать ее ради удобной посадки, останутся два разрозненных конца. На куртке мне хватило одного правильно поставленного крепления; здесь пришлось бы восстанавливать гораздо больше.

Я показал полоску Норвею. Он приложил палец, долго держал, затем передвинул ближе к основанию.

— Начало различаю. Дальше у меня почти пусто.

— Здесь еще целая.

— До самой стенки. — Я провёл пальцем по дереву. Радим нагнулся поближе, тоже пытаясь что-то разглядеть, а Норвей приложил заготовку к рубанку.

— Подвести-то её можно. Рукоять чем удержим?

Я попросил Радима взяться за рубанок, как он привык работать. Правой рукой он обхватил заднюю рукоять, повреждённую левую положил впереди. От лёгкого нажима старое дерево встало на место, и я наконец отчётливо различил линию у основания.

— Подержи так, не отпускай.

Теперь было видно, где поставить временный упор. С заменой опор я возился ещё на заводе: тяжёлый узел приходилось удерживать в прежнем положении, не сдвигая остальных частей. Дашь ему осесть — потом полдня потратишь, чтобы заново всё выставить. С рубанком возни меньше, но рукоять и здесь нельзя было сдвигать.