Тени южной ночи

А на булавке — сидела бабочка. Не морфо. А совсем другая. Маленькая, серо-голубая, с тонкими, как паутинки, усиками.

Глеб опустился на колени. Руки его дрожали.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он достал телефон, набрал номер Евы.

— Ева, — сказал он, когда она ответила. — Не выходите из дома. Заприте дверь. Я сейчас приеду.

— Что случилось? — её голос был испуганный.

— Убили еще одного. И... Ева, это не конец. Это только начало.

Он положил трубку и посмотрел на бабочку на спине мертвеца. Она смотрела на него своими крошечными, ничего не видящими глазами. И Глеб понял: убийца играет с ним. Убийца знает каждый его шаг. И убийца — где-то очень близко.

Глава 9. Девочка с пустыми глазами

Ева сидела на кухне и смотрела, как закипает чайник. Чайник был старый, эмалированный, с отбитым носиком, который Ева давно собиралась заменить, но так и не заменила — потому что старый чайник умел свистеть, а новый, электрический, молчал, как партизан. И в этом свисте было что-то живое, домашнее, настоящее.

За окном уже темнело. Августовский вечер опускался на город медленно, неохотно, как гость, который не хочет уходить. Небо было розово-оранжевым, и в этом свете даже уродливые балконы соседних домов казались красивыми. Зара спала на подоконнике, свернувшись в рыжий бублик, и изредка подёргивала ухом — наверное, ловила во сне мышей.

Глеб позвонил в дверь ровно в восемь. Ева открыла, и сердце её сжалось: он выглядел так, будто за последние два часа постарел на пять лет. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — красные, на рубашке — пятно от формалина, пахнущее химией и смертью.

— Проходи, — сказала она тихо. — Я чай заварила.

Он вошёл, сел за стол, не снимая ботинок. Обычно Ева бы возмутилась — она была педантична в вопросах чистоты, — но сейчас она просто посмотрела на его руки. Руки дрожали. Крупная, заметная дрожь, которую он пытался скрыть, сжав кулаки.

— Глеб, — она села напротив. — Ты в порядке?

Он посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько усталости, столько боли, что Ева вдруг поняла: он не «следователь Ковригин». Он просто человек. Который сегодня во второй раз за двое суток увидел мёртвое тело. Который не смог никого защитить.

— Нет, — сказал он честно. — Не в порядке. Я приехал к нему за помощью, Ева. За советом. А он... — Глеб сглотнул. — Он лежал на полу. С бабочкой на спине. Маленькой, серой. Я даже не знаю, как она называется.

Ева молча встала, подошла к нему и обняла. Просто обняла, без слов, прижав его голову к своему плечу. Он не отстранился. Наоборот — его плечи чуть опустились, как будто он наконец позволил себе снять невидимый груз. Так они сидели минут пять. Чайник свистел, потом замолк. Зара открыла один глаз, посмотрела на них, зевнула и снова уснула.

— Прости, — сказал он наконец, отстраняясь. — Я не должен...

— Должен, — перебила она. — Все должны иногда плакать. Даже следователи.

Он криво улыбнулся.

— Я не плакал.

— Я знаю. Но мог бы. И это тоже считается.

Он выпил чай. Ева подлила. Они сидели молча, и в этом молчании было больше близости, чем в любых словах.

Потом Глеб заговорил.

— Вересков сказал, что у него есть внучка. Маша. Она иногда приходила, помогала ему с коллекцией. У неё ключи от подвала. Я звонил ей весь вечер — не берёт трубку. Соколов ищет.

— Думаешь, она...

— Не знаю. Может, она жертва. Может, она сбежала. А может... — он не договорил.

— А может, она и есть убийца, — закончила Ева.

Глеб кивнул.

— Ева, мне нужна твоя помощь. Не как свидетеля. Как... специалиста. Ты видишь вещи, которые я не вижу. Ты читаешь слои. Мне нужно, чтобы ты посмотрела на коллекцию Верескова. Не на бабочек — на рамки. На булавки. На всё, что окружает.

Ева почувствовала, как внутри загорается маленький огонёк. Не страх — интерес. Профессиональный интерес реставратора, который видит повреждённую фреску и знает: её можно спасти. Нужно только найти, с какого слоя начать.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра.

— Завтра, — согласился Глеб.

Он ушёл в десять вечера. Ева заперла за ним дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце стучало где-то в горле. Она чувствовала запах его одеколона — дешёвого, с нотками табака — и этот запах почему-то не раздражал, а успокаивал.

«Стоп, — сказала она себе. — Стоп, Ева. Ты не для этого здесь. Ты — свидетель. Он — следователь. Между вами — закон, этика и труп».

Зара мяукнула, требуя еды. Ева пошла кормить кошку, и мир снова стал обычным.

Утром следующего дня Маша нашлась.

Соколов обнаружил её на автовокзале. Она сидела на скамейке, с рюкзаком на коленях, и смотрела в одну точку. Девушке было двадцать два года, но выглядела она на шестнадцать: худая, с бледным лицом, коротко стриженая, в огромной чёрной футболке, которая висела на ней, как на вешалке. Глаза — серые, пустые, как стёкла заброшенного дома.

Глеб привёз её к Еве. Почему к Еве? Потому что в управлении было слишком холодно, слишком официально, а Маша, по словам Соколова, «замыкалась, как устрица, при виде любого мундира». Ева же была «гражданской». Нейтральной территорией.

— Это Маша, — сказал Глеб, вводя девушку в квартиру. — Маша Верескова. Внучка Игоря Марковича.

Маша стояла в прихожей и не двигалась. Она смотрела на Еву долгим, изучающим взглядом, как будто оценивала её на пригодность.

— Здравствуйте, Маша, — Ева улыбнулась. — Проходите. Хотите чаю? У меня есть варенье из инжира.

Маша молча прошла на кухню, села на самый край стула, как будто была готова в любую секунду вскочить и убежать.

— Ваш дедушка... — начал Глеб.

— Мёртв, — сказала Маша. Голос у неё был тихий, плоский, без единой интонации. — Я знаю. Мне позвонил ваш участковый.

— Вы не плачете, — заметил Глеб.

Маша подняла на него глаза.

— Я отплакала вчера. Когда не смогла дозвониться. Я знала, что если он не берёт трубку — значит, всё.

— Почему?

— Потому что он всегда брал трубку. Всегда. Даже в три часа ночи. Даже когда спал. Он говорил: «Машенька, я всегда на связи. Потому что ты — единственное, что у меня осталось».

В её голосе впервые появилась трещина. Тонкая, едва заметная, но Ева её услышала. Как реставратор слышит, как трещит старая краска.

— Маша, — Ева села рядом. — Ты можешь рассказать, зачем ты ходила к дедушке в подвал?

— Помогала ему. С коллекцией. Он уже старый, руки трясутся. А бабочки... бабочки хрупкие. Одно неверное движение — и крыло сломано. Навсегда.

— Ты сама препарировала бабочек?

Маша посмотрела на Еву. Впервые в её глазах появилось что-то живое — удивление, смешанное с подозрением.

— Вы знаете, что такое препарировать?

— Я реставратор. Я работаю с мозаиками, фресками, деревом. Знаю, каково это — держать в руках что-то древнее и хрупкое.

Маша чуть расслабилась. Едва заметно — только плечи опустились на сантиметр.

— Да. Я препарировала. Дед научил меня. Ещё когда мне было двенадцать. Говорил, что у меня «золотые руки». Как у... — она запнулась.

— Как у Анны? — тихо спросила Ева.

Маша вздрогнула. Вся её хрупкая фигура напряглась, как струна.

— Откуда вы знаете про Анну?

— Моя троюродная тётя. Анна Линская.

Маша смотрела на Еву. Долго. И вдруг в её глазах появилось что-то, чего Ева не ожидала. Не страх. Не злость. Узнавание.

— Дед рассказывал про неё, — сказала Маша. — Говорил, что она была лучшей. Что никто больше не умел так работать с булавками. Что каждая её булавка — это маленькое произведение искусства. Он хранил её инструменты. До сих пор. В подвале, в отдельной шкатулке.

— Инструменты Анны? — Глеб наклонился вперёд. — Они всё ещё там?

— Да. Дед никогда их не трогал. Говорил: «Это святые вещи».

— Маша, — Глеб говорил мягко, но настойчиво. — Кто ещё знал про эти инструменты? Про шкатулку?

— Никто. Только я и дед.

— А про коллекцию? Про бабочек Анны?

Маша замолчала. Она смотрела на свои руки — тонкие, с коротко остриженными ногтями, на указательном пальце — маленький порез, затянутый корочкой.

— Был один человек, — сказала она наконец. — Лет пять назад. Приходил к деду. Спрашивал про Анну. Про коллекцию. Дед его выгнал. Сказал: «Больше не приходи». Но он... он приходил ещё. Несколько раз. Потом перестал.

— Как он выглядел? — Глеб достал блокнот.

— Высокий. Худой. С бородкой. Носил очки в тонкой оправе. Говорил тихо, вежливо. Но дед его боялся. Я видела. Дед никого не боялся, а его — боялся.

— Имя?

— Не помню. Дед называл его... «Тот, кто собирает тени». Я думала, он шутит.

Ева и Глеб переглянулись. «Тот, кто собирает тени». Звучало как название плохого детектива. Но в контексте всего, что происходило, это не было шуткой.

— Маша, — Ева взяла девушку за руку. Рука была холодная, как лёд. — Ты можешь пожить у меня. Пока мы не разберёмся. Тебе нельзя одной.

Маша посмотрела на неё. И вдруг, без всякого перехода, заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по бледным щекам, падали на чёрную футболку. Зара тут же проснулась, спрыгнула с подоконника и подошла к Маше. Потёрлась об её ногу. Маша опустила руку и погладила кошку.

— Спасибо, — прошептала она.

Глеб встал.

— Я поеду на виллу. Нужно ещё раз осмотреть кабинет Громова. Возможно, там есть что-то, что мы пропустили.

— Я с тобой, — сказала Ева.

— Нет. Ты остаёшься с Машей.

— Глеб, я не ребёнок. И я не хрупкая ваза.

— Ты — свидетель, — он посмотрел на неё твёрдо. — И ты мне нужна живой. Поняла?

Она не ответила. Только кивнула. Но внутри у неё что-то сжалось. Не обида. Страх за него. Странный, непривычный, острый. Она боялась, что он уедет и не вернётся. Как Анна. Как Вересков.

Глава 10. Жасмин на подушке

Зинаида Петровна Белова умерла в четверг утром.

Её нашла соседка по даче — та самая Нина Ильинична, которая подтверждала её алиби. Нина Ильинична пришла одолжить спички (газовая конфорка не зажигалась) и увидела Зинаиду в саду, на скамейке под яблоней.

Зинаида сидела прямо, как всегда. Спина ровная, руки сложены на коленях. На ней было то самое чёрное платье, в котором она приходила на допрос к Глебу. Лицо — спокойное, почти умиротворённое. Если бы не один нюанс: Зинаида не дышала.

И на её груди, прямо на чёрной ткани, лежала бабочка. Третья. На этот раз — крупная, бархатисто-чёрная, с двумя ярко-красными пятнами на нижних крыльях. Приколотая серебряной булавкой с овальной головкой.