Тени южной ночи

— Кто-то может это подтвердить?

— Соседка, Нина Ильинична. Мы вместе ходили в субботу на рынок. А вечером я была одна.

— Телефон?

— Был при мне. Вот, — она достала телефон, положила на стол. — Можете посмотреть.

Глеб взял телефон, пролистал звонки. Действительно, в субботу был звонок от Нины Ильиничны, в воскресенье — от сына. Ни одного пропущенного. Ни одного подозрительного.

— Зинаида Петровна, а ключи от виллы у кого были?

— У меня один комплект. У Виктора Павловича второй. И третий — запасной — лежал в сейфе в его кабинете. Код от сейфа знал только он.

— То есть вчерашний убийца мог попасть внутрь только через окно? Или... у него был ключ.

— Или он прошел вместе с кем-то, у кого был ключ, — тихо сказала Белова. — Виктор Павлович вчера ждал гостя.

Глеб насторожился.

— Откуда вы знаете?

— Он мне позвонил в субботу вечером. Сказал: «Зинаида, не планируйте ничего на воскресенье, я жду важного человека. Возможно, останусь с ним до вечера». Я спросила, готовить ли ужин. Он сказал: «Не надо. Мы будем одни».

— И кто это был?

— Не сказал. Только... — она запнулась. — Только странно пошутил.

— Какую шутку?

Белова посмотрела на Глеба прямо.

— Он сказал: «Зинаида, если завтра со мной что-то случится — не удивляйся. Я получил то, что заслужил».

В кабинете повисла тишина. Где-то за окном кричала чайка.

— И вы не сообщили об этом сразу? — голос Глеба стал жестким.

— А что я должна была сообщить? — огрызнулась Белова. — Что мой работодатель, который всю жизнь водил деловые отношения с чертом, пошутил про свою смерть? Я подумала, он выпил. Или устал. Виктор Павлович часто так говорил — образно, с черным юмором.

Глеб поверил. Действительно, такие люди, как Громов, часто говорили такие вещи. И редко умирали от них. Обычно они умирали совсем от другого.

— Хорошо. Еще вопрос. Вы знали, что Виктор Павлович коллекционирует бабочек?

Лицо Беловой впервые изменилось. На нем мелькнуло что-то — удивление? Испуг? — и тут же исчезло.

— Нет, — сказала она. — Не знала.

— А жасмин? Он увлекался цветами?

— Нет. Виктор Павлович не любил цветы. Говорил, что они пахнут кладбищем.

Глеб откинулся на спинку стула. Получалось, что убийца принес с собой и бабочку, и жасмин. Это был его почерк. Его подпись.

— Зинаида Петровна, последнее. Вы не знаете, была ли у Виктора Павловича сестра?

— Сестра? — Белова нахмурилась. — Нет. Никогда не упоминал. А что?

— Так, просто проверяю, — Глеб закрыл папку. — Спасибо. Если вспомните что-то еще — звоните.

Белова встала, кивнула и вышла. Глеб смотрел ей в спину и думал о том, что эта женщина что-то недоговаривает. Не про убийство — он верил, что она действительно была на даче. А про самого Громова. Про его жизнь. Про то, что он скрывал от всех, даже от той, кто работала на него двенадцать лет.

Он набрал номер Соколова.

— Славик, пробей мне сестер Виктора Громова. Всех. Родных, двоюродных, сводных. И еще — найди мне энтомолога. Специалиста по бабочкам. Нам нужно понять, откуда у убийцы эта морфо. Такие вещи просто так не покупаются на рынке.

— Есть, Глеб Сергеевич.

Глеб положил трубку и посмотрел на доску. Он чувствовал, что разгадка где-то рядом. Как запах жасмина, который не удается уловить, но знаешь, что он есть.

А в это самое время, в квартире на улице Виноградной, Ева Линская сидела на кухне, смотрела на фотографию незнакомой женщины и пила холодный кофе, понимая, что её тихая жизнь закончилась навсегда.

Глава 5. Кофе, который горчит

Утро следующего дня началось с того, что Ева проснула от звонка в дверь.

Она открыла глаза, не понимая, где находится. Солнце уже заглядывало в окно, Зара сидела на подоконнике и смотрела на двор с видом философа, обдумывающего смысл бытия. В голове гудело — после вчерашнего вина и бессонной ночи.

Звонок повторился. Нетерпеливо, требовательно.

Ева накинула халат, босиком прошлепала в прихожую. На пороге стоял Глеб. Тот самый, из вчерашнего дня. Только сегодня он выглядел еще более усталым, чем вчера. Под глазами — темные круги, рубашка помята, в руке — стаканчик с кофе.

— Доброе утро, — сказал он. — Извините за ранний визит. Можно войти?

Ева моргнула, соображая. Восемь утра. Следователь у её двери. С кофе. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Заходите, — она отступила, пропуская его. — Только у меня не убрано.

— У меня тоже, — Глеб прошел на кухню, поставил стаканчик на стол. — Вам кофе. Двойной эспрессо. Я подумал, вы не спали.

Ева посмотрела на него с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Интуиция, — Глеб сел, достал блокнот. — И еще потому, что у вас глаза, как у человека, который видел призрак.

Ева налила себе кофе, села напротив. Кофе был горячий, крепкий, горький. Именно такой, какой был нужен.

— Я нашла фотографию, — сказала она вдруг. Сама от себя не ожидая.

Глеб поднял брови.

— Какую фотографию?

Ева встала, принесла коробку из комнаты, достала выцветший снимок. Положила на стол.

— Это моя троюродная тетя. По материнской линии. Мать говорила, что она жила когда-то на юге и умерла молодой. Смотрите — на груди булавка. Такая же, как на Громове.

Глеб наклонился, рассмотрел фотографию. Его лицо изменилось — стало сосредоточенным, напряженным.

— Откуда вы знаете, как выглядела булавка на Громове? Мы не публиковали эту деталь.

Ева замерла. Она и правда не подумала об этом.

— Я... я видела её. На вилле. На его груди.

— А вы уверены, что это та же самая булавка? Может, это просто похожая модель?

— Уверена, — Ева посмотрела ему в глаза. — Я реставратор, Глеб Сергеевич. Я замечаю детали. У этой булавки головка не круглая, а слегка овальная. И на ней есть крошечная царапина — как будто её делали вручную. Я видела эту царапину вчера. И она есть здесь.

Глеб молчал. Он смотрел на фотографию, потом на Еву, потом снова на фотографию.

— Как звали вашу тетю? — спросил он наконец.

— Мать не помнила. Сказала, что её звали... кажется, Анна. Анна... фамилию не помню. Она умерла, когда мать была еще девочкой.

— А где она жила?

— Где-то здесь, на побережье. Мать говорила, что в каком-то большом доме. Но это было так давно...

Глеб взял телефон, набрал номер.

— Славик, найди мне информацию об одной женщине. Звали, возможно, Анна. Жила на нашем побережье лет сорок-пятьдесят назад. Умерла молодой. И еще — пробей все старые дела о смерти с участием женщин по имени Анна за последние пятьдесят лет. Особенно те, где фигурировали бабочки или странные обстоятельства.

Он положил трубку и посмотрел на Еву.

— Вы понимаете, что это значит?

— Что убийца знает мою семью? — тихо спросила она.

— Или что ваша семья связана с Громовым. Каким-то образом.

Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она всегда считала себя обычным человеком. Без тайн, без скелетов в шкафу. А теперь выясняется, что где-то в её роду есть женщина, которая, возможно, была связана с убитым бизнесменом и умерла при странных обстоятельствах.

— Глеб Сергеевич, — она сглотнула. — А почему вы мне это говорите? Вы могли бы просто забрать фотографию и уйти.

Он посмотрел на неё долго, внимательно. И вдруг улыбнулся — чуть-чуть, одними уголками губ.

— Потому что, Ева, вы единственный человек, который видит то, что не видят другие. И потому что... — он запнулся. — Потому что мне кажется, что вы в опасности. И я не хочу, чтобы вы были одна.

Ева почувствовала, как краснеет. Ей, тридцатичетырехлетней женщине, которая давно разучилась краснеть, вдруг стало жарко. Она отвернулась, делая вид, что мешает кофе.

— Я не одна, — сказала она. — У меня Зара есть.

Глеб рассмеялся. Впервые за все время их знакомства. Смех у него был тихий, хриплый, но настоящий.

— Зара — это хорошо. Но Зара не сможет защитить вас от того, что идет из прошлого.

За окном шумел инжир. Зара на подоконнике лениво зевнула, показав розовый язык. А Ева смотрела на следователя, который пил у неё на кухне дешевый кофе из стаканчика, и думала о том, что жизнь иногда подкидывает такие повороты, что ни один сценарист не придумает.

И где-то далеко, на вилле «Лазурный берег», закрытой теперь полицейской лентой, в пустом зимнем саду на мозаичном полу лежала одна крошечная смальтовая деталь, которую не заметили криминалисты. Маленький камешек, выпавший из узора. Но Ева, если бы увидела его, сразу бы поняла: это не случайность. Это — подпись.

Глава 6. Дорога, которая сближает

Ева терпеть не могла просить у матери помощи.

Мать — Людмила Сергеевна Линская — была женщиной, которая в свои шестьдесят два года выглядела на пятьдесят, а вела себя на сорок пять. Она красила волосы в цвет «спелая вишня», носила яркие шелковые платья и каждый год в августе приезжала к Еве «на море», чтобы «подышать йодом и посмотреть, не худеет ли её дочка».

Людмила Сергеевна жила в соседнем городе — в часе езды по серпантину, который вился вдоль берега, как пьяная змея. Она жила в маленькой двухкомнатной квартире в старом районе, где окна выходили на рынок, и каждое утро начиналось с запаха свежего лаваша и жареной рыбы.

Ева не хотела ехать к ней. Не хотела, чтобы мать увидела её вот такой — с красными глазами, с дрожью в руках, с ощущением, что земля ушла из-под ног. Людмила Сергеевна обладала даром за одно чаепитие превратить любую проблему в катастрофу вселенского масштаба, а любую катастрофу — в повод для того, чтобы выдать дочь замуж.

— Ну вот, доченька, я же тебе говорила! — сказала бы она. — Не ходи ты к этим богачам! Не твоего это ума дело! Выходи ты уже за Сережу, он хороший парень, с машиной...

Но выбора не было. Глеб был прав: если на старой фотографии была та самая булавка, а мать что-то знала про тетю Анну — нужно ехать. И ехать сейчас.

— Я подвезу, — сказал Глеб, когда они вышли из её подъезда. — Моя «Нива» не бог весть что, но кондиционер работает.

— У вас есть кондиционер? — удивилась Ева.

— В «Ниве»? — Глеб усмехнулся. — Нет. Но я открываю все окна, и на скорости сорок километров в час это почти то же самое.

Ева рассмеялась. Впервые за последние сутки. Смех получился хрупким, как тонкое стекло, но всё же.

«Нива» и правда была видавшей виды. Сиденья потрескались, на панели лежала стопка каких-то папок, под сиденьем водителя — пустая бутылка из-под воды и мятые салфетки. Но пахло машиной приятно — табаком, кофе и чем-то древесным.

— Это ваш личный аромат? — спросила Ева, пристегиваясь.

— Аромат следователя, — Глеб завел мотор, и машина вздрогнула, как старый конь. — Смесь дешевого кофе, пыли и отчаяния.

Они выехали на трассу. Море было слева — ослепительно синее, сверкающее на солнце, как рассыпанное стекло. Справа поднимались горы, поросшие желтой травой и редкими соснами. Воздух влетал в открытые окна, трепал Еве волосы, приносил запах полыни и разогретой земли.

— Вы давно работаете следователем? — спросила она, чтобы заполнить тишину.

— Пятнадцать лет, — Глеб переключил передачу. — Начинал в городе, потом перевелся сюда. Говорили: «Ковригин, ты с ума сошел, на юге же жить хорошо!» А я подумал: где хорошо, там и не интересно.

— Вам не нравится здесь?

Глеб помолчал, глядя на дорогу.

— Нравится. Море, солнце, люди... Люди здесь другие. Они медленнее. Злее. И добрее одновременно. Как южный ветер — может обжечь, а может и приласкать.

Ева посмотрела на него. В профиль он казался старше, чем был. У висков — серебристые нити, вокруг рта — глубокие складки. Но глаза были живые, внимательные. Такие глаза, которые видят больше, чем говорят.

— А семья у вас есть? — спросила она вдруг. И тут же пожалела. Зачем? Это же не её дело.

Но Глеб не обиделся. Он даже как будто расслабился.

— Была. Жена. Дочь. Дочке сейчас девятнадцать, учится в Питере. С женой развелись... лет семь назад. Она не выдержала. Говорила: «Глеб, ты приходишь домой, как гость. И уносишь с собой часть меня».

— Она была права?

— Наверное, — он усмехнулся. — Я и правда приходил как гость. Со своими мыслями, со своими трупами, со своими запахами. Она пыталась. Готовила ужины, ждала. А я... я не умел возвращаться. У меня внутри всегда было что-то, что не пускало меня домой до конца.

Ева кивнула. Она понимала это чувство. После развода с мужем — Андреем, тихим, интеллигентным архитектором, который ушел к более молодой и более «понимающей» его женщине — она тоже долго не могла вернуться к себе. Квартира казалась чужой. Зара — чужой. Даже собственное отражение в зеркале казалось чужим.

— А вы? — спросил Глеб. — Почему развелись?

Ева вздрогнула. Она не ожидала, что он спросит.

— Он ушел, — сказала она просто. — К другой. Я... я не удержала. Хотя, может, и не хотела удерживать. Мы к тому времени уже давно были как два чужих человека, которые делят одну ванную.

— И вы не жалеете?

— О разводе? — Ева задумалась. — Нет. Жалею о том, что так долго терпела. О том, что думала: «Вот-вот наладится». Не налаживается, Глеб Сергеевич. Если не налаживается — нужно уходить.

Глеб посмотрел на неё. В его взгляде было что-то новое — не сочувствие, нет. Скорее — уважение.

— Вы правы, — тихо сказал он. — Я вот не ушел вовремя. И потерял всё.

Они замолчали. Машина ехала по серпантину, море сверкало справа, горы поднимались слева. И в этой тишине было больше, чем в сотне слов. Они оба — уставшие, разведенные, с шрамами на душе — вдруг поняли, что они не одни. Что где-то в этом мире есть человек, который понимает, каково это — жить с ощущением, что ты не справился.

— А тетя Анна, — сказала Ева вдруг. — Мать никогда о ней не говорила. Только один раз, когда я была маленькой, обмолвилась: «Не повторяй судьбу тети Анны, дочка». Я тогда подумала, что тетя Анна была плохой женщиной. А теперь...

— Теперь вы думаете, что она была несчастной, — закончил Глеб.

— Да.

Он протянул руку и на секунду положил её на её руку. Легко, как будто случайно. Но Ева почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. Теплого, незнакомого, пугающего.

— Мы скоро приедем, — сказал он, убирая руку. — Будьте готовы. Матери будет непросто.

Ева кивнула. Она была готова. Или думала, что готова.

Глава 7

Чай с вареньем из инжира

Людмила Сергеевна встретила их у двери в шелковом халате цвета фуксии, с уложенными волосами и накрашенными губами. Она выглядела так, будто собиралась на свидание, а не открывала дверь собственной дочери.

— Евушка! — она бросилась обнимать Еву, потом увидела Глеба и замерла. — А это кто?

— Мама, это Глеб Сергеевич. Следователь. По делу.

— По делу? — Людмила Сергеевна мгновенно оценила ситуацию. Высокий, худой, с усталыми глазами. Холостяк, точно холостяк. Жена бы не отпустила его одного с молодой женщиной. — Проходите, проходите. Чай будете? У меня варенье из инжира, в этом году особенно удачное.

Они сели на кухне. Людмила Сергеевна суетилась, ставила чайник, доставала чашки, бросала на Еву взгляды, полные вопросов. Ева молчала. Она ждала, когда Глеб начнет.

— Людмила Сергеевна, — сказал он наконец, когда чай был разлит, а варенье положено. — Мы приехали поговорить о вашей сестре. Анне.

Чайник в руках Людмилы Сергеевны дрогнул. Несколько капель упали на скатерть.

— Откуда вы... — она запнулась. — Кто вам сказал?

— Ева нашла старую фотографию. На ней — женщина с булавкой. Такая же булавка была на теле убитого человека.

Людмила Сергеевна медленно села. Лицо её побледнело, губы побелели. Она вдруг стала похожа на старую женщину — не на ту яркую, цветущую даму, которая открыла им дверь.

— Анечка... — прошептала она. — Господи, сколько лет...

— Мама, — Ева взяла её за руку. — Расскажи. Пожалуйста. Я имею право знать.

Людмила Сергеевна посмотрела на неё. В её глазах стояли слезы — настоящие, живые слезы, которых Ева не видела с детства.

— Анечка была моей старшей сестрой, — начала она тихо. — Красивая, умная... Все мужчины за ней бегали. А она... она влюбилась. В одного человека. Из богатой семьи. Из семьи Громовых.

Ева ахнула. Глеб наклонился вперед.

— В Левa Громова? — спросил он.

Людмила Сергеевна подняла на него глаза.

— Откуда вы знаете?

— Я проверял. Лев Громов — отец Виктора Павловича.

— Да, — Людмила Сергеевна закрыла лицо руками. — В Льва. Он был... он был не такой, как Витя. Тихий, задумчивый. Анечка работала у них в доме горничной. Ей было девятнадцать, ему — двадцать пять. Они любили друг друга. По-настоящему.

— И что случилось? — спросила Ева.

— Мать Льва узнала. Она была... она была страшная женщина. Сказала: «Никакой горничной в нашей семье не будет». Пригрозила Льву, что лишит его всего. И он... он сломался. Женился на девушке из своего круга. На матери Вити. А Анечку... Анечку он выгнал. Сказал: «Забудь меня. Уезжай. Никогда не возвращайся».

— И она уехала?

— Она осталась, — Людмила Сергеевна горько усмехнулась. — Дурочка моя. Осталась. Работала в пансионате. Худела, бледнела... А потом... потом она познакомилась с одним человеком. Коллекционером. Он увлекался бабочками. Говорил, что каждая бабочка — это душа умершего человека. Анечка ему поверила. Стала помогать ему собирать коллекцию.

— Какой коллекционер? — Глеб достал блокнот.

— Не помню фамилию. Старик. Жил на отшибе. Все его боялись. Говорили, что он сумасшедший. Анечка приходила к нему, помогала препарировать бабочек... А потом... — голос Людмилы Сергеевны сорвался. — Потом её нашли мертвой. В его доме. С булавкой в груди. Официально — самоубийство. Но я... я знала. Это было не самоубийство.

— Почему? — тихо спросил Глеб.

— Потому что Анечка была счастлива в последние недели. Она писала мне письма. Говорила, что нашла смысл. Что помогает старику сохранять души. Она бы не стала себя убивать.

Ева почувствовала, как по спине бежит холод. Булавка. Бабочки. Души умерших.

— Мама, а старик этот... он жив?

Людмила Сергеевна покачала головой.

— Умер. Лет тридцать назад. От старости. Дом его снесли. Все его коллекции... не знаю, что с ними стало.

— А у Виктора Павловича была коллекция бабочек? — спросил Глеб.

— Не знаю, — Людмила Сергеевна пожала плечами. — Я его видела один раз. Лет двадцать назад. Он приходил ко мне, спрашивал про Анну. Я ему всё рассказала. Он посмотрел на меня так... странно. И ушел. Больше не приходил.

Глеб закрыл блокнот.

— Людмила Сергеевна, последнее. Вы не знаете, что стало с коллекцией того старика? Того, у которого работала Анна?

— Не знаю, — она снова заплакала. — Ничего не знаю. Простите меня, дочка. Я должна была тебе рассказать. Но я боялась. Боялась, что ты... что ты повторишь её судьбу.

Ева обняла мать. Та плакала ей в плечо, тихонько всхлипывая. А Глеб смотрел на них и думал о том, что старые раны не заживают. Они просто покрываются коркой, которая в любой момент может лопнуть.

Когда они вышли из квартиры, Ева сказала:

— Это не совпадение. Булавка, бабочки... Кто-то продолжает то, что начал тот старик.

— Да, — Глеб посмотрел на неё серьезно. — И этот кто-то знает про вашу тетю. И про вас. Ева, вы в опасности.

Она кивнула. Она знала.

Глава

8. Синий морский слизень

Энтомолог Игорь Маркович Вересков жил в маленьком домике на окраине города, в районе, который называли «Птичьей гаванью» — хотя никаких птиц там не было, только старые дачи и заросшие сады.

Глеб позвонил ему в тот же день, когда получил информацию. Вересков оказался старым, ворчливым, но очень умным человеком — одним из последних в стране специалистов по чешуекрылым. Он согласился встретиться, хотя и бурчал: «Следствие! Мне еще только маньяков не хватало для полного счастья».

Глеб поехал к нему один. Еву оставил дома — сказал, что так безопаснее. Она не стала спорить, но он видел в её глазах обиду. Ей хотелось быть рядом. Ей хотелось понять.

Дом Верескова утопал в зелени. У крыльца стояли горшки с какими-то экзотическими растениями, а из открытого окна доносился запах формалина и сушеных трав.

— Заходите, заходите, — ворчал Вересков, открывая дверь. Это был невысокий, худой старик с седой бородой и живыми, бегающими глазами. — Только не топчитесь, у меня тут редкие экземпляры.

Глеб вошел. Дом внутри оказался неожиданно большим. Стены были увешаны шкафами со стеклянными дверцами, в которых — сотни бабочек. Разных размеров, разных цветов. Некоторые — яркие, как драгоценные камни. Другие — тусклые, серые, почти незаметные.

— Красиво, — сказал Глеб.

— Красиво? — Вересков фыркнул. — Это наука, молодой человек. Каждая бабочка — это вид. Каждый вид — это миллионы лет эволюции. А вы — «красиво».

— Извините. Я по делу.

Глеб достал фотографию морфо.

— Вот. Узнаете?

Вересков надел очки, наклонился.

— Морфо. Menelaus. Обычная, впрочем, бабочка. Но... — он прищурился. — Странно.

— Что странно?

— Она препарирована. Очень аккуратно. Профессионально. Но крылья... крылья развернуты не так, как принято. Обычно их разворачивают симметрично. А здесь... здесь правое крыло чуть приподнято. Как будто... как будто она машет.

— Что это значит?

— Ничего. Просто... почерк. У каждого энтомолога свой почерк. Этот... этот делал кто-то с художественным образованием. Или с большим опытом.

— А булавка? — Глеб показал фотографию булавки.

Вересков побледнел.

— Откуда у вас это?

— С места преступления.

— Это... это работа Анны, — прошептал старик. — Анны Линской. Моя помощница. Пятьдесят лет назад.

Глеб замер.

— Вы знали её?

Вересков сел в кресло, тяжело, как старый мешок.

— Знаю. Я... я её убил.

Глеб схватился за пистолет.

— На месте! Руки!

— Да успокойтесь вы, — Вересков махнул рукой. — Не я в прямом смысле. Я её... я её сломал. Она пришла ко мне, бедная, влюбленная, разбитая. Я взял её в помощницы. Научил препарировать. Она была талантлива. Очень талантлива. Но я... я был жесток. Я требовал от неё невозможного. Она работала до изнеможения. А потом... потом она влюбилась в одного из моих учеников. Молодого парня. И он... он её бросил. А я... я не поддержал. Сказал: «Забудь. Работай». И она... она не выдержала. Приняла яд. А я... я нашел её утром. С булавкой в груди. Я не стал вызывать полицию. Я сам... сам всё устроил. Как самоубийство. Мне было стыдно. Я думал, если признаюсь — меня посадят. А она... она бы хотела, чтобы её помнили как сильную.

Глеб слушал и чувствовал, как внутри всё холодеет.

— А булавка?

— Её булавка. Она делала их сама. Из серебра. Для каждой бабочки — свою. Говорила, что так душа будет привязана к крыльям.

— И что стало с её коллекцией?

Вересков посмотрел на него долго, печально.

— Я её спрятал. В подвале. Все эти годы она там. Я не мог её выбросить. Но и показать... не решался.

— Покажите.

Они спустились в подвал. Там, в пыльных шкафах, стояли десятки рамочек с бабочками. И на каждой — серебряная булавка с овальной головкой.

— Это всё её работа? — спросил Глеб.

— Да.

Глеб достал телефон, позвонил Соколову.

— Славик, приезжай. И группу. У нас... у нас новое дело. Старое дело. Не знаю пока.

Он повернулся к Верескову.

— Игорь Маркович, вы понимаете, что кто-то нашел вашу коллекцию? И использует её?

Старик покачал головой.

— Не понимаю. Кто? Зачем?

— Не знаю, — Глеб посмотрел на бабочек. — Но я найду.

Они поднялись наверх. Глеб сел на стул, достал блокнот.

— Игорь Маркович, а морфо... которую нашли на убитом... она из вашей коллекции?

Вересков подошел к шкафу, посмотрел.

— Нет. Этой бабочки здесь нет. Но... — он нахмурился. — Но она сделана в той же технике. Тем же человеком. Или... кем-то, кто учился у Анны.

Глеб почувствовал, как внутри закипает злость. Кто-то украл технику Анны. Кто-то использует её булавки. Кто-то убивает.

— Игорь Маркович, — сказал он тихо. — Вы уверены, что больше никто не знал про коллекцию?

— Уверен. Я... я никому не говорил.

— А ключи от подвала?

— Только у меня. И... — он запнулся. — И у моей внучки. Она иногда приходит, помогает мне.

— Где она сейчас?

— Не знаю. Должна была прийти сегодня.

Глеб встал.

— Звоните ей. Срочно.

Вересков достал телефон, набрал номер. Гудки. Долгие гудки. Никто не брал.

— Внучка! — сказал он. — Маша. Машенька.

Глеб уже бежал к двери.

— Вызывайте подкрепление! — крикнул он в телефон. — Адрес...

И в этот момент он услышал. Тихий, почти деликатный звук. Как будто кто-то уронил на пол стеклянную банку.

Он развернулся и побежал обратно в дом. В гостиной, на полу, лежал Вересков. Лицом вниз. Рядом — разбитая банка с формалином. А на спине старика, прямо между лопаток, была приколота булавка. С овальной головкой.