Тени южной ночи

Виталий Моисеенко

Тени южной ночи

Глава 1. Воздух, который можно резать ножом

Август на юге — это не просто месяц. Это диагноз.

Воздух к концу месяца становился таким густым, сладким и тяжелым, что его, казалось, можно было резать ножом, как остывший домашний торт. Он пах разогретой на солнце хвоей, переспелым инжиром, соленой пылью и чем-то еще — тем самым неуловимым запахом южной ночи, который сводит с приезжих с ума, а местных вгоняет в ступор.

Ева отложила шпатель, вытерла тыльной стороной ладони лоб и тут же поняла, что совершила ошибку. На лбу, поверх легких морщинок, которые в свои тридцать четыре она честно пыталась игнорировать, остался белый след от известковой пыли.

— Господи, — выдохнула она, глядя на свое отражение в мутном стекле старинного окна. — На кого я похожа? На привидение из оперетты.

Привидение, между прочим, страдало. Спина ныла так, будто Ева не реставрировала мозаику в чьей-то безумно дорогой вилле, а таскала мешки с цементом. Волосы, которые утром она собрала в аккуратный пучок, теперь выбились из резинки и прилипли к шее влажными, темными прядями. А еще Ева поняла, что смертельно, катастрофически хочет есть. Не просто есть, а съесть что-нибудь совершенно невозможное: например, холодный арбуз, посыпанный солью, или кусок горячей пиццы с двойным сыром.

Но на вилле «Лазурный берег», принадлежащей некоему Виктору Павловичу Громову — человеку, чье состояние исчислялось нулями, а репутация шепотками за спиной, — не было ни пиццы, ни арбуза. Был только бесконечный, давящий зной и мозаика второго века нашей эры, которую Ева по крупицам возвращала к жизни в зимнем саду.

Она подошла к маленькому столику, на котором стоял графин с теплой, как из-под крана в бане, водой, и налив себе стакан. Вода была невкусной. Ева скривилась, но выпила.

— Еще восемь часов, — сказала она вслух, глядя на фрагмент мозаичного пола.

Там, среди tesserae — маленьких камешков смальты и мрамора, проступал профиль античной нимфы. Ева любила эту нимфу. Нимфа смотрела в сторону с чуть заметной, печальной усмешкой, будто знала какой-то секрет, который унесет с собой в могилу. Ева понимала нимфу. У них было много общего: обе они застыли в чужом доме, обе молчали, и обе знали, что когда-нибудь этот дом рухнет, а они останутся лежать под слоем пыли и чужих тайн.

Внезапно тишину виллы разорвал звук.

Это был не грохот и не крик. Это был тихий, почти деликатный звон. Как будто кто-то уронил на мраморный пол серебряную ложку.

Ева вздрогнула, и стакан чуть не выпал из ее рук. Она замерла, прислушиваясь. Сердце, до этого лениво перебиравшееся в ритме «жара-дремота», вдруг сделало резкий, болезненный скачок.

— Виктор Павлович? — позвала она. Голос прозвучал пискляво и неуверенно.

Тишина. Только где-то за толстыми стенами зимнего сада шумело море — глухо, ритмично, равнодушно.

Ева посмотрела на часы. Четыре часа дня. Громов должен был прийти ровно в четыре, чтобы, как он выразился вчера, «оценить прогресс и выпить бокал просекко». Но Громов опаздывал. И звон... этот странный, хрупкий звон.

«Не твое дело, — сказал внутренний голос, тот самый, который обычно отвечал за самосохранение и за то, чтобы Ева не влезала в неприятности. — Сиди тут. Пей теплую воду. Жди».

Но Ева уже ставила стакан. Она вытерла руки о джинсы, оставив на них новые белые разводы, и вышла из зимнего сада в прохладный, полутемный коридор. Вилла была огромной, построенной в девяностых в стиле «богатый кич»: мрамор, лепнина, золоченые перила. Ева всегда чувствовала себя здесь неуютно, как чужая кошка, забредшая во дворец.

Она пошла по коридору, ступая мягко, хотя ее кеды и так почти не шумели. Дверь в кабинет Громова была приоткрыта.

— Виктор Павлович, вы тут? — спросила она, заглядывая внутрь.

Кабинет был пуст. На массивном столе из красного дерева стоял ноутбук, рядом — пепельница с недокуренной сигарой. Воздух здесь пах дорогим табаком, кожей и... чем-то еще. Ева нахмурилась. Этот запах был резким, металлическим, перебивающим даже тяжелый аромат сигары.

Она вышла в холл и направилась к стеклянным дверям, ведущим в закрытую веранду. И тут она увидела его.

Виктор Павлович Громов сидел в плетеном кресле лицом к морю. Он был одет в льняной белый костюм, который сейчас выглядел безупречно, если не считать одной детали.

Ева сделала шаг вперед. Потом еще один. Ее ноги вдруг стали ватными, а в висках застучала кровь, так громко, что она заглушила шум моря.

Громов не двигался. Его голова была слегка откинута назад, рот приоткрыт, будто он собирался что-то сказать, но передумал. А на его груди, прямо на идеально белоснежной рубашке, распласталась она.

Морфо. Огромная, переливчато-синяя бабочка, приколотая к ткани тонкой серебряной булавкой.

Ева моргнула. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Бабочка? Какая бабочка? Откуда в закрытой веранде морфо? И почему... почему Виктор Павлович не дышит?

Она подошла ближе. Тень от ее фигуры упала на его лицо. Кожа Громова была не просто бледной — она приобрела тот самый восковой, сероватый оттенок, который Ева видела только в моргах, когда реставрировала старые фотографии для полиции. Глаза были открыты, но смотрели не на море. Они смотрели сквозь нее, сквозь стены виллы, куда-то в бесконечную, темную пустоту.

Еву затошнило. Это было не просто чувство страха. Это было физическое отторжение реальности. Мир, который секунду назад состоял из жары, пыли, мозаики и желания съесть арбуз, рухнул. Вместо него возникла холодная, липкая реальность смерти.

Она попятилась, спиной налетев на стеклянную дверь. Дверь глухо стукнула.

Громов не шевельнулся. Синие крылья бабочки на его груди, казалось, слабо мерцали в полумраке веранды.

— О боже, — прошептала Ева. Голос ее дрогнул и сорвался. — О боже, о боже...

Она развернулась и побежала. Бежала через холл, через коридор, не чувствуя ног, не чувствуя, как пыль с ее джинсов оседает на безупречном паркете. Влетела в зимний сад, схватила телефон со стола. Пальцы не слушались. Они были холодными и чужими.

«Скорая? Полиция? Кому звонить? Сначала скорая, а потом полиция? Или наоборот?»

Она нажала на экстренный вызов, который был забит в память телефона.

— Служба спасения, что у вас случилось? — ответил сонный, равнодушный женский голос.

— Убили, — выдохнула Ева, сползая по стене на прохладный мозаичный пол. — У меня тут... у меня тут убили человека. И... и приколотили бабочку.

На том конце провода повисла тишина. Равнодушие испарилось.

— Где вы находитесь, гражданка?

Ева назвала адрес. Телефон выпал из ее рук. Она обняла колени, прижалась лбом к холодным камешкам мозаики и закрыла глаза. Нимфа из пола смотрела на нее с той же печальной усмешкой. «Я же говорила», — казалось, читалось в ее каменном лице. «Я же говорила, что этот дом проклят».

Ева не плакала. Она просто дрожала. Мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. И в этот момент она поняла, что ее тихая, размеренная, пусть и одинокая жизнь только что закончилась. Началась другая. Темная, как южная ночь без луны.

Глава 2. Сквозняк из прошлого

Следователь Глеб Сергеевич Ковригин ненавидел август.

В это время года в городе сходили с ума не только туристы, но и местные. Жара действовала на нервы как дешевый стимулятор: люди ссорились из-за мест на пляже, резали соседей за громкую музыку и, что хуже всего, убивали друг друга с завидным постоянством.

Глеб припарковал свою видавшую виды «Ниву» у ворот виллы «Лазурный берег» и тяжело вздохнул, вытирая со лба пот. Рубашка, которую он утром посчитал достаточно свежей, теперь предательски липла к спине.

— Ну и денек, — пробормотал он, вылезая из машины.

На крыльце его уже ждал участковый, молодой парень по фамилии Соколов, который выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание от жары и увиденного.

— Глеб Сергеевич, — Соколов глотнул воздуха, — там... там внутри женщина. Свидетельница. Она, кажется, не в себе. И... там тело. Хозяин виллы. Громов Виктор Павлович.

Глеб поморщился. Громова он знал. Знаком был, так сказать, заочно. Местный «бизнесмен», чьи связи тянулись из девяностых в нулевые, а из нулевых — в настоящее. Человек, который умел делать деньги из воздуха и исчезать, когда начинались проверки. И вот теперь этот человек сидел мертвый на веранде.

— Кто нашел? — спросил Глеб, доставая из кармана платок и вытирая шею.

— Реставраторша. Мозаику ему чинила. Ева... Ева Линская. Она в зимнем саду. Я ее туда посадил, воды дал.

Глеб кивнул и шагнул в прохладу виллы. Контраст температур был таким резким, что его аж передернуло. В воздухе висел запах кондиционера, дорогой парфюмерии и... того самого, тошнотворно-сладковатого запаха, который Глеб научился узнавать с закрытыми глазами. Запах смерти.

Он прошел в зимний сад.

На плетеном диване, обхватив колени руками, сидела женщина. Она была вся белая от известковой пыли, как привидение. Волосы растрепаны, на щеке — размазанная слеза, смешанная с пылью. Она смотрела в одну точку на полу.

— Ева Линская? — тихо спросил Глеб.

Женщина медленно подняла глаза. Глаза у нее были огромные, темные, сейчас в них плескался такой первобытный ужас, что Глебу на секунду стало не по себе. Но он привык. Он видел этот ужас сотни раз.

— Это я, — ее голос был хриплым. — Вы... вы полиция?

— Следователь Ковригин. — Глеб достал блокнот. — Расскажите, что произошло. Только медленно. И не смотрите на веранду, смотрите на меня.

Ева перевела взгляд на его лицо. Кажется, она впервые его по-настоящему разглядела. Высокий, худощавый, с глубокими морщинами у глаз, которые выдавали в нем человека, спящего по три часа в сутки.

— Я... я работала, — начала она, и ее голос задрожал. — Я чинила мозаику. Было тихо. Потом я услышала звон. Как будто упала ложка. Я пошла посмотреть... Виктор Павлович сидел в кресле. Он... он не дышал. А на груди...

Она запнулась, судорожно сглотнула.

— Что на груди, Ева? — Глеб говорил мягко, почти ласково, хотя внутри у него все сжалось. Он знал, к чему она клонит.

— Бабочка, — прошептала она. — Синяя. Огромная. Приколота булавкой. Прямо к рубашке.

Глеб переглянулся с Соколовым. Тот растерянно моргнул.

— Бабочка? — переспросил Глеб. — Вы уверены? Может, это брошь?

— Я реставратор, следователь, — Ева вдруг выпрямилась, и в ее голосе прорезались металлические нотки. — Я работаю с мельчайшими деталями. Я отличаю смальту от стекла, а мрамор от кварца. Это не брошь. Это насекомое. Морфо. И булавка серебряная, с круглой головкой.

Глеб закрыл блокнот.

— Хорошо. Посидите здесь. Никуда не уходите. Соколов, проследи, чтобы никто не входил и не выходил.

Он направился к веранде. Перед тем как открыть стеклянную дверь, он на секунду остановился. Глеб не был суеверным, но за годы работы он научился чувствовать «место». Преступление всегда оставляло след, невидимый глазу, но ощутимый кожей. От веранды веяло холодом, хотя термометр показывал плюс тридцать.

Он толкнул дверь.

Громов сидел так, как описала Ева. Белый костюм, откинута голова. И да. На груди, идеально по центру, сияла переливчато-синим крылатками морфо.

Глеб подошел ближе, доставая перчатки из кармана. Он наклонился, рассматривая бабочку. Она была идеальной. Ни единого повреждения на крыльях. И булавка... Ева была права, серебряная, с аккуратной круглой головкой.

Но больше всего Глеба поразило не это.

Он наклонился к лицу Громова. Запах металла и горького миндаля. Цианид? Нет, горький миндаль пах слабее. Это было что-то другое.

Глеб внимательно посмотрел на руки мертвеца. Правая рука лежала на подлокотнике. В пальцах был зажат бокал. В бокале — прозрачная жидкость.

Глеб осторожно взял бокал, понюхал. Вода. Обычная, чистая вода. Но на дне бокала, среди капель, плавал крошечный, почти незаметный лепесток. Белого жасмина.

— Что за черт, — прошептал Глеб.

Он выпрямился и обвел взглядом веранду. Все было слишком идеально. Слишком театрально. Синяя бабочка на белом костюме. Стакан воды с лепестком жасмина. Это не было похоже на обычное убийство. Это было похоже на послание. На ритуал.

Глеб повернулся и вышел из зимнего сада обратно к Еве. Она не изменила позы, но теперь она смотрела на свои руки, испачканные в белой пыли, и тихо, почти беззвучно шептала что-то себе под нос.

Глеб сел на диван рядом с ней. Диван скрипнул. Ева вздрогнула и посмотрела на него.

— Ева, — сказал Глеб тихо. — Вы говорили, что Громов должен был прийти к вам в четыре.

— Да.

— А кто еще был на вилле?

Ева задумалась. Ее брови слегка сошлись к переносице, разгоняя белую пыль.

— Никого. Он сказал, что уехал в город по делам, а я могу работать одна. Он вообще не любил, чтобы тут были люди. Говорил, что вилла должна «дышать».

— А ключи? У кого ключи?

— У меня есть один комплект. Он дал мне вчера. А второй... второй был у него. И, кажется, у его управляющей. Но она живет в доме для прислуги, через весь участок. Она сегодня не вышла, я ее не видела.

Глеб кивнул.

— Ева, я задам вам странный вопрос. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли иронии. — Вы когда-нибудь видели Громова с кем-то, кто коллекционирует бабочек? Или... кто-то дарил ему цветы жасмина?

Ева посмотрела на него так, будто он задал ей вопрос на языке суахили.

— Следователь, вы думаете, я должна это знать? Я его видела три раза. Первый раз, когда он нанимал меня. Второй — когда платил аванс. И третий — вчера, когда он принес мне чай. Он... он был просто клиентом. Богатым, немного высокомерным, но вежливым.

— Ладно, — Глеб встал. — Вам нужно к врачу. Осмотреть тело, зафиксировать...

— Нет, — Ева тоже встала. И вдруг, к своему собственному удивлению, она поняла, что не хочет уходить. Не хочет оставлять этот дом.

— Почему? — нахмурился Глеб.

— Потому что, — Ева сглотнула, подбирая слова. — Потому что эта бабочка... она не просто так. Я чувствую это. Вы же видели мозаику? Там есть трещина. Кто-то специально ее сделал. Недавно. И эта бабочка... она как часть узора. Кто-то складывает картину, следователь. И я боюсь, что я... я в ней тоже есть.

Глеб смотрел на эту странную, пыльную, нелепую женщину и думал о том, что жара действительно делает людей ненормальными. Но в то же время он чувствовал, что она права. Интуиция, та самая, которая за десять лет ни разу его не подвела, тихо, но настойчиво звенела в голове.

— Хорошо, — сказал он неожиданно для себя. — Вы остаетесь. Но вы будете под моим присмотром. И если вы хоть что-то скрываете, Линская...

— Я ничего не скрываю, — перебила она, и в ее глазах вдруг мелькнул огонек. Не страх. Вызов. — Я просто вижу слои. Как в мозаике. Сначала вы видите верхний камень. Но если поскрести...

— Не надо ничего скрести, — жестко сказал Глеб. — Просто сидите тихо.

Он вышел в холл, доставая телефон. Нужно было вызывать опергруппу, криминалистов, патологоанатома. И нужно было пробивать Виктора Павловича Громова по полной программе. Потому что Глеб вдруг понял: это убийство не было спонтанным. Это было спланировано. Тщательно, красиво и жестоко.

А где-то за стенами виллы шумело море. И теплый южный ветер, залетев в приоткрытое окно, шевелил лепесток белого жасмина, лежащий на краю стола в кабинете мертвеца.

Глава 3. Квартира на улице Виноградной, дом 7

Ева ехала в маршрутке, и маршрутка эта пахла так, будто в ней одновременно перевозили мокрую собаку, чипсы с крабом и чье-то отчаяние.

Она сидела у окна, прижавшись лбом к горячему стеклу, и смотрела, как за окном проплывает южный город. Августовский вечер не принес облегчения — асфальт все еще дышал дневным зноем, фонари горели каким-то болезненно-желтым светом, а из открытых окон доносились звуки телевизоров, ругань, смех, плач ребенка. Жизнь. Обычная, громкая, непобедимая жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что на вилле «Лазурный берег» только что умер человек.

Ева чувствовала себя предательницей. Она ехала домой, мыть руки, пить чай и, может быть, даже включить сериал — а человек остывал там, в морге, с синей бабочкой на груди.

«Ты не виновата, — говорил ей внутренний голос. — Ты его не убивала».

«А вдруг я что-то не заметила? — возражал другой голос, тихий и противный. — Вдруг ты прошла мимо чего-то важного, и теперь из-за тебя убийца уйдет?»

Ева закрыла глаза. Перед ними снова вставала та картина: белый костюм, откинута голова, синее сияние крыльев. И этот запах... не смерти, нет. Смерть пахла иначе — холодно и пусто. А от Громова пахло чем-то сладким, удушающим. Как от засахаренных фруктов, которые забыли в вазе на солнце.

Маршрутка затормозила у её остановки. Ева вышла, и ноги её подкосились — не от страха, а от усталости. Такой усталости, когда тело весит в десять раз больше обычного, а душа и вовсе стала невесомой, как пух одуванчика.

Её дом — старый трехэтажный фонд, построенный еще при Сталине, с толстыми стенами, лепниной на потолках и вечно текущими трубами — стоял в конце улицы Виноградной. Улицу назвали так не случайно: когда-то здесь, вдоль тротуаров, росли настоящие виноградные лозы, оплетая деревянные арки. Теперь от них остались только сухие, скрюченные стебли, но название прижилось, и даже новые жители, которые селились здесь в последние годы, называли улицу не иначе как «Виноградная».

Ева поднялась на второй этаж, достала ключи. Замок щелкнул — этот звук всегда действовал на неё успокаивающе. Замок означал: ты дома. Здесь тебя никто не тронет. Здесь ты в безопасности.

Она вошла в прихожую и тут же наступила на что-то мягкое и теплое.

— Мяу, — сказало нечто под ногами.

— Зара, — вздохнула Ева, включая свет. — Ты опять сидишь у двери, как собачка.

Зара — рыжая, наглая, беспощадная кошка весом в шесть килограмм — потерлась об её ноги и требовательно заглянула в глаза. В её взгляде читался немой упрёк: «Ты где ходила? Миски полупусты. Я умираю с голоду. Я вызову правозащитников».

— Сейчас, сейчас, — Ева прошла на кухню, открыла банку с кормом. Зара тут же начала есть, издавая довольные чавкающие звуки.

Кухня у Евы была маленькая, но уютная. На стенах — полки с книгами по искусству, на подоконнике — герань в глиняных горшках, на столе — скатерть, которую она вышила сама еще в институте. Здесь пахло кофе, лавандой и чем-то ещё — тем самым неуловимым запахом дома, который невозможно купить в магазине.

Ева налила себе вина — дешевого, местного, в стеклянной бутылке без этикетки, которое продавала тетя Нина с рынка — и села у окна. Окно выходило во двор, где рос старый инжир, а под ним стояли две скамейки. На одной сейчас сидели двое — парень и девушка, обнявшись. Парень что-то тихо говорил, девушка смеялась, запрокидывая голову.

Ева смотрела на них и чувствовала странную, щемящую тоску. Не по любви — она давно перестала верить в эту сказку. А по тому времени, когда она сама могла вот так сидеть, обнявшись, и думать, что впереди — целая жизнь, полная света и возможностей.

Ей было тридцать четыре. За плечами — неудачный брак, который закончился четыре года назад, разбитая мечта о собственной мастерской, мать в другом городе, которая каждые выходные звонила и спрашивала: «Ну когда ты уже выйдешь замуж, Ева? Часы тикают!» И была работа — хорошая, любимая, но такая, которая не давала ни денег, ни стабильности. Реставратор в частной мастерской — это тебе не нефтяная вышка.

Она допила вино, помылась в ванной — долго, пока вода не стала холодной — и легла в кровать. Зара тут же запрыгнула рядом, уткнулась носом ей в плечо и замурлыкала.

Ева закрыла глаза.

Сон не шел. В голове крутились обрывки: мозаика, синие крылья, лицо Глеба — усталое, внимательное, с морщинками у глаз. «Вы что-то скрываете, Линская?» — сказал он. А она и правда что-то скрывала. Только не то, что он думал.

Она скрывала, что узнала эту бабочку.

Не саму морфо — таких бабочек тысячи. А булавку. Тонкую, серебряную, с круглой головкой. Такую же булавку она видела однажды — очень давно, лет пятнадцать назад, в альбоме матери. Мать тогда показывала ей старые фотографии из своего детства, и там была фотография какой-то женщины — красивой, с темными волосами и странными, печальными глазами. На платье у женщины была приколота точно такая же булавка. А рядом, на столе, лежала... Ева не могла вспомнить. Что-то крылатое. Бабочка? Мотылек?

Она села на кровати, сердце заколотилось. Зара недовольно мяукнула.

— Тихо, тихо, — прошептала Ева.

Она встала, прошла в комнату, достала с верхней полки пыльную коробку. В этой коробке хранилось всё, что осталось от её детства: школьные тетради, письма, фотографии. Ева перебрала их дрожащими руками. И вот она — выцветшая, пожелтевшая фотография. Женщина в платье с высоким воротником. И на столе рядом с ней — действительно бабочка. Не морфо, а совсем другая — с коричневыми крыльями, в тонкой рамке под стеклом. А на груди у женщины блестит... Ева поднесла фотографию к лампе. Да. Та самая булавка. С круглой головкой.

Кто эта женщина? Мать говорила, что это её троюродная тетя, которая жила когда-то на юге и умерла молодой. Умерла... как? Мать никогда не рассказывала. Всегда уходила от ответа, если Ева спрашивала.

Ева убрала фотографию обратно в коробку и снова легла. Теперь сон точно не пришел. Она лежала, смотрела в потолок, на котором в свете уличного фонаря плясали тени от веток инжира, и думала о том, что мир, который она знала, только что дал трещину. Тонкую, еле заметную. Но реставратор Ева Линская знала: такие трещины со временем расползаются, и тогда уже ничего не спасти.

Глава 4. Управляющая, которая не плакала

Глеб Ковригин не спал всю ночь.

Это не было чем-то необычным — он вообще спал мало, по привычке, выработанной еще в университете, когда сессии накладывались на работу в частном охранном агентстве. Но сегодня бессонница была особенной. Она была липкой, тяжелой, с привкусом железа во рту.

Он сидел у себя в кабинете — маленьком, заставленном папками, с видом на море из единственного окна — и смотрел на доску, которую успел собрать к утру.

На доске — фотография Виктора Павловича Громова. Рядом — список родственников (официально: бывшая жена, дочь от первого брака, проживающая в Москве). Список деловых партнеров (длинный, с пометками «проверить», «возможно, конфликт», «долг»). Список врагов (еще длиннее).

И в центре доски — фотография бабочки, сделанная криминалистами. Синяя морфо. И рядом — рисунок лепестка жасмина, найденного в бокале.

— Что ты хотел сказать, Витя? — пробормотал Глеб, глядя на фото Громова. Тот смотрел с фотографии уверенно, нагло, с легкой усмешкой. Типичное лицо человека, который привык, что мир крутится вокруг него.

В дверь постучали.

— Заходи, — бросил Глеб.

Вошел Соколов — свежий, выбритый, в наглаженной рубашке. У Соколова была привычка выглядеть так, будто он только что вышел из рекламы мужского журнала, даже если до этого он двенадцать часов копался в мусорных баках.

— Глеб Сергеевич, управляющая приехала. Та, что с виллы. Зинаида Петровна Белова.

— Зови.

Соколов вышел и через минуту вернулся с женщиной лет пятидесяти, плотной, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и лицом, которое, казалось, было высечено из гранита. Она вошла в кабинет так, будто шла не на допрос, а на планерку к начальству.

— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — Глеб встал, указывая на стул. — Садитесь.

— Здравствуйте, — женщина села, положила на колени черную сумку и посмотрела на Глеба спокойным, выжидающим взглядом. Ни слез, ни дрожи в голосе. Ни даже тени потрясения.

Глеб удивился. Обычно люди, которые работали на убитого годами, либо рыдали, либо начинали нервно оправдываться. А эта — сидела как скала.

— Вам сообщали о смерти Виктора Павловича? — спросил он.

— Да. Мне позвонили утром из полиции. Я приехала с дачи.

— И как вы отнеслись к этой новости?

Женщина чуть приподняла бровь.

— Как к новости. Виктор Павлович был моим работодателем. Я работала на него двенадцать лет. Он был... непростым человеком. Но я уважаю мертвых.

— Вы не плачете, — заметил Глеб.

— Я отплакала свое давно, следователь. — В её голосе впервые прорезалась какая-то сталь. — У меня двое взрослых сыновей. Один в тюрьме, второй пьет. Я научилась не тратить слезы зря.

Глеб кивнул. Ему понравилась эта женщина. Прямая, без соплей. С ней можно говорить по делу.

— Хорошо. Тогда по делу. Где вы были вчера с трех до пяти часов дня?

— На даче. В поселке Зеленогорское, это сорок километров отсюда. Я уехала туда в пятницу, планировала вернуться в понедельник. Виктор Павлович отпустил меня на выходные — сказал, что будет один, ему нужно поработать.