Походниада. Том 3

К примеру. Вот я только что написал про него: «рад и доволен». И вспомнилось сразу его: каламбур — «ссыт и доволен». Или вот. Едем в давке в троллейбусе. Надо выходить. Государев говорит по-медицински: «Игорёк, экскретируемся!» Мне смешно. Троллейбус — почка, ну или там кишечник, а мы — отходы.

Государев вместе с своим другом Пашей Ястребовым любили пришутнуть на половую, а ещё лучше гомосексуальную тему. Опять же желательно — в медико-номенклатурном режиме. Например: «Игорёк, слышал, есть две гомосечки…» — «Что за гомосечки?». Тут Государев включал сладенький, детишечно-мультяшный, радостно-чеканящий, смакующий тон: «Гомосечка интерна [внутренняя] и гомосечка экстерна [наружная]».

Таким же тоном он провозглашал, строя глазки Ире Кузикян в учебной комнате кафедры биохимии: «Как у нашего Ивана на кхм-кхм сидит «Нирвана», как «Нирвана» запоёт — у Ивана кхм встаёт». Ира Кузикян смеялась и смущённо, и громко, разливисто-брыкалисто. А маленькому этому казановчику только и нужно, чтобы девчонка вот так смеялась. Он делал из себя зомби-фантомаса: вжимал свою смешную, треугольную голову глубоко в плечи, выпучивал глаза до красных прожилок на белках, да ещё и напрягал спрятанную в грудь шею, так что лицо его багровело и надувалось венами; вытягивал паралитично руки вперёд, слегка подрагивая то одной, то другой, растопыря пальцы, и медленно и неуклонно шёл на Кузикян. Ирка визжала, захлёбываясь смехом, и забивалась в угол. Когда Государев приближался, начинала хлестать по нему длинно-музыкальными ладошками, чередуя надсадный смех с «Государев, отстань!». И вся 8-я группа хохотала.

А то начинал плаксиво, едва не моляще, трагично речетативить: «Ручки тоненькие, ножки тоненькие, на лбу — жилка синяя. Е.. и плачу!!. Ха… ха-ха». И я, умилённый такого рода скабрёзным эпосом: ха… ха-ха.

— А ты чего из музыки-то любишь?

— Битлз.

— Битлз? Ясно, — поморщился. Но и тут же вскинулся задорно с пародией на «Жёлтую подводную лодку», — мы с Мы-ко-лой ели помо-рын, ели помо-рын, ели помо-рын!

«Ладно», — думалось мне, — «не понимают ничего в музыке. И этот — туда же!»

Впрочем, Мишка неплохо разбирался в музыке. Некоторое время он даже где-то там диджействовал. Дома одна из полок у него ломилась от «секретовских» «тысячи пластинок», и я, упёртый лбом монохромно практически в одних битлов, даже не решался всю эту тысячу перелистывать. Полистал, понял, что не знаю и не понимаю всех этих Shocking Blue, A-ha и Dire Straites. Один раз Мишка поставил мне более-менее новый альбом Pink Floid — A Momentary Lapse of Reason, первый трек.

— Угадай, что это? — шептал он.

Я вслушался. Тишина, какое-то смутное прячущееся движение, наплывы густо-туманного электронного звука и — опять тишина. Как будто водяной лёгкий плеск и такой же лёгкий скрип, опять — электронная волна.

— Не пойму…

Мишка пучил на меня свои сюрпризно-выжидающие глаза.

— Сдаюсь.

— Лодка, — Мишка сделал движения руками, как будто двигал вёслами. — Слышишь уключины скрипят…

— Ага. Круто…

2.3.2. Институт

Третий семестр начался с известия о гибели нашей однокурсницы. Упал самолёт, летящий из Минеральных Вод, у нас, здесь, возле деревеньки Спелый Луг. Кто-то знал эту девчонку. Грустные глаза...

Пошли клинические дисциплины. Стали ездить по больничкам. Нас засовывали гуськом в учебную комнату с мрачным электричеством, медицинскими плакатами и длинным столом. Общая хирургия. Начинаем с десмургии (какое занятное завёрнуто-кошачье слово!). Крутили бинты вокруг конечностей, всем по очереди повязали шапочку Гиппократа. Такого рода зрелища вмиг обесценивали девчачью красоту; но девчонки то ли смирились с этим, то ли не знали этого, — лишь всплёскивали руками и ухохатывались друг на дружку.

Повели нашу стайку в шапочках и масках на операцию. Острый аппендицит, под местной анестезией. Голая, худая, красивая девушка на столе. И мы тут — лицезреем, спрятанные за масками. Обернули в простыни. Вымазали йодом, текущим ручейками, операционное поле. Инструменты о лотки — кляц, кляц. Шприц. «Лимонная корка», ручеёк новокаина бежит по йоду, не уместившись в лимоне. Красивая девушка стонет.

Хирург Корнилин, наш препод, бурчит ей из-под маски:

— Ну чего? Укололи и чего?.. Скальпель, — полоска надреза, ручейки теперь крови, — сушить. Лежи спокойно, — девушка стонет и извивается. Ассистент промокает рану, перевязывает сосуды. Скальпель звонко — клац! в лоток.

Девушка стонет и извивается.

— Лежи спокойно, — треск зажимов.

Снова кровь. Перевязывание и клацанье. Извивается и стонет.

Чем больше она извивается, тем темнее и темнее в глазах моих. Ира Кузикян и Маринка Фурсанова вышли в коридор. Испарина на моём лбу. Чей-то шёпот:

— Вон, смотри, Разумов тоже зелёный стоит.

Кто-то взял меня за локоть (должно быть, Вовчик) и вывел в коридор. Я прислонился спиной к холодной, эмалированной стене. Тут стояла участливая, испуганно-на-нас-улыбающаяся Оля Лебедева, без маски и без шапочки. Опытная.

— На, Игорь, понюхай, — тянет к моему носу ватку — удар мерзкого, морозного запаха в нос. Мгновенно опять — свет в глазах. Я выдохнул. Стал чувствовать, как медленно испаряются капли пота на лбу и как ручейки пота текут между лопатками.

Через несколько минут вернулся в операционную. Девушка всё так же извивалась и стонала. Лицо красное, измученное, слёзные ручейки на висках. Корнилин — нам:

— Сейчас гемостаз в подкожке. Дальше какой слой?..

Молчим.

Корнилин тоже молчит. Ковыряется с ассистентом в ране. Тонкие пальцы в кремовых перчатках, неэстетично замазанных подсохшей кровью несчастной девушки. Спустя время:

— Надсекаем брюшину...

Девушке:

— Лежи спокойно. Ну что ты вся извертелась?

Я уже крепок на ногах.

Позже в учебной комнате. Глаза Корнилина будничные, белёсо-голубые, цинично-скучливые, как будто и не резал только что живого человека. Что-то скупо и монотонно говорит нам. Про обработку рук хирурга. Мне непонятно: зачем столько антисептиков на руки лить, если потом всё равно перчатки сверху надевать?

Наконец пауза. Длинная...

— Ну что?..

(Смотрим с надеждой.)

— На следующем занятии разберём группы крови. А сейчас шуруйте домой.

Хватает папку в обнимку и спешно уходит. Радостно двигаем стульями...

На общем уходе. Вместо того, чтобы рассказывать нам об общем уходе, преклонных лет, видимо ещё заставшая войну преподавательница строго выговаривает нам о чести быть врачом.

— На вас белые халаты! — внушительная пауза. — Вы должны быть нравственно чисты. В ваших руках — здоровье и жизнь человека. Пациенты смотрят на вас, как на богов. Помните: вы гордо носите белые халаты! Помните это. Забудьте, что вы ещё дети. Никакого безобразия. Никакой мерзости. Никакого пятна не должно быть на ваших халатах!

Мы торжественно, внимательно-испуганно молчим.

На лекциях чаще всего невыносимо скучно и непонятно. Не то что непонятно, а непонятно — зачем? Зачем так заумно, с выспренними терминами о казалось бы простом и вполне жизненном. Я тогда изнывал. Рассматривал художества студентов, до меня изнывающих, на партах аудитории. Вот. Нежно-любовно, с забвением, пачкающейся, прерывисто выдающей чернила ручкой в голубую, крошащуюся краску вовек вцарапано: С2H5ОHечка. Я подумал об авторе столь величественного нацарапания. Кто он? Где он сейчас? Может быть уже подавился своим божественным, нежно-лелеемым напитком, и нет его уже?.. Осталась лишь надпись на парте в аудитории.

В общей тетради, вместо того чтобы писать: «Слизь образуется в результате фильтрации жидкости из кровеносных капилляров, выделений из желез слизистой оболочки и слезных желез. За сутки из слизистой оболочки носа может испариться в зависимости от температуры и влажности воздуха до 0,5 л воды», я писал то, что вертелось у меня в голове из битлов: «I am he as you are he as you are me and we are all together. See how they run like pigs from a gun see how they fly. I'm crying». А в аудиторию нёсся последний летний свет. И глупый Леннонский «Я — морж» казался хоть и медитативно-сумасшедшим, но всё же более разумным и приятным, чем все эти «клетки мерцательного эпителия». Лекция кончалась, и я уходил в общагу. Или ехал к Дине.

Вообще, битлы в ту пору крутились в голове всё навязчивей. Тяжело было учиться, довлела эта сухая академичность и неподъёмная зубрёжка. «Битлз» — как привычный, спасательный рефлекс. Помню, зажатый в массе людей в городском автобусе, пропевал про себя одну за одной песни «Сержанта Пеппера» и удивился: я знаю этот альбом уже наизусть, любить его так и не научился, и теперь он для меня — сух, он в прошлом, покойник почти. Но я продолжал выпевать Ленноновское наркотически-замороженное: «Picture yourself in a boat on a river with tangerine trees and marmalade skies. Somebody calls you, you answer quite slowly. A girl with kaleidoscope eyes».

Иногда я подходил к высоким окнам института и смотрел сквозь них на улицу: на проспект Энгельса, обычно. Мне казалось нереальным, что я здесь и сейчас. Такое монументальное, загадочное и непосильное выковывание доктора из человека... Тем более такого невзрачного и ленивого человека, как я. Слишком это, казалось мне, бездушно и отстранённо от меня, от меня как личности, как маленького романтично-эстетствующего червячонки. Я стоял и смотрел сквозь громадное, монументально-грязное стекло на уже не советский проспект, а там, за спиной, в академических сумерках — возня, шуршание, эхо студенческо-преподавательских коридоров. Я, — думалось мне, — какой-то лишний тут. Что твой Печорин на Кавказе.

2.3.3. Вне института

Вестницкий вылетел и поступил снова. И отправился в колхоз с новой группой. Мы ему: ну как? А он: нормально. Он всегда такой. Стоит на мудрой немногословности. Одна девчонка с Кавказа в его новой группе взяла в колхоз чачу, вот её — чачу эту — Тимоха нахваливал. Когда же Шуга толкал его локтем в бок, мол, как там девчонки, Вестницкий сурово, со сдерживаемой смущённой смешинкой, отбрыкивался. А Шуга снова — цап его за бок! — мол, колись, что там?.. Было похоже на то, что теперь Шуга вечно намеревался своего вечного опекуна совратить, то есть «сделать мужчиной». А Тимоха смущался, делался суров, не поддавался.

Мы ходили с Тимохой на готико-эротические польские фильмы в «Искру» (тогда этим делом прорвало-таки кинотеатры). 1974-й. На год позже нашего рождения. «Аморальные истории». Я смотрел на всё это и хмурился. В видеосалонах показывали жизнь в публичных домах и про то, как Микки Рурк вьёт верёвки из Ким Бессинджер. А тут — что-то вроде «значимого кино», как бы «классического». Странно. Полунелегальные видеосалоны показывают «обычные», простяцкие эротические глупости. А тут — задумчиво — о всяких извращениях, — и это уже «значимое искусство». Мы молчали. Никак вслух не анализировали увиденное и в тупик вдуманное. Хотя, собственно, и в видеосалонных фильмах хватало с избытком всякого рода перверсий, хоть и вполне-себе «стыдливых», без открытых демонстраций совокуплений и подобных, безвкусных, крупных планов. Но нам, должно быть, думалось: так, в салонах так, а как в официальных кинотеатрах? Что такое этот секс? Как его правильно понять? В салонах-то, понятно, глупость, а тут, где цензорская печать установлена, что? Нате вам! — Извращения какие-то средневековые.

Пошли на что посвежее. Снова поляки. «Мужчина в поисках любви». Вот недавний совсем фильм. Польский какой-то слякотник меняет пачками женщин, реалистично лечится от гонореи, грустит, чуть не плачет: когда же он свою-то настоящую женщину найдёт? Всё никак. Всё вспоминается ему та первая, с которой он на набережной в шутливых позах ел мороженое и которую так томительно-долго принуждал к дефлорации в начале фильма в палатке. В результате женится он на глупой, очкастой толстухе. Причём важно: когда герой наш сию толстуху соблазняет впервые на природе, та вляпывается плащом промеж как раз лопаток в коровий навоз и с этим, незамеченным ею, ляпком так и садится, расставаясь с возлюбленным, в автобус.

Мы с Тимохой вышли с того сеанса ещё более нахмуренные, нежели после «Аморальных историй». Кино снова обмануло. Съехидничало. Сделало из нас досадных дураков... Из души нашей рвётся вопрос: а где же, в самом деле, любовь? Что, как раз в том-самом коровьем ляпке на плаще у глупо-очкатой героини?!.

Идём домой и желаем забыть дурное увиденное.

И такие же глупые к-ские фонари нам светят. В сумерках.

Мне, впрочем, грех жаловаться на любовь. У меня есть Дина. Вот у Вестницкого пока никого нет. Пусть он и думает.

Продолжали регулярно наведываться к Ярославне, на её пятый этаж в «панельке». Сидели у неё на полу, общались. Я — без Дины. Дина не была на короткой ноге с Ярославной. И не рвалась. У меня и у неё — учёба. Мы — не Максим Мальков с Ларисой Сёмгиной, готовые всю жизнь просидеть за одной партой, держась за руки под этой партой. Во-первых, мы разъединяем иногда руки, и руки наши ползут куда хотят. Во-вторых, я вполне могу ходить к Ярославне и без Дины. А Дина на свои дискотеки — без меня.

У Ярославны же мы сидели на полу, она ставила нам пластинки, поила то кофе, то чаем. Говорила, что любит шоколад, и мы иногда приносили ей шоколад.

Ушёл в армию Венчук. Ушёл и Юрик. Юрик во флот. Венчук — точно туда же, где был раньше Вадим, мой брат — на Космодром Байконур (Байкодром Космонур, как его называли смешливые армейцы в сапогах, вроде Венчука). Остались при Ярославне мы вчетвером: я, Васин, Вестницкий да Шигарёв.

Ярославна, чувствовалось, устала от Венчука. Он слал ей письма про то, какого рода там дедовщина; про запаянных в цветную химическую слезу (бокситку что ли?) скорпиончиков; про смешные, бородатые пословицы типа «чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона», а она посмеивалась: видно было: это не про неё, — такого рода рабоче-крестьянско-армейская кирзачовая преданность.

А нас она развлекала чаем и пластинками. И планировался новый поход в Крым в ноябре. Правда, подразумевалось с потаённым страхом, что и к Вестницкому, как вылетевшему на днях из института, постучит армия в дверь. Но Тимоха замороженно молчал. (Пока оно молчало.)

Той осенью Ярославна поставила нам Русский альбом Агузаровой. И до меня таки дошло то, что никак не доходило в давешнем колхозе из того, что проповедовала Маринка Постнова.

Мы всё крутили её надменно-равнодушно-чванное: «Мнеэ. Харашоо. РррььаАдом с тобой!!» (и хор джазовых мальчиков-теноров: УУУААА-а-а — и пиликают пианинки-клавиши). Мне нравилось, как Агузарова вычурно-рвано орёт в песне «Вернись ко мне»: ляппапи-уи-уоп-дэ-лаппапа-па-А-А, срываясь на гортанный рык не там, где по-простому, по-русско-пьяному, должно бы ожидаться; с джазово-блюзовой, скрипучей утончённостью.

И в конце альбома — «Звезда», удивительной красоты песня. И Агузарова там психоделично и таинственно льёт голос в небеса, тоньше и чище, чем Леннон в A Day in the Life и Клэр Торри в пинкфлойдской The Great Gig in the Sky.

Ещё Ярославна поставила нам, сидящим на полу, новый альбом «Агаты Кристи». «Декаданс». Странная обложка: четверо людей — ладно, но... рисунки горшка, древнего автомобиля, сизо-художнические мазки. Заскрипела пластинка к первой песне... Унылый гитарный перебор: «Сезон дождей...» (Странно, в первом альбоме был заглавный громовой «Инспектор по...», а тут... что-то меланхолично-неуверенное.) Дальше — «Мотоциклетка» какая-то...

Когда нам надоедало, Ярославна ставила бардов. Никитиных. Я был ровен. Песня «Под музыку Вивальди» звучала когда-то давным-давно; а меня охомутал Цой, и это, гитаристо-разли́вное, звучало старо́, как культура СССР, оставшаяся вдруг (!), казалось бы, где-то сзади. Но меня околдовала другая вещь: «Переведи меня через майдан». Чем-то она напоминала «Стерха» «Алисы», песню, которую я прожил всю, с надрывом, и даже сорал на выпускном, презрев позор. Никитин тоже ластился... Не как Кинчев, не тяжеловесно, не плюя в лицо диким вином, а как бы интеллектуализируя похожий надрыв. «Пчёлы в гречневом покое», да, это красиво, это поэтично, как нож. «Где плачет женщина, я был когда-то с не-э-ю. Теперь пройду и даже не узна-а-ю...» Мне ёкнуло. Мне чувствовалось: ведь теперь и у меня есть женщина... неужели я потеряю её, неужели потом не узнаю её (даже пройдя мимо!)... а ведь она плачет. И я встряхивал своей противной раскудрявой, глупой головою, рассеивал мысли. Ведь что за блажь? — Дина же — моя, и я вечно буду с ней!

Потом всё это занудство прерывали Васин с Шигарёвым (мы-то с Вестницким помалкивали). Васин лез с попсой. Смешно перепевал всяких телевизионных «Стюардесс по имени Жанна» и «Посмотри мне в глаза — я хочу сказать» ... А Шигарёв обрубал рассказом о том, как кто-то — то ли он с кем-то, то ли некие абстрактные — подглядывали за дамами в женской бане сквозь некое отверстие.

— И чего там было видно? — сделала ехидно-строго-выжидающий тон Ярославна.

— Понятно что — ж..ы! — не растерявшись, радостно парировал Шуга, в своей манере, склизко-весело раздвинув басом руки.

— Ну, не знаю, — скуксилась надмено-нравоучительно, но и, как обычно, со смешком, Ярославна. — Я понимаю, если сначала посмотреть на лицо, а уж потом на задницу. А наоборот — нет, мне непонятно. Тем более, если лица́ в принципе не видно.

— Ну-у, — выдохнул куда-то в холодную вселенную Шигарёв, всё с теми же, раздатыми иронично в стороны руками.

Вестницкий смеялся. Васин тоже. Глядя на них, смеялась и Ярославна. И я с ними.

2.3.4. Дина в сентябре

Дома испортился телефон. Работал, но отказывался издавать звук, если кто-то звонил. Я курил на балконе, смотрел в сентябрь и вдруг... меня дёрнуло. Отправился к молчащему телефону и снял трубку. Вместо вполне естественных в данной ситуации беспрерывных гудков, в трубке — голос Дины. И голос далёкий, молящий, униженный. Да, видимо она меня уже любила вовсю... Но как? Почему я рванул к трубке. Невидимая энергия Дининой любви пронзила пространство? — она звонила от универа, а это — километров девять; или это моё любящее сердце учуяло электромагнитные волны с Диниными любовными шифрами в них? Мистика...

Кто-то — должно быть Валерий, Динин зять — одарил Дину кассетой с блатным Розенбаумом. Мы слушали. Открывающая песня — «Снегири». Тюремно-судебная романтика. Алёша, лирический герой, выговаривает возлюбленную Натаху, «умочившую мента», и идёт вместо неё в тюрьму, а она кричит ему вдогонку из зала суда: «Буду помнить до могилы». Странно. Блатняки в то время воспринимались, как нечто обыденное, почти как попса.

Ещё мы слушали Джо Дассена, всю ту же единственную изданную в СССР пластинку, которую открывала Et si tu n`existais pas и заканчивала Noisette et Cassidy. Я почему-то в те дни обращал особое внимание на последнюю — хм, Нуазет и Кассиди, легенда что ли какая-нибудь? Песня обрывалась резко, неаккуратно, совсем неподходяще для финала альбома...

Мы разнообразили наши любовные ласки. Я сидел в кресле, под зеркалом, а Дина стояла передо мной, спиной ко мне, в своём мягком, коричневом трико. Я клал подошву правой ноги в носке ей на попу, а она приоборачивалась и смотрела на меня с возбуждённо-играющим ехидством: ей нравилось. Она выкручивала попой, и стопа моя глубже и глубже, жарко внедрялась в её межъягодичную складку. Я был так восторжен, что вскакивал, обнимал свою любовь, целовал её шею, а она совершала те же круги попой, теперь на моём пахе...