Марина Стаханова и свидетель межевания

— Не знаю, Витёк, — честно сказала Алевтина Павловна. — Кнопки у всех одинаковые. В любом магазине. Но почерк… — она посмотрела на пакетик. — Почерк сравним. Завтра.

Она закрыла калитку — на замок, который щёлкнул надёжно, — и вернулась в дом. Достала блокнот. Написала:

Записка Кротову: «3 миллиона. Срок — неделя». Кнопка новая — как на заборе!

Вопрос 8. кто знал, что Кротов жив? (ТВ-сюжет — все! Плохо.)

Вопрос 9. одна рука — забор и записка? Сравнить почерк!

И ниже, подумав, добавила:

Галина: «баня всё помнит». Баню — осмотреть! Внимательно!

Она подчеркнула последнюю строчку. Дважды. Так она делала всегда — с самым главным.

За окном было совсем темно. Где-то за прудом кричала выпь. А в домике на Вишнёвой горела лампа — и судья в отставке смотрела в блокнот, где вопросов становилось всё больше, а ответов — пока ни одного.

«Завтра, — сказала она себе. — Баня. Почерк. Кредиторы. Всё — завтра».

Пальма тихо вздохнула во сне. Кочергин в сенях пробормотал: «…держу, держу…». А луна над «Ромашкой» висела круглая, любопытная — всё видит, ничего не говорит.

Пока — ничего.

Глава 6. Кредиторы

25 июня, четверг

Лупу дала Клавдия Филимонова — большую, с подсветкой, для вышивки.

— Только верни! — предупредила она. — Она мне для глади нужна! Без неё я как без рук!

— Верну, — пообещала Алевтина Павловна. — Клавдия! А Петрович где? Что-то его не видно.

— В сарае сидит, — Клавдия махнула рукой. — Второй день. Говорит — инвентарь перебирает. А чего там перебирать — я не знаю. Странный он какой-то. Молчит. Вздрагивает.

— Вздрагивает, — повторила Алевтина Павловна. — Интересно. Очень интересно. — Она взяла лупу и пошла домой: сравнивать.

Две записки лежали на столе рядом: «УБЬЮ» (с забора) и «3 МИЛЛИОНА. СРОК — НЕДЕЛЯ» (с калитки Кротока). Алевтина Павловна включила подсветку, надела очки, взяла лупу — и долго, внимательно смотрела. Тимофей дышал ей в затылок.

— Ну? — не выдержал он. — Одна рука? Ну?

— Разные, — сказала Алевтина Павловна наконец. — Смотри: первая — размашистая, нажим рваный, буквы пляшут. Писали быстро, зло, правой. А вторая… — она подвинула лупу. — Вторая — аккуратная. Буквы ровные, как по линейке. Нажим одинаковый. Писал человек спокойный. Привычный. Так пишут… — она помолчала. — Так пишут те, кто привык писать. Много. По работе. Канцелярская рука.

— Значит, разные люди? — Тимофей сник. — А кнопка одинаковая…

— Кнопки у всех одинаковые, Тимоша. Стандартные. В любом магазине. Совпадение. — Она убрала записки в пакетики. — Забор — один человек. Вспыльчивый. А Кротову писал — другой. Холодный. Это важно. Запомни.

— Запомнил, — внук вздохнул. — Ба, а первая… ну… Ты знаешь, кто?

Алевтина Павловна посмотрела на внука долгим взглядом:

— Догадываюсь. Но сначала мне надо кое-что проверить. Сарай. Ножовку. Сапоги. Понял?

— Понял, — Тимофей просиял. — Ба! А можно я с тобой? Ну…

— Можно. Завтра. А сегодня… — она посмотрела на часы. — А сегодня у нас кредиторы. Глебов обещал детализацию. И Кротов… Кротов ждёт звонка. Пойдём. Проведаем.

Глебов приехал к обеду — с бумагами, хмурый, но довольный: так выглядят следователи, у которых что-то сошлось.

— Детализация, — он положил распечатку на стол. — Ланской. Последний звонок — в 23:07. Продолжительность — сорок семь секунд. Абонент… — он выдержал паузу. — Шустов. Виктор Петрович. Помощник.

— Шустову, — повторила Алевтина Павловна. — В 23:07. За минуты до смерти. О чём говорили?

— А вот это, Павловна, вопрос. Шустов говорит: Ланской был пьян, бредил, нёс чушь. Он, Шустов, сказал: проспись, утром поговорим. И положил трубку. Всё.

— И вы верите?

— А что мне остаётся? — Глебов развёл руками. — Запись разговора нет. Свидетель — Колька: слышал «ты мне должен, я всё расскажу». Кому — неизвестно. Может — Шустову. Может — нет. Алиби Шустова: ночь провёл в гостинице «Воронеж», администратор подтверждает, камеры подтверждают. Пока — держится.

— Пока, — сказала Алевтина Павловна. — Руслан Андреевич. А «Нива»? Арендованная? Проверяете?

— Проверяем. Все прокаты города. Пока — глухо. Но найдём. — Он встал. — А теперь — к Кротову. Звонок был?

— Пока нет. Ждём.

— Ждём, — Глебов поморщился. — Ненавижу ждать. Ладно. Поехали. Куклу приготовили?

«Кукла» — пачки резаной бумаги в банковской упаковке, «три миллиона», — лежала в портфеле Глебова. Настоящие деньги, как он сказал, «никто не даст, даже покойнику».

Кротов ждал у калитки — белый, осунувшийся за сутки. Настя сидела на крыльце — тоже белая. Увидев гостей, обе вскочили:

— Звонили? — спросил Глебов.

— Только что, — Кротов сглотнул. — Перед вами. Сказали: завтра. В пятницу. У моста через Усманку. В одиннадцать вечера. С деньгами. Один. Без полиции. А то… — голос его сорвался. — А то… «внучка у тебя красивая». Так и сказали. Бэлла… Настя…

— Тихо, — Алевтина Павловна обняла Настю за плечи. Девочка дрожала. — Тихо, детка. Ничего не будет. Слышишь? Ничего. Стёпа!

— А? — Кочергин, приехавший с Глебовым, вытянулся.

— Пост. У этого дома. Круглосуточно. До пятницы. И после — посмотрим. Понял?

— Понял! — Кочергин выпрямился. — Пост сдал — пост принял! Пальму дадите? Для усиления?

— Пальму дам. На ночь. Днём Пальма со мной. — Она повернулась к Глебову: — Руслан Андреевич. План?

— План простой, — Глебов достал карту. — Мост через Усманку. Кусты с обеих сторон — засада там и там. Кротов идёт с куклой. Берём на передаче. Тихо, чисто, без стрельбы. Вопросы?

— Вопрос, — сказал вдруг Тимофей. Он стоял тихий, бледный — страшнее, чем когда-либо: за Настю он боялся больше, чем за себя. — А номер? Ну, с которого звонили? Он определился?

— Определился, — Кротов показал телефон. — Вот. Неизвестный. Городской код, но… ну…

— Дай, — внук взял телефон, переписал номер. Пальцы его летали по экрану. Все молчали. Слышно было, как за забором Филимоновский петух выясняет отношения с соседским. Наконец Тимофей поднял голову: — Есть. Этот номер — на Авито. Объявление: «Нива», синяя, недорого, торг. И фото. Продавец. Вот.

Он развернул телефон. С экрана смотрело лицо: лет пятидесяти, бритое, с прищуром. Рожа, как сказал бы Колька, бандитская. А за спиной продавца — синяя «Нива». Старая. Тарахтящая — по виду.

— Бандитская, — подтвердил Глебов, разглядывая фото. — Пробьём. Хотя… — он помолчал. — Хотя рожа — не доказательство. Но зацепка. Хорошая зацепка. Пацан, тебе цены нет.

— Ба, — прошептал Тимофей, когда все разошлись по постам. — Ба, а «Нива»… Ну… У съезда была «Нива». А у него — «Нива». Это что же… Это он? Ну… Ланского?

— Не спеши, Тимоша, — сказала Алевтина Павловна. — «Нив» у нас полпосёлка. И полгорода. Цвет ночью никто не видел. Номеров никто не видел. Может — он. Может — нет. Не складывай раньше времени. Следствие — это когда факты, а не «может». Понял?

— Понял, — внук вздохнул. — Ба… А Настю… ну… Её правда… того? Ну, тронут?

Алевтина Павловна посмотрела на внука: семнадцать лет, испуган, держится.

— Не тронут, — сказала она твёрдо. — Пост у дома. Кочергин. Пальма. А завтра мы их возьмём. Всех. Понял? А ты… — она смягчилась. — А ты молодец. Номер пробил. Фото нашёл. Горжусь.

— Правда? — внук просиял. Потом снова помрачнел: — Ба, а я Насте сказал: не бойся, у меня бита. Ну… Помнишь? А она засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась. Ба, это хорошо? Ну, что засмеялась?

— Хорошо, Тимоша, — сказала бабка. — Смех сквозь слёзы — это самое лучшее. Это значит — держится. А мы… — она посмотрела на тёмную улицу, где Кочергин уже тащил стул к калитке Речной, 47 («пост!»), где Пальма трусила рядом, деловая, при исполнении. — А мы держимся вместе. Так надёжнее.

Пост у Речной, 47, Кочергин организовал основательно: табуретка у калитки, термос с чаем (от Алевтины Павловны), фонарик, свисток («для связи», — объяснил он) и Пальма — главная боевая единица. Пальма обнюхала табуретку, обнюхала Кочергина, вздохнула — и легла рядом. Пост принят.

— Степан Ильич! — Кротов вынес кружку. — Чайку? С мятой? У меня мята… ну… Соседская. Сазонов дал. Сказал: «нервы лечить».

— Нервы — это да, — Кочергин взял кружку. — Нервы у нас теперь общие. Ты, Виктор Сергеевич, вот что скажи: не страшно? Ну… послезавтра… у моста…

— Страшно, — честно сказал Кротов. Он сел на крыльцо — рядом с Настей, которая вышла послушать. — Пять лет боялся. Привык бояться. А теперь… — он помолчал. — А теперь за неё боюсь. — Он кивнул на внучку. — За себя-то — чего? Я уже умирал. Не понравилось. А за неё…

— Дед, — Настя взяла его за руку. — Не бойся. Тут… ну… Тут все за нас. Видишь? Пост. Собака. Свисток.

— Свисток, — Кочергин приосанился. — Свисток — великая вещь. Свистну — вся улица сбежится. У нас улица… ну… Дисциплинированная. Почти.

Тимофей прибежал через час — с термосом («ба передала, второй»), с пледом («ба сказала: ночи холодные») и с видом человека, который никуда не уйдёт.

— Я на подмогу! — объявил он. — Буду дежурить! До утра!

— Тебе спать надо, — сказала Алевтина Павловна, которая пришла проверить пост. — Растущий организм.

— Растущий организм не спит, когда… ну… — внук покосился на Настю. — Когда надо дежурить. Ба! Ну я тут, у калитки! С Кочергином! Что случится-то?

— Ладно, — сдалась бабка. — До полуночи. Потом — домой. И без геройства. Понял?

— Понял! — внук просиял. — Настя! А хочешь, я тебе созвездия покажу? Ну… Я приложение скачал! Наводишь — оно показывает! Вот — Большая Медведица! А вот… ну… Это тоже Медведица. Малая. Они тут все… ну… Медведицы.

— Дурак, — сказала Настя. Но пересела ближе — чтобы лучше видеть. Медведиц. И приложение. И Тимофея.

Алевтина Павловна шла домой — и улыбалась. Пост. Свисток. Медведицы. Лето. Пусть всё будет хорошо. Ну пожалуйста. Пусть.

Ночью Кочергин задремал на табуретке — на минуту, не больше. Пальма лизнула его в нос. Он вскинулся:

— А?! Кто?! Пост сдал!

— Молодец, — сказала Пальма взглядом. И положила морду обратно на лапы. Пост она держала лучше всех. Как всегда.

Ночью она долго не спала. Думала: звонок 23:07. Шустов. «Нива» синяя. Мост. Пятница. Слова крутились, как бельё в барабане.

«Завтра, — сказала она себе. — Ловушка. Выборы послезавтра. Всё — завтра».

За окном было тихо. Слишком тихо для июня. Даже выпь молчала. Как будто вся «Ромашка» затаила дыхание — и ждала пятницы.

Глава 7. Предвыборная

26 июня, пятница

Сарай Филимоновых был как сарай: пахло дёгтем, пылью и старыми граблями. Ножовка висела на гвозде — обычная, по дереву, с жёлтой ручкой. А под ней, на верстаке, лежали опилки. Жёлтые. Свежие.

— Петрович, — сказала Алевтина Павловна ласково. — А ножовкой ты когда последний раз работал?

— Давно, — Филимонов отвёл глаза. — Недели две… ну… Может, месяц. А что?

— А опилки свежие, — Алевтина Павловна взяла щепотку, растёрла. — Дня три-четыре. Не больше. И вот что интересно: опилки — сосновые. А столбы у забора — сосновые. Совпадение?

— Совпадение! — Филимонов побагровел. — У меня весь сарай сосновый! Всё совпадает!

— А сапоги? — спросила Алевтина Павловна. — Сапоги твои где, Петрович? Сорок четвёртый?

— В сенях! А что?!

— А то, что в грязи они. По щиколотку. А дождя не было два дня. Когда успел?

Пауза. Кочергин, стоявший в дверях сарая при форме, старался выглядеть строго. Получалось плохо: ему было жалко Филимонова. Всем было жалко. Даже Пальма смотрела сочувственно.

— Петрович, — сказала Алевтина Павловна мягко. — Рассказывай. Сам. Сейчас. Пока я добрая. А то будет как в суде: сначала по-хорошему, потом — по закону.

Филимонов молчал. Долго. Потом сел на чурбак, снял кепку, вытер лысину — и сказал едва слышно:

— Я. Всё я. Забор подпилил — я. Записку написал — я. Правой. Я же правша. Думал… ну… Думал: Михеич испугается, межу отдаст. Двадцать сантиметров, Павловна! Три года! Три года он мне… А тут гроза кстати. Подпилил — гроза доломала. Как по заказу. А записку… — он махнул рукой. — Записку для страху. «Убью». Дурак. Понимаю, что дурак.

— Дурак, — согласилась Алевтина Павловна. — Петрович! Ты понимаешь, что ты наделал? Человека опозорил! Михеич три дня под подозрением! Внук его… Ване в чате пишут! Ты понимаешь?

— Понимаю, — Филимонов повесил голову. — Клавдия меня убьёт. Лучше бы я… ну…

— Клавдия тебя не убьёт, — раздался голос от двери. Клавдия Филимонова стояла в проёме — руки в боки, глаза мечут молнии пострашнее грозы. — Клавдия тебя сначала на выборах победит. А потом — убьёт. Петя! Ты… ты… Ты опозорил семью! Кандидат! С подпиленным забором!

— Клавдия…

— Молчи! — она повернулась к Алевтине Павловне. — Павловна! Что ему будет? По закону?

— По закону… — Алевтина Павловна помолчала. — По закону — мелкое хулиганство, соседская ссора. Но ты вот что, Петрович, слушай. Приговор тебе такой — общественный: забор восстановишь за свой счёт. До выборов. Михеичу извинишься — при всех, на сходе. Ване — тоже. Понял?

— Понял, — Филимонов встал. — Павловна… Спасибо. Что… ну… Что без протокола.

— Без протокола — в первый и последний раз, — отрезала Алевтина Павловна. — Ещё раз — и будет протокол. И Клавдия. А Клавдия страшнее протокола. Это я тебе как судья говорю.

Извинялся Филимонов тут же — пошли к Михеичу всей процессией. Михеич выслушал — молча, с достоинством. Потом сказал:

— Ладно, Петрович. Бывает. Забор — дело наживное. Но межу… — он поднял палец. — Межу — по суду! По-честному! Документы поднимем — и как решат, так и будет!

— По-честному, — Филимонов пожал ему руку. Крепко. По-мужски. — Извини, Михеич. Дурак я. Правда — дурак.

— Дурак, — согласился Михеич. Но улыбнулся — впервые за три дня. — Все мы дураки. Кто больше, кто меньше. Чай будете? С чабрецом?

Чай пили всей процессией — с чабрецом, с вареньем (смородина, прошлогодняя). Мир был восстановлен. Забор — дело наживное. А Алевтина Павловна, уходя, записала в блокнот:

Забор раскрыт: Филимонов сам (межа!). Дело закрыто. НО: подпись кривая — осталась! Межевание-98 — проверить!

И подчеркнула. Дважды.

Днём посёлок лихорадило: выборы — завтра! Агитация достигла накала. Филимонов — с подмоченной репутацией, но не сломленный, — ходил по улицам и говорил: «Да, подпилил! Признаю! Зато честно! Порядок и караси!» Клавдия ходила следом с пирогами: «Дегустация! Не подкуп! Пироги и справедливость!» Рая агитировала за Сазонова: «Петрович честный! У него журнал!» А Сазонов прятался. Его видели то у пруда («наблюдения!»), то на огороде («прополка!»), то в бинокль — он наблюдал за наблюдающими.

— Петрович! — Рая настигла его у колонки. — Хватит бегать! Посёлку нужен честный председатель!

— Я не хочу! — Сазонов отбивался журналом. — У меня бессонница! У меня бинокль! Я ночами не сплю!

— Вот и будешь ночами сторожить! — отрезала Рая. — Председатель с бессонницей — это идеально! Воры спать не будут!

Дебаты устроили вечером у колонки — сами собой, как всё в «Ромашке». Собралось человек тридцать. Вопросы сыпались:

— А сети?! — кричал Колька. — Сетями ловить разрешите?!

— Сети — браконьерство! — отрезал Филимонов. — Порядок!

— Сети — это святое! — Клавдия толкнула мужа локтем. — То есть… ну… Традиция! Желудок!

— А вайфай?! — кричали пацаны. — Вайфай на пруд проведёте?!

— Вайфай… — Сазонов, которого вытащили на дебаты силой, растерялся. — Вайфай — это… У меня записано… Вот: «вайфай — изучить». Изучу!

Толпа ревела от восторга. Выборы удались — за день до выборов. Алевтина Павловна стояла в сторонке, ела пирог («дегустация!») и думала: хорошо. Пусть смеются. Смех — это жизнь. А дела… дела подождут до завтра. Почти все.

— А я! — вдруг сказал Эдуард. Он стоял в задних рядах — молчал весь вечер. А тут вышел вперёд. — Я тоже выдвигаюсь. Программа: деньги и порядок.

Тишина. Потом — гул. Алиса, стоявшая рядом с отцом, просияла:

— Пап! Ты крутой!

— Программа какая? — крикнул Колька. — Деньги — кому? Порядок — какой?

— Деньги — в посёлок. Порядок — везде, — Эдуард говорил спокойно, веско. — Дорога. Вода. Пруд — наш. Никому не отдадим. Точка.

— Ого! — сказала Рая. — Однако!

Алевтина Павловна смотрела на Эдуарда — и думала: зачем? Месяц назад он хотел пруд купить. А теперь — «никому не отдадим»? Что изменилось? Дочь? Совесть? Или… расчет? Она записала в блокнот — мысленно: Эдуард выдвигается. Зачем? Выяснить!

А после дебатов — подошла. Прямо. Как умела только она.

— Эдуард. Поговорим? Без толпы?

— Поговорим, — он кивнул Алисе: «подожди у велосипеда». Отошли к колонке. — Спрашивай, судья. Вижу — свербит.

— Свербит, — согласилась Алевтина Павловна. — Месяц назад ты хотел пруд купить. Задаток давал. А теперь — «никому не отдадим». Что изменилось?

Эдуард долго молчал. Потом сказал — тихо, серьёзно, без обычной усмешки:

— Дочь изменилась. То есть… ну… Дочь приехала. Впервые за три года — сама. Спрашивает: пап, а у вас тут убивают? А я… — он помолчал. — А я хочу, чтобы она приезжала. Чтобы ей тут было… ну… Хорошо. А не стройка. Не кафе с зонтиками. Поняла?

— Поняла, — сказала Алевтина Павловна. — А председатель — зачем? Честно?

— Честно? — Эдуард усмехнулся. — Председатель подписывает бумаги, Павловна. Согласования. Разрешения. Отводы. Я не хочу, чтобы их подписывал… ну… Не тот. Филимонов — хороший мужик, но его уломают. Клавдия… — он улыбнулся. — Клавдия — святая женщина, но председатель — это не пироги. Сазонов — честный, но мягкий. А я… — он помолчал. — А я жёсткий. Меня не уломают. Меня девелоперы боятся. Я сам девелопер. Почти.

— Почти, — повторила Алевтина Павловна. — Эдуард. А бывшая что говорит? Ну… Марина? Она знает?

— Знает, — Эдуард помрачнел. — Звонила. Сказала: «опять в игры играешь». А я сказал: приезжай, посмотри. Сама. А она… — он махнул рукой. — Ладно. Разберёмся. Ты мне вот что скажи, судья: я правильно делаю? Ну… Иду?

— Правильно, — сказала Алевтина Павловна. — Только помни: председатель — это не только подпись. Это люди. Шесть улиц. Со всеми их… ну… Карасями. Справишься?

— Справлюсь, — Эдуард выпрямился. — У меня Алиса верит. Это… ну… Это дорогого стоит. Три года не верила. А теперь — верит.

— Тогда справишься, — сказала Алевтина Павловна. — Иди. Дочь ждёт. И вот что… — она помолчала. — Ланской тебе ничего не предлагал? Ну… Лично? Отступного? Чтобы не мешал?

— Предлагал, — Эдуард не стал отпираться. — В воскресенье. После собрания. Позвонил. Сказал: «не лезь, получишь компенсацию». Я сказал: «подавись». Дословно. Можешь записать.

— Запишу, — сказала Алевтина Павловна. И записала — уже не мысленно, а по-настоящему. Эдуард: Ланской предлагал отступное («подавись»). Мотив? Нет — он отказался. Но проверить!

— Стёпа! — она повернулась к Кочергину. — Записал? Четвёртый кандидат?

— Записал, — участковый вывел: «Эдуард — деньги». — Павловна… А это… ну… Это хорошо? Или плохо?

— Это любопытно, Стёпа. Пойдём. У нас встреча. Шустов документы привёз.

Шустов ждал у правления — с папкой, вежливый, пустой. Молча протянул папку:

— Документы. Межевание. Проект. Как обещали. Изучайте.

— Спасибо, — Алевтина Павловна взяла папку. Тяжёлая. Настоящая. — А Виктор Андреевич… ну… Похороны когда?

— В городе. Родственники занимаются. — Шустов помолчал. — Жалко Витю. Хороший был. Нервный только. В последнее время — сам не свой. Пил.

— Пил, — повторила Алевтина Павловна. — А вы с ним в тот вечер говорили? В 23:07?

— Говорил, — Шустов не отвёл глаз. — Сорок семь секунд. Он был пьян. Бредил. Я сказал: проспись. Утром поговорим. Не поговорили. — Он развёл руками. Вежливо. Пусто. — Изучайте документы, Алевтина Павловна. Только быстро. До выборов. Новому председателю надо будет… ну… В курс войти. Понимаете?

— Понимаю, — сказала Алевтина Павловна. — Спешите?

— Дела, — Шустов сел в машину. Уже из окна добавил: — До встречи. И… соболезную. Посёлку. Потеря… ну… Серьёзная. Председатель, теперь Витя. Нехорошо у вас тут. Тревожно.

Машина уехала. Алевтина Павловна открыла папку — прямо там, у правления, не дотерпев до дома. Межевание. Проект. Согласования — печати, подписи. Красиво. Очень красиво. Слишком красиво.

А потом она увидела подпись. Землемера. На межевании пруда. Датировано — девяносто пятым годом.

Руки у неё слегка задрожали. Не от страха. От азарта — того самого, которого она не испытывала… ну… Три дня. С забора.

— Тимоша! — крикнула она. — План Филимонова! Ну, копию! Ты фотографировал! Показывай!

Внук подбежал с телефоном. Она сравнила: план межи 1998 года — и межевание пруда 1995-го. Две подписи. Два документа. Три года разницы.

— Ба, — прошептал Тимофей. — Они… ну… Одинаковые? Ну, загогулины?

— Одинаковые, — сказала Алевтина Павловна тихо. — Петля. Нажим. Хвостик. Одна рука, Тимоша. Один человек подписывал — и там, и там. За землемера. Двадцать с лишним лет назад. — Она закрыла папку. — Пруд и межа. Один почерк. Интересно. Очень интересно.

— Ба, а кто? Ну, кто подписывал?

— А вот это, Тимоша, главный вопрос. Пойдём домой. Мне надо подумать. И… — она посмотрела на часы. — И собираться. В одиннадцать — мост. Ловушка. Ты — дома. С Настей. Понял? Дома!

— Понял, — вздохнул внук. — Ба… А ты осторожнее, ладно? Ну… Там же… бандиты.

— Бандиты, — согласилась Алевтина Павловна. — Но у нас — Глебов. И опера. И Кочергин. И… — она усмехнулась. — И кукла. Три миллиона резаной бумаги. Прорвёмся, Тимоша. Прорвёмся.

Мост через Усманку — старый, горбатый, с кустами по обеим сторонам, — ночью был как декорация для кино. Опера залегли в кустах — тихо, профессионально. Глебов — в машине без номеров, за поворотом. Кротов стоял у моста с портфелем («кукла» внутри) — белый, но прямой. Не бежал. Больше не бегал.

Алевтина Павловна сидела в машине Глебова — «наблюдатель», как он сказал. «Чтобы под ногами не путались, Павловна». Она не путалась. Она смотрела. И записывала. Время. Ветер. Луну.

Одиннадцать. Тишина. Только река шумит под мостом. Да соловей — один, упрямый — поёт, как ни в чём не бывало.

Одиннадцать десять. Никого.

— Ждём, — сказал Глебов в рацию. — Тихо. Ждём.

Одиннадцать двадцать. Шорох! Все напряглись. Из кустов вылез…

— Валера! Местное ТВ! «Вести Придонья»! Эксклюзив!

Мужик с телефоном на селфи-палке, с фонарём, с улыбкой на пол-лица. За ним — тишина. Мёртвая тишина сорванной операции.

— Ты… — Глебов вышел из машины. Медленно. Страшно. — Ты кто?!

— Валера! Журналист! Мне позвонили! Сказали — тут задержание будет! Воскресший! Три миллиона! Это же… ну… Сенсация!

— Кто позвонил?! — рявкнул Глебов.

— Не знаю! Номер скрыт! Но… ну… Я же прессу… У меня удостоверение! Вот!

Телефон Кротока зазвонил — резко, оглушительно в ночной тишине. Все замерли. Кротов взял трубку дрожащей рукой. Включил громкую — как учили.

— Ты с полицией пришёл, покойник, — сказал голос. Спокойный. Вежливый. Страшный. — Нехорошо. Журналиста привёл. Совсем нехорошо. Встреча отменяется. Позвоню. И внучку береги. Красивая. Пока.

Короткие гудки. Тишина. Соловей — и тот замолчал.

— Так, — сказал Глебов очень тихо. — Журналиста — задержать. До выяснения. Кто позвонил — выяснить. Всё выяснить. А вы, Павловна…

— А я домой, — сказала Алевтина Павловна. Она подошла к Кротову — он стоял белый, с портфелем, — и взяла его за руку. — Пойдём, Витёк. Домой. Всё кончилось. На сегодня.

— Бэлла, — прошептал он. — Они… Они Настю… Они же сказали…

— Не тронут, — сказала она твёрдо. — Пост у дома. Кочергин. Пальма. А мы… — она помолчала. — А мы переиграем. Теперь он злой. А злые — ошибаются. Запомни, Витёк: злые всегда ошибаются. На то они и злые.

Дома она достала блокнот и записала — при свете лампы, в третьем часу ночи:

Ловушка сорвана (Валера, «Вести Придонья» — кто навёл?!). Кредитор: «позвоню». Угроза Насте — в силе.

Межевание пруда-95 и план межи-98 — ОДНА рука! Подделывал один человек!

Вопрос 10. кто подделывал подписи в 90-х?

Вопрос 11. кто навёл Валеру? (Кредитор сам? Зачем — показать силу?)

Она закрыла блокнот. За окном светало. Завтра — выборы. Завтра — сход. Завтра — новый председатель.

Пальма тихо вздохнула во сне. Кочергин в сенях пробормотал: «…пост сдал…». А где-то за прудом — впервые за неделю — закукарекал петух. Фальшиво. Победно. Как ни в чём не бывало.

Жизнь продолжалась. Она всегда продолжается. Даже когда ловушки срываются. Даже когда кредиторы звонят. Даже когда подписи — поддельные.

Особенно — тогда.

Глава 8. Канат

27 июня, суббота