Марина Стаханова и свидетель межевания

— Прямо, молодой человек. До конца улицы. Правление — с флагом. Не ошибётесь.

— Спасибо! — стекло поднялось. Машина тронулась — медленно, важно, как карета.

— Павловна! — прошептал Кочергин. — Это же… ну… городские! Покупатели! Опять!

— Опять, — сказала Алевтина Павловна, глядя вслед машине. — Через месяц после… Пойдём, Стёпа. Домой. Мне надо подумать. И блокнот достать. Новый. Синий. «Дело №2» — помнишь, я заводила? Вот и пригодился.

— А забор? — спросил Кочергин. — Ну… кто повалил-то?

— А забор, Стёпа… — Алевтина Павловна усмехнулась. — Забор подождёт до завтра. Пусть полежит. Лежачий забор — он как лежачий преступник: никуда не убежит. А вот городские… — она посмотрела на тёмную улицу, где за поворотом скрылась чёрная машина. — Городские — это серьёзно. Городские просто так не приезжают.

Дома их ждал ужин — ранний, дачный: картошка с укропом, свои огурцы («первые, ба! двадцать четыре штуки было, три съели — двадцать один остался!» — «Тимоша! Ты что, считаешь?!» — «А то! Традиция!»), чай с мятой. Ели молча, думали. Пальма спала на крыльце — на посту. Раскладушка в сенях ждала Кочергина.

— Ба, — сказал вдруг Тимофей. — А Настя завтра приезжает. Ну, в воскресенье. На неделю! Мама отпустила! Сессию сдала! Я её встречу. На электричке. Ладно?

— Ладно, — сказала Алевтина Павловна. — Встречай. Пирог испеку. С вишней. Последней.

— Ба… А это дело… ну, забор… Оно… ну… надолго?

— Не знаю, Тимоша, — честно сказала Алевтина Павловна. Она достала синий блокнот, открыла первую страницу и написала:

Дело №2. СНТ «Ромашка». Забор Филимоновых.

А ниже — три строчки:

1. Подпил свежий, ножовка. След 44 (у Филимонова — 44!).

2. Записка: правая рука, кнопка новая. НЕ ТА рука, что в прошлый раз.

3. Межа спорная, подпись кривая. Межевание-98 — проверить!

Она перечитала, подчеркнула третью строчку — дважды, как делала всегда с самым главным, — и добавила четвёртую:

4. Чёрная машина. Городские. Пруд. Опять.

— Ба, — спросил Тимофей, заглядывая в блокнот. — А это… ну… Это всё связано? Забор, межа, городские?

— Не знаю, Тимоша, — сказала Алевтина Павловна. — Пока — не знаю. Но знаешь, что я тебе скажу? Совпадений не бывает. Бывают — связи. Которые мы пока не видим. — Она закрыла блокнот. — Спать. Завтра — воскресенье. Завтра приедет Настя, завтра сход… нет, сход через неделю. Завтра — разберёмся с ножовкой. Чья она, откуда опилки. Спи.

Но сама она легла не скоро. Стояла у окна, смотрела на тёмную «Ромашку», на вишню, на теплицу — новую, голландскую, с двадцать одним огурцом, — и думала: подпись, сапог, записка, машина. Четыре слова крутились, как бельё в барабане.

«Завтра, — сказала она себе. — Всё — завтра».

Где-то за прудом кричала выпь. Пальма тихо вздыхала во сне. А в тёмном небе над «Ромашкой» висела луна — круглая, любопытная, как соседка. Всё видит, ничего не говорит.

Пока — ничего.

Глава 2. Городские

21 июня, воскресенье

Букет ромашек Тимофей нарвал у правления — там они росли особенно нагло, прямо из-под таблички «СНТ „Ромашка". Основано в 1989 году». Нарвал, оглянулся — не видел ли кто, — и нарвал ещё: для Насти не жалко.

— Ба! — он влетел в дом. — Ну как? Нормально? Или… ну… мало?

Алевтина Павловна оторвалась от пирога — с вишней, последней в этом году, вишня отходила, — и оглядела внука: причёсанный (впервые за неделю!), в чистой футболке, с ромашками. Семнадцать лет. Влюблён. Всё налицо.

— Нормально, — сказала она. — Ромашки девушке, которая приезжает в «Ромашку», — это, Тимоша, почти стихи. Давай, беги. Электричка в десять сорок. Опоздаешь — я тебя сама… ну, ты понял.

— Понял! — внук вылетел за дверь. Через секунду голова просунулась обратно: — Ба! А собрание во сколько?

— В двенадцать. У правления. Успеешь. Настя пусть устраивается у деда, а ты — на собрание. Ты мне нужен. С камерой.

— Есть! — и был таков.

Пирог поспел к одиннадцати — румяный, с решёткой, с вишней, которая пузырилась сквозь прутья. Алевтина Павловна поставила его остывать, переоделась («на собрание — как на процесс: строго, но без мантии»), взяла блокнот — синий, «Дело №2», — и вышла на крыльцо. Утро было душное, парное: после грозы парило, над прудом стоял туман, Пальма снова рыла яму под вишней.

— Сегодня будет жарко, — сказала Алевтина Павловна вишне. — Во всех смыслах.

Вишня ничего не ответила. Вишни — они как судьи: слушают, не перебивают.

К двенадцати у правления собралось человек сорок — почитай, полпосёлка. Скамейки вынесли, кто-то притащил табуретки, пацаны с Речной залезли на забор правления — «оттуда лучше видно!». Чёрная машина стояла тут же, важная, тонированная, с городскими номерами. Рядом с ней — двое.

Первого Алевтина Павловна уже видела: загорелый, в дорогих очках, улыбка на миллион. Второго — моложе, лет тридцати пяти, с папкой, — она видела вчера мельком в машине. Он стоял чуть позади, молча, и смотрел. Взгляд у него был вежливый. И пустой. Как у человека, который открывает двери, подаёт стулья — и запоминает, кто где сидит.

— Граждане! — загорелый поднял руки. — Добрый день! Меня зовут Виктор Андреевич Ланской, компания «Заводь Парк». А это мой помощник, Шустов Виктор Петрович. Мы приехали к вам с выгодным предложением! С очень выгодным!

— Знаем мы ваши предложения! — крикнул Колька-рыбак из задних рядов. — Пасечник тоже предлагал! Где он теперь?!

Толпа загудела. Ланской улыбнулся ещё шире — улыбка у него была тренированная, несмываемая.

— Понимаю ваш скепсис! Понимаю! Но мы — не Пасечник. Мы — серьёзная компания. Вот наше предложение. — Он кивнул, и Шустов молча раздал листочки — глянцевые, с картинкой: пруд, пляж, лодочки, кафе с зонтиками. Красиво. Очень красиво. Слишком красиво. — Мы берём берег пруда в аренду на сорок девять лет. Благоустраиваем: пляж, лодочная станция, кафе, детская площадка. Каждому владельцу берегового участка — компенсация. Посёлку — новая дорога. Рабочие места! Налоги! Цивилизация!

— А караси?! — закричал Филимонов, перекрывая гул. — Караси где будут жить?! В вашем кафе?!

— Водоём остаётся! Рыбалка остаётся! — Ланской поднял руки. — Всё остаётся, граждане! Только лучше! Лучше и цивилизованнее!

— А межевание? — спросила вдруг Алевтина Павловна. Негромко. Но толпа стихла — её голос на собраниях действовал, как молоток судьи.

— Что, простите?

— Межевание, — Алевтина Павловна встала. — Берег пруда. Чья земля? Колхозная? Поселковая? Размежёвана? И второй вопрос: водоохранная зона. Водный кодекс, статья шестьдесят пять. В водоохранной зоне строить нельзя. Кафе с зонтиками — это строительство. Как вы это согласуете?

Пауза. Ланской смотрел на неё — улыбка дрогнула, но устояла.

— А вы, простите…

— Крапивина. Судья в отставке. С улицы Вишнёвой.

— А-а-а, — Ланской кивнул. Что-то в его лице изменилось — он явно слышал фамилию. — Наслышан. Что ж… По существу: межевание проведено, документы в порядке. Согласования… — он развёл руками. — Согласования мы берём на себя. У нас опыт. У нас юристы. Всё будет по закону, Алевтина Павловна. Даю слово.

— Слово — это хорошо, — сказала Алевтина Павловна. — А документы — лучше. Принесите документы, Виктор Андреевич. Межевание, проект, согласования. Посмотрим. Почитаем. Мы тут люди грамотные. — Она села. Толпа одобрительно загудела.

— Принесём! — Ланской кивнул Шустову — тот что-то записал в папку. — Обязательно принесём! А пока… — он оглядел толпу. — Пока подумайте, граждане! Подумайте! Новая дорога! Благоустройство! Деньги! Мы уезжаем, но вернёмся. Скоро. — Он сел в машину. Шустов — за руль. Стекло поднялось. Машина тронулась — медленно, важно.

— Видали?! — Колька вскочил на скамейку. — «Подумайте»! Пасечник тоже говорил: подумайте! А потом… ну… Сами знаете!

— Тихо! — Кочергин, стоявший у правления при форме, поднял руку. — Без самодеятельности! Граждане! Раз уж собрались… У меня объявление. Официальное. — Он достал бумагу и прочитал по слогам: — «Двадцать седьмого июня состоится сход СНТ „Ромашка". Повестка: выборы председателя правления. Явка обязательна. Кандидатуры подавать мне. То есть… — он смутился. — В правление. Мне. Я принимаю».

— А кандидаты есть? — крикнула Рая.

— Пока один, — Кочергин сверился с бумагой. — Филимонов Пётр Петрович. Программа: «Порядок и караси».

— Ура! — закричал Филимонов и тут же смутился: — Ну… то есть… спасибо за доверие! Караси будут! Порядок будет!

— А я! — вдруг встала Клавдия Филимонова. — А я чем хуже?! Я тоже выдвигаюсь! Программа: «Пироги и справедливость»!

Толпа ахнула. Потом — засмеялась. Потом — зааплодировала. Филимонов смотрел на жену так, будто видел её впервые:

— Клавдия! Ты… ты против меня?!

— Я не против тебя, Петя, — Клавдия поправила платок. — Я — за посёлок. Конкуренция! Демократия! По телевизору говорят — это хорошо!

— Записал, — Кочергин старательно вывел: «Филимонова — пироги». — Ещё кандидаты?

— Сазонова! — закричала Рая. — Петровича давайте! Он честный! У него журнал!

— Я… я не могу… — Сазонов замахал руками. — У меня… у меня бинокль… то есть… у меня дела! Наблюдения!

— Записал, — сказал Кочергин. — Сазонов. Без программы. Пока.

— А Крапивину! — крикнул кто-то. — Павловну — в председатели!

— Да-а-а! — подхватили. — Павловну!

— Нет! — Алевтина Павловна встала. — Нет, граждане. Я в отставке. Я судья, а не председатель. Это разные профессии. Председатель — это трубы, взносы и дорога. А я… — она оглядела толпу. — А я вам и так помогаю. Без должности. Всё. Вопрос закрыт.

— Жаль, — сказала Рая искренне. — Ну ладно. Петрович у нас есть. И пироги. Прорвёмся.

Расходились шумно: обсуждали и городских, и выборы, и Клавдию («против мужа пошла! во даёт!»). Алевтина Павловна задержалась у правления — записывала в блокнот: «Заводь Парк» — аренда 49 лет, документы обещаны, межевание — проверить! — и тут услышала за спиной:

— Алевтина Павловна.

Ланской. Вернулся — один, без Шустова (тот сидел в машине). Подошёл близко. Улыбки не было.

— Слушаю, Виктор Андреевич.

— Вы женщина умная. Юрист. С вами — начистоту. — Он помолчал. — Пруд нам нужен. Вопрос решённый. Там, — он кивнул вверх, в сторону города, в сторону тех, кто решает, — там всё согласовано. Сопротивление… — он развёл руками. — Сопротивление бесполезно. И вредно. Для здоровья. Понимаете?

— Понимаю, — сказала Алевтина Павловна. — Угрожаете?

— Предупреждаю. По-хорошему. — Он наклонился ближе. — И вот ещё что. У вас внук камеры чинит. Передайте ему: пусть чинит. А лишнего — не смотрит. По-хорошему прошу.

Пауза. Где-то за правлением куковала кукушка. Пахло пылью, бензином и большими деньгами.

Алевтина Павловна достала блокнот, открыла его — медленно, на глазах у Ланского, — и записала. Дословно. Потом подняла глаза:

— Записала. Дословно. Число, время, свидетели — вон, Сазонов с биноклем, всё видит. А теперь слушайте меня, Виктор Андреевич. Внук мой будет смотреть всё, что захочет. Это раз. Пруд — общий, и решать будет сход, а не те, кто «там». Это два. А угрожать мне… — она сняла очки и посмотрела на него так, как смотрела когда-то на подсудимых. — А угрожать мне, молодой человек, не надо. Я тридцать лет приговаривала тех, кто угрожал. Поняли?

Ланской смотрел на неё долго. Потом усмехнулся — криво, без улыбки:

— Понял. До встречи, Алевтина Павловна. — Он пошёл к машине. Уже у дверцы обернулся: — Документы привезём. Почитаете. Вы же грамотная.

Машина уехала. Алевтина Павловна дописала в блокноте: Ланской: угроза (внук, камеры). Свидетель — Сазонов. И подчеркнула. Дважды.

— Ба! — Тимофей подбежал — с камерой, запыхавшийся. — Ба, ты всё слышала? Ну, он чего тебе говорил? Он угрожал?!

— Угрожал, — сказала Алевтина Павловна. — Но ты не бойся. Тот, кто угрожает вслух при свидетелях, — дурак. А дураков мы не боимся. Мы их… — она усмехнулась. — Мы их записываем. Пойдём. Настя приехала?

— Приехала! У деда устраивается! Ба, пойдём скорее! Там… ну… там дед плачет!

— Плачет? — Алевтина Павловна смягчилась. — Ну, это ничего. Это от счастья. Пойдём.

Настенька Кротова сидела на крыльце дома с синими ставнями — загорелая, счастливая, с рюкзаком, — а дед суетился вокруг: стул вынес, чайник поставил, варенье достал (покупное, но с гордостью). Увидев Алевтину Павловну, Настенька вскочила:

— Алевтина Павловна! Здравствуйте! А я… ну… на неделю! Мама отпустила! Сессию сдала! Буду деду помогать! Огород, дом…

— Вот и умница, — Алевтина Павловна обняла её. — А Тимофей тебе всё покажет. Он у нас… — она посмотрела на внука, который стоял красный, с ромашками за спиной. — Он у нас экскурсовод. Тимоша! Чего прячешь?

— Да так… — внук протянул ромашки. — Вот. Это… ну… У правления росли. Самые наглые выбрал.

— Ой, — сказала Настенька. И покраснела тоже. — Спасибо. Ромашки… в «Ромашке». Это… ну… мило.

— А меня в чат добавьте? — спросил вдруг Кротов. — Ну, в поселковый? Я же теперь… ну… житель. Официально почти.

Все засмеялись — а Тимофей достал телефон:

— Дядь Витя, а как вас записать? Ну, ник? «Воскресший»? «Покойник_47»?

— Тимоша! — Алевтина Павловна покачала головой, но улыбалась. — Запиши: «Виктор Сергеевич». По-человечески. Хватит человеку покойником быть. Даже в чате.

— «Виктор Сергеевич», — Тимофей застучал по экрану. — Готово! О! А тут уже… Ба, глянь, чего пишут! Колька: «городские воду отравят, вот увидите!» Рая: «а я взносы платила, у меня квитанции!» Филимонов: «голосуйте за порядок и карасей!» А Клавдия ему: «Петя, уймись, пироги победят!»

— Ох, — сказала Настенька. — У вас тут весело.

— У нас тут — «Ромашка», — сказала Алевтина Павловна. — Тут всегда весело. Иногда — слишком.

Кротов смотрел на них — и улыбался. Впервые за пять лет — по-настоящему, без страха. Алевтина Павловна сделала вид, что изучает поленницу.

— Значит, так, молодёжь, — сказала она. — План: Настя устраивается, отдыхает. Тимофей помогает. В меру. А вечером — все к нам. Пирог с вишней. Последней. Идёт?

— Идёт! — хором сказали молодые. И смутились ещё больше.

Ужинали на крыльце — впятером, с Кротовым: пирог, чай, смородина (первая, от Сазонова — «угощайтесь, у меня всё записано»). Разговаривали — о сессии, об огороде, о выборах («Клавдия против мужа! Во даёт!»). О городских — не говорили. Нарочно. Воскресенье. Пирог. Не надо.

Вечером, когда гости разошлись по домам, а Тимофей ушёл провожать Настю («до калитки, ба! до дедовой калитки!»), Алевтина Павловна села писать письмо.

«Здравствуй, Галина. Пишу тебе в воскресенье, вишня отходит, огурцы пошли — двадцать один, Тимоша считает, традиция. Характеристику твою подписали почти все шесть улиц, даже Колька крестик поставил. Орлов говорит — всё идёт как надо. Суд второго сентября, он готовится. Ты держись. Слышишь? Держишься — и мы держимся. Вишня в этом году добрая. Алевтина».

Она перечитала, заклеила конверт, подписала: «Галине. В СИЗО. С воли». И подумала: дойдёт. Обязательно дойдёт. Письма с воли — они как хлеб. Ими живут.

— Ба! — Тимофей вернулся — счастливый, взъерошенный. — Проводил! До калитки! Ба, а Настя… ну… Она говорит — у вас тут как в кино. Только лучше. Потому что по-настоящему.

— По-настоящему, — согласилась Алевтина Павловна. — Это точно. Спать, Тимоша. Завтра — понедельник. Завтра — водолазы… нет, водолазы — это если… — она не договорила. — Спать. Утро вечера мудренее.

Но когда стемнело окончательно и Кочергин в сенях на раскладушке уже видел первый сон, Алевтина Павловна вышла на крыльцо одна. Духота стояла страшная: ни ветерка, ни звука. Где-то далеко, за лесом, погромыхивало. Пальма лежала на крыльце, положив морду на лапы, и смотрела в темноту — туда, где за вишнями темнел пруд.

— Гроза будет, — сказала Алевтина Павловна. — Опять. — Она достала блокнот и при свете фонаря дописала:

«Заводь Парк»: Ланской (угрозы!) + Шустов (молчит, смотрит). Документы — ждать.

Выборы 27.06: Филимонов, Клавдия (!), Сазонов. Я — отказалась.

Вопрос 1. чьё межевание? Подпись кривая — кто подписывал?

Она закрыла блокнот. За лесом полыхнуло — беззвучно, как фотовспышка. Потом ударило — далеко, глухо. Пальма подняла голову и тихо, неуверенно заскулила.

— Тихо, девочка, — Алевтина Павловна потрепала её по загривку. — Гроза. Пройдёт. Всё проходит.

Но Пальма скулила. А Пальма, как известно, зря не скулит.

Ночью гроза пришла — злая, с ливнем, с ветром. Алевтина Павловна спала плохо: всё думала — о Ланском, о пруде, о внуке, которому угрожают. Под утро задремала — и приснился ей пруд. Тихий, зеркальный. А по нему идут круги. Один, другой, третий. Как от камня. Как от…

Она проснулась в семь. Дождя не было. Было тихо. Слишком тихо. Даже петух молчал.

А потом закричали. У пруда.

Глава 3. Панама

22 июня, понедельник

Кричали пацаны с Речной — те самые, что ловили карасей и ничего не ловили. Теперь они не ловили. Они стояли на мостках и кричали — взахлёб, перебивая друг друга:

— Панама! Тут панама! И никого! Дяденьки нет, а панама есть!

Колька-рыбак, сидевший тут же с удочкой, был белый, как сметана. Увидев бегущих Алевтину Павловну, Кочергина и Тимофея, он вскочил:

— Павловна! Я ничего! Я рыбачил! Я… ну… Я его не видел! Честно!

— Коля, успокойся, — сказала Алевтина Павловна. — Кого — его?

— Ну… городского. Риелтора. Он вчера вечером тут был. На мостках. А теперь… — Колька кивнул на мостки. — А теперь панама. А его нет.

На мостках — старых, скрипучих, с которых три поколения «Ромашки» прыгало в воду, — лежала панама. Мужская. Выцветшая. С оборванным ремешком. А рядом, на доске, — окурок. С красным фильтром. Свежий — почти сухой, видно, упал между досок, и дождь его не достал. Значит, курили ночью. До грозы. Ждали?

Алевтина Павловна остановилась у мостков и подняла руку:

— Стоп. Дальше — никто. Стёпа, держи толпу. Тимоша, снимай. Всё. Общий план, крупный, каждую доску.

Толпа — а собралось уже человек пятнадцать — гудела. Рая прибежала в халате. Сазонов — с биноклем и журналом. Филимонов — с багром («а вдруг… ну…»). Эдуард подъехал на велосипеде — с дочерью. Алиса, загорелая, в наушниках, смотрела на всё круглыми глазами.

— Пап, — спросила она. — А это… ну… опять? Как тогда?

— Не знаю, — Эдуард снял очки, протёр. — Посмотрим.

Алевтина Павловна надела перчатки — резиновые, из аптечки («судья в отставке носит с собой перчатки — мало ли»), — и присела у панамы. Осмотрела — не трогая. Понюхала — табак. Старый, въевшийся, кислый. «Прима». Без фильтра. Курильщик «Примы» носил эту панаму годами — табак въелся в ткань, как судьба.

— Панама шестидесятого размера, — сказала она. — Старая. Ремешок оборван — давно, края затёрты. Табак в складке — «Прима». — Она подняла глаза. — Мужчины! Кто из вас носит шестидесятый? И курит «Приму»?

Молчание. Потом Колька сказал тихо:

— Михеич курит «Приму». Всю жизнь. А размер… ну… У Михеича голова… того… большая. Умная.

— Голова большая — это хорошо, — сказала Алевтина Павловна. — Это значит — есть чем думать. Стёпа! Михеича — сюда. Вежливо. Скажи: панаму опознать. Может, его. Может, нет.

— А окурок? — спросил Тимофей, снимая крупно. — Ба, окурок с фильтром! Красным! А «Прима» — без фильтра! Значит, курили двое? Ну, панама — одного, а окурок — другого?

— Молодец, — сказала Алевтина Павловна. — Соображаешь. Окурок — в пакетик. Пинцетом. Улика номер… — она сбилась. — Улика номер два. Записка была первой. Хотя… — она помолчала. — Хотя, может, это разные дела. А может — одно. Разберёмся.

— Павловна! — Рая протиснулась вперёд. — А городской-то где? Ну, риелтор? Утоп? Как есть утоп, да?

— Неизвестно, Рая. Может, уехал. Может… — Алевтина Павловна не договорила. Потому что Пальма — умница Пальма, которая всё это время обнюхивала берег, — вдруг залилась лаем у камышей. Яростно, взахлёб.

— Там! — Тимофей бросился к камышам. Раздвинул их палкой. И присвистнул: — Ба! Смотри!

Сандалия. Мужская. Кожаная. Дорогая — такие в «Ромашке» не носят, такие носят в городе, в офисе, с носками. Сорок третий размер. Почти новая. Одна. Второй — не было.

— Пальма, ищи! — скомандовала Алевтина Павловна. — Ищи, девочка!

Пальма искала — честно, долго, по всему берегу. Второй сандалии не было. Не было — и всё.

— Значит, так, — сказала Алевтина Павловна, убирая сандалию в пакетик — не влезла, взяла второй, побольше. — Улика номер три. Стёпа! Звони Глебову. Скажи: пропал человек. Риелтор Ланской. Панама, окурок, сандалия. Пусть решает: водолазы, розыск… Пусть решает он. А мы… — она оглядела толпу. — А мы расходимся. Не толпимся. Коля! Ты останься. Поговорим.

Колька остался — белый, потный, с удочкой, которую держал, как ружьё.

— Коля. Ты вчера вечером был тут. Что видел? Только честно. Всё. С самого начала.

— Ну… — Колька сглотнул. — Пришёл я часов в девять. Рыбачить. Сети проверить… то есть… ну, удочку закинуть. А он тут. Городской. На мостках стоит. Один. Курит. Нервный такой. По телефону говорил. Громко. Я слышал… ну… не всё. «Ты мне должен!» — кричал. И: «Я всё расскажу!» Кому — не знаю. Потом он телефон сунул, закурил ещё. А потом…

— А потом?

— А потом я ушёл. Смеркалось. Гроза собиралась. Я… ну… Я сети… то есть… я домой пошёл. А утром пришёл — а тут панама. А его нет. Павловна! Я ничего! Я… ну…

— Коля, — сказала Алевтина Павловна мягко. — А сети у тебя где стоят? Ну, те, которые ты «проверяешь»?

— Какие сети?! — Колька побагровел. — Нет у меня сетей! Запрещено! Я… ну… Павловна!

— Нет — и нет, — Алевтина Павловна не стала давить. Пока. — А скажи мне: городской с кем-то встречался? Ты никого не видел? Не слышал?

— Никого. Он один был. Точно. А потом… — Колька помолчал. — Машина была. Я уходил — слышал: мотор. Со стороны съезда. Какая — не видел, темно. Ну… Вроде… ну… «Нива»? Тарахтела, как «Нива». У нас полпосёлка на «Нивах».

— «Нива», — повторила Алевтина Павловна. — Хорошо, Коля. Иди. И вот что: если вспомнишь ещё — сразу ко мне. В любое время. Понял?

— Понял, — Колька попятился. — Павловна… А он… ну… Он утонул? Да?

— Не знаю, Коля. Пока — не знаю. Иди.

За завтраком Тимофей читал чат вслух — с выражением, как новости:

— Так… Колька пишет: «Русалка утащила! Я всегда говорил — в пруду русалка!» Рая ему: «Коля, ты опух! Какая русалка!» А пацан с Речной: «Это инопланетяне! Они над прудом висели! Я видел!» Ба, а Филимонов пишет: «Это городские своих же! Делят! Вот увидите!»

— А ты что думаешь? — спросила Алевтина Павловна.

— Я думаю… — внук понизил голос. — Ба, а помнишь: воры в чате сидят? Ну, я тогда шутил. А теперь думаю: может, и правда? Ну, читает же он. Тот, кто… ну…

— Может, — сказала Алевтина Павловна. — Поэтому ты в чате лишнего не пиши. Про улики — ни слова. Про панаму, про окурок — молчок. Пусть думает, что мы ничего не знаем. Понял?

— Понял, — внук посерьёзнел. — Ба, я — могила. Ну, в смысле…

— В смысле — молодец, — сказала бабка. — Доедай. Глебов скоро будет.

Глебов приехал к обеду — хмурый, в штатском («я вообще-то в отпуске, Павловна, у меня путёвка горит!»). На пакетики он смотрел с тоской человека, который уже проходил это однажды.

— Панама. Окурок. Сандалия. — Он пересчитал. — Павловна. Тело есть?

— Тела нет, Руслан Андреевич. Человек пропал. Риелтор. Вчера угрожал мне. При свидетеле. Записано. — Она протянула блокнот. — Вот. Дословно.

Глебов прочитал. Поднял брови:

— Угрожал? Вам? Смелый. Или дурак. — Он помолчал. — Ладно. Заявление о пропаже — от кого? Родственники? Партнёр?

— Партнёр. Шустов. Он в городе. Вызовите?

— Вызову. Официально. — Глебов встал. — Водолазов дам завтра. Сегодня — никак, все на… ну, заняты. А вы, Павловна…

— А я пироги пеку. С вишней. Последней. Будете?

— Буду, — сдался следователь. — Но имейте в виду: если он утонул по пьяни — это несчастный случай. Без вас разберёмся. А если… — он не договорил.

— А если — то со мной, — закончила Алевтина Павловна. — Знаю, Руслан Андреевич. Знаю.

А молодёжь — Тимофей, Настя и Ваня, которого Тимофей позвал «для компании» (а на самом деле — чтобы не сидел один и не думал), — прочёсывала дальний берег. Прочёсывали честно: с палками, с телефонами, цепочкой, как учили. Пальма бежала впереди — главная.

— Дед всю жизнь тихий, — сказал вдруг Ваня. Он шёл, глядя под ноги. — Мухи не обидит. А тут… панама его. Все думают — он. А он… ну… Он ночами не спит теперь. Я слышу — ходит. Вздыхает.

— Мой дед тоже не спал, — тихо сказала Настя. — Пять лет. Когда… ну… Ты понимаешь. А теперь — спит. Потому что Алевтина Павловна разобралась. Она и тут разберётся. Вот увидишь.