Три удара до дома

Егор Бунин

Три удара до дома

Глава первая. Нижние ворота

Телега останавливается на подъёме, не доехав до крепости шагов триста. Возница пробует уговорить мула, потом слезает и обнаруживает под задним колесом камень величиной с кулак. Он ругается так обстоятельно, словно именно этот камень виноват в его неудачной женитьбе, в ценах на овёс и в том, что в Сарне снова закрыли главный въезд. Илара помогает столкнуть телегу с места. Пока они возятся, мимо проходят двое курсантов в серых плащах. Один держит другого под руку; у второго лицо цвета сырого теста, а на воротнике след рвоты.

— У главных ворот всё ещё не пускают? — спрашивает Илара, когда телега наконец трогается.

— Со вчерашнего дня. Камни до ночи вывозить будут. Нижними воротами короче.

Возница поворачивается к мулу и снова принимается рассказывать, как тяжело добиваться от него разумного поведения. За дорогу он успел поговорить о сестре, о цене овса и о том, что аэрханы различают человеческие лица, хотя сам видел аэрхана только два раза и оба раза издалека. Илара позволяла ему говорить: так он не спрашивал, почему пассажирка с вещами едет в военную школу на телеге с мукой.

К нижним воротам выстроилась очередь из поставщиков. Везут муку, зелёный уголь для сигнальных ламп и длинные рулоны парусины. На телегах сидят люди с такими же пропусками, как у возницы; никто не проверяет, откуда взялась пассажирка между мешками. Илара спрыгивает во дворе склада, прежде чем стражник успевает заметить, что в ведомости указано два работника, а приехало трое. Возница получает свои деньги, пересчитывает их большим пальцем и говорит, что за её мешок пришлось бы брать отдельно. Мешок действительно её, но она оставляет его на телеге до тех пор, пока стражник не отворачивается.

Изнутри Сарн выглядит менее внушительно, чем с дороги. Снаружи крепость занимает весь уступ над долиной. Внутри выясняется, что половину двора отдали под ремонт: вдоль стены стоят леса, между ними натянуты канаты, под навесом рабочие сортируют разбитую черепицу. Военная школа переживает это с привычным высокомерием. Поверх строительного мусора на плац высыпали свежий белый песок, а возле учебной башни кто-то вывесил знамёна, хотя на одном из них прожжена дыра.

Илара закидывает мешок на плечо и идёт к регистрационному столу. Ей двадцать пять, она прибыла на две недели позже остальных и не имеет рекомендательного письма от благородного семейства. Всё это написано в её деле. За шесть месяцев переписки со штабом она трижды отправляла прошение о зачислении, но ни разу не назвала причину, по которой так упорно добивалась места. Причину она держит за подкладкой: сложенный вчетверо лист, испачканный смолой и кровью. Почерк брата она узнает даже сквозь пятна.

За столом сидит молодой писарь с воспалёнными глазами. Он выслушивает фамилию, ищет её в первой ведомости, потом во второй и раздражённо машет рукой товарищу за соседним столом. Тот, не поднимая головы, указывает на папку под чайником.

— Вы не в наборе, — говорит писарь.

— Я знаю. Дополнительное место.

— В дополнительном наборе тоже нет. Здесь указано «кандидат на испытание по навигации». Вам в картографический корпус.

Илара чувствует, как у неё холодеет живот. Она специально просила о другом.

— Посмотрите последнюю страницу. Должна быть поправка.

Писарь смотрит. Последняя страница приклеилась к обложке, и ему приходится отделять её ножом для бумаги. Пока он работает, над двором проходит тень. Люди не бросаются врассыпную и даже не поднимают голов. К этому здесь, очевидно, привыкают быстрее, чем к очередям.

Аэрхан летит вдоль стены низко и неровно. Одно крыло расправлено полностью, второе складывается на каждом повороте, будто зверь бережёт сустав. Илара видит на перепонке старый шов. В её мастерской такие делали на корабельном парусе: быстро, крепко, с расчётом на то, что позже парус заменят. Живую перепонку не заменишь. Ей хочется остановить зверя и спросить, кто допустил его к полёту, но она вовремя вспоминает, что пока не имеет права спрашивать здесь ни о чём.

— Есть поправка, — говорит писарь. — Лётное отделение. Подпись командира Ардана.

— Тогда всё правильно.

— По состоянию здоровья у вас ограничение.

Он смотрит на её правую руку. Два пальца отсутствуют до середины фаланги. Илара когда-то пыталась скрывать их перчаткой, но от перчатки всем хотелось узнать подробности.

— Ограничение на точную сборку замков, — говорит она. — Не на полёт.

— Это решает врач.

— Тогда передайте ему дело.

Писарь берёт следующий лист. На соседнем столе чернила разливаются прямо на ведомость, и кто-то с отчаянием зовёт песок. Илара могла бы уйти, пока никто не успел заметить лишнюю печать в её бумагах. Вместо этого она ждёт, потому что у входа в лётное отделение проверяют по отдельному списку. Во второй раз такая удача ей не понадобится.

— Койка семнадцать, северный корпус, — говорит писарь и протягивает деревянный жетон. — Медосмотр после обеда. Если вас не допустят, освободите комнату до вечера.

— Понятно.

— И оружие сдайте.

— Где?

— У дежурного по корпусу. Здесь мне некуда его класть.

Она благодарит его и идёт через двор. Через несколько шагов слышит, как за спиной писарь окликает следующего кандидата и снова спрашивает имя. Ей нравится, что он уже о ней забыл.

Северный корпус пахнет мокрой шерстью, гашёной известью и горелой кашей. На первом этаже слесари меняют дверные петли; на втором девушки спорят, чья очередь носить воду. Илара находит комнату семнадцать не сразу, потому что цифру закрасили и потом неудачно восстановили мелом. Внутри стоят четыре кровати. На одной лежит куча выстиранного белья, на другой сидит девушка с коротко остриженными волосами и держит сапог между коленями. Она чинит ремешок шилом, заведённым слишком близко к собственной ладони.

— Тебе третья, — говорит девушка, не отрываясь от работы. — Четвёртую занимать нельзя.

— Почему?

— В ней клопы. Или комендантша так думает. Мы предпочитаем не проверять.

Илара ставит мешок на третью кровать. Девушка убирает шило и замечает её руку. Не делает вид, что не заметила, но и не спрашивает. Это уже лучше, чем большинство знакомств за последние годы.

— Мара, — говорит она. — Меня зовут Мара. Если ночью начнут двигать мебель, это за стеной, там сушат крыловые рамы. Я сначала тоже думала, что кто-то ходит по комнате.

— Илара.

— Поздно приехала.

— Да.

— После первого испытания многие уехали. Тебе повезло с местом.

Мара произносит это без жестокости. Для неё свободная койка, вероятно, и впрямь удача, неважно, каким образом она освободилась. Илара разбирает мешок: две рубахи, штаны, кожаный пояс, щётка, набор игл и кусок тёмного воска. Письмо она оставляет под подкладкой плаща. Пока ей нужны не ответы, а доступ.

— Где здесь лазарет? — спрашивает она.

— Через двор и направо. Только если врач предложит тебе настойку от тошноты, не пей всю сразу. Её дают лётчикам после первых подъёмов, она крепче местного вина.

— А если врач не предложит?

— Значит, понравилась.

Мара возвращается к сапогу. Илара снимает мокрый плащ, смотрит на следы иглы и неожиданно понимает, что ремешок порвётся снова: Мара пришивает его к старой коже, которая уже рассохлась.

— Дай, — говорит она.

— Я почти закончила.

— Поэтому и жалко.

Мара отдаёт сапог неохотно. Илара распарывает два стежка, ставит под ремешок узкую полоску кожи, вырезанную из внутренней стороны собственного пояса, и прошивает насквозь. Пальцев не хватает, чтобы удерживать шило привычным способом; она прижимает его к ладони костяшкой и тянет нить зубами. Делает это быстрее, чем Мара успевает предложить помощь.

— Ты у кого училась? — спрашивает та.

— У людей, которые не могли позволить себе новые сапоги.

За окном снова проходит аэрхан. На этот раз близко. Его тень ложится на кровати, скользит по потолку и исчезает.

— Серый? — спрашивает Илара.

— Наверное. Их три серых.

— У этого крыло ушито.

— Тогда Гайр. Он давно не летает с людьми.

— Почему?

Мара забирает сапог и проверяет ремешок.

— Спроси у Ардана. Он тоже давно не летает, но говорить об этом любит ещё меньше.

Илара уходит на медосмотр через десять минут. Во дворе уже переставили строительные леса, открыв проход к западной башне. Под её крышей висит большой бронзовый колокол. На боку колокола трещина, а под ним привязана плотная ткань, чтобы ветер не раскачивал язык. Илара задерживается на секунду. Её брат писал о трёх ударах этого колокола, хотя в официальном отчёте утверждалось, что в ночь его исчезновения сигналы не подавались.

Она идёт дальше. Имя наконец попало в ведомость. Осталось выяснить, почему командир лётного отделения решил подписать её позднее зачисление и как долго он позволит ей здесь оставаться.

Глава вторая. Врач и командир

В лазарете очередь движется медленно, но никто не жалуется. Те, кто уже прошёл осмотр, выходят с маленькими бумажками в руках и выражением людей, которым только что объявили цену ремонта крыши. Один парень садится прямо на ступеньки, разворачивает бумажку и перечитывает её три раза, словно состояние его лёгких может улучшиться от внимательного чтения.

Илара ждёт под навесом. Когда до неё остаётся двое, из кабинета выходит женщина в белом фартуке и выносит таз с водой. Вода розовая. Женщина замечает, что Илара смотрит на таз, и говорит:

— Носовое кровотечение. У половины первокурсников оно начинается после первой высоты. Если не любите кровь, самое время передумать.

— Мне не мешает.

— Всем так кажется до первого подъёма.

Она уходит. Илара смотрит на свою руку и вспоминает, как в шестнадцать лет зажала её в парусной машине. Тогда кровь тоже почти не мешала. Мешала мысль, что управляющая вычтет из жалованья испорченное полотно. Она действительно вычла. Два пальца оказались бесплатными.

Врач принимает её после полудня. Невысокая женщина со стрижкой, сделанной либо очень дёшево, либо своими руками. На столе у неё лежат раскрытый анатомический атлас, недоеденное яблоко и список фамилий. Женщина ставит Иларе термометр, слушает сердце, проверяет зрение и только потом просит показать руку.

— Чем работали?

— В мастерской парусов.

— Сейчас?

— Уволилась.

— Не спрашиваю почему. Сожмите кулак.

Илара сжимает. Врач пытается разогнуть её пальцы, проверяет силу захвата и кивает с неожиданным удовлетворением.

— Левая рука сильнее. Это даже полезно. Вы можете удержать страховочный ремень с весом собственного тела?

— Могу показать.

— Не здесь. У меня стол старый.

Врач поворачивает лист и видит поправку к приказу. Её лицо не меняется, но палец задерживается на подписи.

— Ардан вас рекомендовал?

— Он подписал допуск.

— Я спросила другое.

— Мы не знакомы.

Врач поднимает глаза. Ей приходится несколько секунд решить, продолжать ли разговор. Наконец она пишет в графе «годна условно» и ставит свою печать.

— На первое испытание пойдёте. Если будете чувствовать онемение кисти, скажите мне раньше, чем пальцы перестанут слушаться. У нас принято скрывать травмы, пока человек не падает с башни. Неловкая традиция.

— Спасибо.

— И ещё: бумагу с допуском никому не отдавайте, кроме начальника курса. У нас любят терять документы тех, кто приехал без покровителя.

Илара складывает лист. Она не спрашивает, замечала ли врач подделки раньше. Иногда благодарность и так слишком многословна.

На плацу к этому времени собрались кандидаты. Их меньше, чем Илара ожидала: чуть больше двадцати. У края стоят трое инструкторов, а рядом с ними высокий мужчина в расстёгнутой форме. Он разговаривает со слесарем, указывает на крепление каната и время от времени смотрит вверх, где кружит Гайр. Мужчина не похож на представление Илары о командире. У него застарелый синяк на скуле, сапоги покрыты известью, и он не повышает голос, хотя слесарь упорно делает вид, что не понимает, о каком креплении речь.

Когда их разговор заканчивается, мужчина поворачивается к кандидатам.

— Кел Ардан, — шепчет Мара у Илары за плечом. — Если спросит, умеешь ли плавать, отвечай правду. Он почему-то всегда это выясняет.

— А мы будем плавать?

— В прошлый раз не пришлось.

— Неутешительно.

Ардан смотрит в список. У него нет привычки держать паузу ради эффекта; когда он находит нужную строку, сразу начинает говорить.

— Первое испытание пройдёт сегодня на западной площадке. Прыгать никуда не нужно. Поднимемся на двести локтей, проверим работу в ветре и спустимся. Если у кого-то болит ухо, кружится голова или вчера было трудно дышать на лестнице, скажите сейчас.

Никто не говорит.

— Хорошо, — продолжает Ардан. — Тогда я спрошу после подъёма, и вам будет стыднее.

Несколько человек смеются. Илара замечает, что слесарь за его спиной всё ещё возится с креплением. Ржавый болт не входит в отверстие, как его ни поворачивай. Если это подъёмник, она не хочет становиться его пассажиркой.

Ардан проводит пальцем по ведомости.

— Венн. Вы прибыли сегодня.

— Да.

— Медицинский допуск есть?

Она передаёт ему бумагу. Ардан читает, останавливается на печати врача и снова смотрит на её руку. Не спрашивает о пальцах. Он смотрит на след от машинной смазки под ногтем, который она не смогла отмыть в дороге.

— Вы работали с механизмами?

— С парусами. Иногда с механизмами, которые их рвали.

— Тогда подойдите к мастеру. Ему нужна лишняя пара глаз.

Илара ожидает ловушки, но Ардан уже вызывает следующего. Она идёт к слесарю. Тот встречает её взглядом человека, который не просил помощников и не собирается радоваться их появлению.

— Болт не тот, — говорит она после минуты наблюдения.

— Я вижу.

— Тогда зачем вкручиваете?

— Потому что нужный потеряли.

Ей нравится честность, хотя причина не понравилась бы никому, кто собирается подниматься на двести локтей. Слесарь показывает ей замещающую пластину, и они вместе находят способ закрепить её под другим углом. Работа занимает четверть часа. Ардан дважды подходит, уточняет, сколько времени понадобится, и оба раза получает правдивый ответ. Когда подъёмник наконец готов, он велит посадить в него инструкторов первыми.

— Я бы всё равно так сделала, — говорит Илара.

— Поэтому вы здесь, — отвечает Ардан.

Она не успевает спросить, имеет ли он в виду сегодняшний ремонт или поправку в её документах. Подъёмник дёргается, цепь натягивается, и разговор заканчивается. Мара зовёт Илару в следующую корзину.

С высоты двор становится похож на чертёж, испорченный грязной водой. Рабочие передвигаются вдоль стены, как чёрные точки, ремонтные леса кажутся непрочными, а за краем уступа открывается долина. Илара видит дорогу, по которой приехала, и понимает, насколько близко телега шла к обрыву. Возница не предупредил её. Возможно, даже не счёл это достойным рассказа.

На половине подъёма корзина останавливается. Гайр пролетает над ними, так близко, что ветер от крыла прижимает людей к ограждению. Один кандидат вскрикивает. Мара вцепляется в ремень, а Илара замечает под левым крылом зверя три медных колокольчика. Один чуть выше остальных. На нём лопнула дужка, и он бьётся о цепочку, не издавая звука.

Почему-то это её тревожит сильнее, чем расстояние до земли.

На площадке их встречает инструктор и выдаёт каждому связку тонких шнуров. Нужно пройти вдоль стены, привязать шнуры к отмеченным кольцам и вернуться до того, как воздушный поток сменится. Работа проста, если не смотреть вниз. Те, кто слишком старательно не смотрит, путают кольца, и им приходится возвращаться. Илара проходит медленно. Рука с недостающими пальцами скользит по камню, левую она оставляет свободной для узлов. Ветер здесь ровный, тёплый. Он дует не из долины, а из щели в стене.

Она заглядывает туда. Внутри стены обнаруживается маленький канал. По нему тянет холодом, а на камне вокруг выхода осел белый порошок.

— Венн, — зовёт Ардан. Он стоит у начала площадки. — Что там?

— Воздуховод.

— Откуда он идёт?

— Не знаю. По запаху — откуда-то снизу.

Ардан подходит и сам принюхивается. На секунду его лицо становится другим, лишённым служебной вежливости.

— Закончите упражнение, — говорит он. — Потом спускайтесь.

— А это?

— Я проверю.

Он ждёт, пока она отойдёт. Илара успевает привязать последний шнур, прежде чем за стеной слышится негромкий удар, а вслед за ним второй. Совсем не похожий на шаги.

Она смотрит на Ардана. Он уже наклонился к воздуховоду. На её взгляд не отвечает.

На нижней площадке Мара спрашивает, почему она задержалась. Илара рассказывает о канале. Мара морщит нос.

— В Сарне половина стен полая. Поднимут тревогу, если там что-нибудь опасное.

— А если не поднимут?

— Тогда об этом забудут до следующей зимы.

Илара смотрит на закрытую дверь воздуховода. Когда они уходят, солдат у башни меняет арбалет из одной руки в другую и остаётся на месте.

Глава третья. Ведомость

В столовой подают густую похлёбку, которую повар называет мясной только потому, что в ней однажды варили мясо. Кандидаты едят быстро. За длинными столами обсуждают подъём, ветер, чужие ошибки и то, кто удержался бы на площадке без страховки. Те, кто сильно испугался, говорят громче остальных. Илара садится рядом с Марой, но почти не слушает. У западной башни теперь стоит солдат, которого раньше не было. Он держит арбалет на коленях и смотрит на дверь воздуховода.

— Ардан всё-таки поднял охрану, — говорит она.

Мара оглядывается через плечо.

— У нас охрана появляется после каждой грозы. Обычно там просто затопило пороховой склад.

— А где старые записи полётов?

— Зачем тебе?

— Хочу узнать, когда ушивали крыло Гайру. Если шов старый, странно, что он летает над подъёмником.

Мара отламывает кусок хлеба. Она смотрит на Илару дольше, чем требует вопрос. В комнате они обе успели выучить, сколько стоит дружелюбное молчание; теперь Мара решает, стоит ли его нарушать.

— Архив в южном корпусе, — говорит она. — На втором этаже, после кабинета снабженца. Старые ведомости по зверям хранят отдельно. Туда пускают только инструкторов.

— А новые?

— На первом. Чтобы писарям было меньше ходить.

Илара доедает похлёбку. Мара не спрашивает, что ей понадобится на первом этаже. Такое доверие почти так же неудобно, как недоверие.

В южном корпусе пахнет бумагой и влажным войлоком. На стене висит список караулов; под ним два писаря спорят, кому достанется ночная смена. Илара проходит мимо с рулоном парусины под мышкой. Рулон она одолжила в ремонтной мастерской, оставив у мастера своё имя и обещание вернуть до вечерней переклички. Это даёт ей вид человека, которого куда-то послали, а в Сарне таких пропускают охотнее, чем людей с хорошими объяснениями.

На первом этаже открыты три двери. За одной считают жалование. За второй правят чертежи. За третьей хранится текущий журнал полётов. Илара ждёт, пока из комнаты выйдет писарь с кипой бланков, и заходит следом. Внутри никого. На столе лежат книги в полотняных обложках, каждая с датами на корешке. Она находит нужный месяц и раскрывает журнал.

Список устроен просто: аэрхан, связной, пассажиры, груз, время подъёма и посадки. Пустые строки перечёркнуты по линейке. Если зверь не возвращается, в графе посадки ставят чёрную точку. Год назад Левин Венн числится штурманом Гайра в трёх рейсах. В четвёртом строка обрывается. Под графой «посадка» нет ни точки, ни времени. Есть только аккуратно выскобленное пятно размером с ноготь.

Илара проводит по бумаге подушечкой пальца. Волокна приподняты. Пятно выскоблили позже, когда чернила уже успели въесться. На соседнем листе сохранился отпечаток старой записи. Она наклоняет книгу к свету и разбирает два слова: «третий звон». Её брат написал то же самое в письме.

В коридоре приближаются шаги. Илара успевает закрыть журнал и поставить его на место. В дверь входит пожилой писарь, несущий под мышкой счёты. Он замечает рулон парусины, потом её лицо.

— Вы от кого?

— Из мастерской. Спрашивали размеры для переплёта журнала.

— Какого ещё переплёта?

Илара оглядывает стол. Большой журнал с порванным корешком лежит возле окна.

— Этого, кажется. Мне сказали узнать, сколько ткани уйдёт.

Писарь смотрит на журнал у окна и вздыхает. Видимо, с ним действительно собирались что-то делать, только ему не сказали.

— Меряйте. Потом положите как было. У меня отчёт.

Он садится, раскладывает счёты и теряет к ней интерес. Илара обматывает порванную книгу парусиной, прикидывает расход и уходит. Уже на лестнице она чувствует, как под воротником течёт пот. Не от страха быть пойманной. От того, что впервые за год у неё в руках было доказательство: Левин не просто исчез в полёте. Кто-то вернул Гайра и исправил журнал.

Она идёт не в жилой корпус, а к западной башне. Солдат всё ещё стоит у входа. Теперь он разговаривает с Арданом. Командир держит маленький мешочек из белой ткани, завязанный на три узла. Илара успевает увидеть его только мельком, но узнаёт порошок, осевший у воздуховода: им набивают ловушки для непрошеных зверей, потому что этот запах сбивает их с маршрута.

Ардан замечает её раньше, чем она успевает уйти.

— Венн. Вы обещали мастеру вернуть парусину до переклички.

— Ещё не вечер.

— Поэтому я и удивлён, что она уже с вами.

Солдат отводит глаза. Илара смотрит на Ардана и понимает, что он уже знает, где она была. Возможно, мастер рассказал. Возможно, в архиве всё-таки есть ещё один выход и пожилой писарь позвал кого-нибудь, как только она спустилась по лестнице.

— Нашли размер? — спрашивает Ардан.

— Нашла старую запись. О полёте Гайра.

Ардан ждёт. У него хватает терпения не задавать следующий вопрос за неё.

— Левин Венн был на борту, — говорит Илара. — В строке о посадке кто-то стёр время. Но Гайр вернулся.

Солдат поднимает голову. На лице у него появляется не удивление, а желание оказаться в другом месте.

— Пройдёмте, — говорит Ардан.

Он ведёт её в тесную комнату возле караульной. Там пахнет сырым деревом. На стене висят ключи, половина гвоздей пустует. Солдат остаётся снаружи. Ардан закрывает дверь, но не запирает.

Ардан говорит, что Левин числится пропавшим без вести. Илара спрашивает, почему в копии, присланной семье, написано «дезертировал». На секунду кажется, что он повторит ей правило о разнице между предварительным и окончательным отчётом. Вместо этого достаёт из шкафа служебный журнал и кладёт на стол. В графе получения стоит его подпись; рядом указан номер отдельного возражения, которого нет в деле Левина.

— Я видел пустое седло, — говорит он. — Гайр вернулся после третьего удара. Я вылетел следом за вашим братом и не встретил его ни в коридоре, ни у башни. Написал об этом ночью. Мне сказали, что приложат лист к отчёту.

— А вы проверили?

— Через месяц. Лист уже не нашли. Я подал второй запрос и принял командование курсом. Потом перестал спрашивать. Это не та часть истории, о которой мне приятно рассказывать.

Илара ставит парусину на стол. Она знала, что кто-то должен был видеть возвращение Гайра, но не ожидала встретить этого человека на плацу в первый же день. Ещё меньше — услышать от него, как легко исчезает возражение, если тот, кто его подал, однажды устанет искать ответ. Ардан сообщает, что написал семье. Она говорит, что письма не было. Он называет штабной адрес, и у неё холодеют руки: там они не жили уже три года. Ни он, ни штаб не проверили.

За дверью кто-то смеётся, проходит дальше по коридору. Внутри комнаты тихо. Ардан открывает шкаф, достаёт тонкую папку и кладёт перед Иларой. Папка перевязана шнуром, печати на ней нет.

— Здесь копия того, что я успел записать той ночью. Читать можете здесь. Забрать не дам.

— Почему?

— Потому что оригинал уже забрали, а копия одна.

Она развязывает шнур. На первом листе схема облачного фронта, на втором перечень сигналов, услышанных с башни. Три удара западного колокола отмечены рукой Ардана. Ниже приписано: «После третьего сигнала Гайр прошёл сквозь закрытый коридор. Штурман отсутствует. Седло пустое. На левом боку зверя светлая метка, ранее не наблюдавшаяся». Илара перечитывает последнюю фразу.

— Какая метка?

— Не знаю. Я видел свет на боку Гайра. Он исчез до того, как я успел подойти.

Илара переворачивает лист. Остальная часть отчёта залита водой; чернила расплылись.

— Кто испортил его?

— Я. В затопленном отсеке было двое раненых. Держал папку под курткой, но она всё равно промокла.