Здравствуй, папа-офицер! Цель вернуть семью

— Невероятно! — восклицаю. — Ты настоящий чемпион по догонялкам!

— Да! — она торжествующе поднимает руки. — А теперь качели?

— Выбирай! — бросаю ей, обведя рукой парк.

Взяв меня за руку, Мила ведет меня к понравившимся ей качелям. Сажаю малышку и начинаю раскачивать ее, сначала осторожно, потом чуть выше.

— Выше! Ещё выше! — требует она.

— Выше уже опасно, — предупреждаю.

— Но я хочу до облаков!

— До облаков не получится, — смеюсь. — Зато могу до верхушек деревьев.

— Договорились!

Я раскачиваю качели сильнее. Мила хохочет, запрокидывает голову, волосы развеваются на ветру.

Мамочки в парке смотрят на нас выпучив глаза. Перешептываются и ведут себя так, словно я посреди детской площадки шашлык сел жарить… Шашлык из их детей.

А я просто своего ребенка качаю на качелях.

— Я летаю! — кричит она. — Папа, я летаю, как утка!

— Почти как супергерой, — поправляю ее. — Только без перьев.

Она смеётся ещё громче, а я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь во весь рот. Несмотря на мамашек, что смотрят на меня, как на сумасшедшего.

Когда Мила устаёт качаться, мы садимся на скамейку. Малышка пристраивается рядом, кладёт голову мне на плечо.

— Папа? — зовет меня устало и чуть зевая.

Бросаю взгляд на часы. Двенадцать. Надо обеда и… А дети в ее возрасте спят на обед?

— Да?

— А завтра мы опять пойдём в парк?

— Конечно, — отвечаю невозмутимо. — Когда захочем!

— Хорошо, — вздыхает она. — Я сегодня уже устала гулять. Посидим?

— Посидим, — соглашаюсь. — А хочешь я на ручках отнесу тебя домой?

— А так можно? Я же тяжелая… Мама так говорит, — расстроено тянет она.

— Для меня ты не тяжелая, — успокаиваю ее, поглаживая по голове.

— Пап, а когда мы к маме пойдем? — спрашивает уязвимо. — Или вы с ней в догонялки играете? Один приходит, другой уходит?

— Скоро, солнышко! Скоро, — отвечаю и подхватываю ее на руки, направившись домой.

Малышка поудобнее устраивается, и к моменту, когда я заношу ее домой, уже мирно сопит.

Правда спит она недолго.

Я старался аккуратно ее положить и раздеть. Но стоило только потянуть за один рукав, и малышка открыла глаза, заявив, что выспалась.

И вместо того, чтобы отправиться по делам, я сижу на краю кровати этой вредины и держу в руках книжку с яркими картинками «Кот в сапогах». Мила лежит, укрывшись до подбородка, и смотрит на меня огромными глазами в ожидании сказки.

Только сказка ей нужна не та, что написана в книге.

— Папа, — шепчет мелочь вредная, подсказывая. — Мама всегда начинала так: «В одном далёком королевстве, где звёзды светят ярче, чем лампочки, а облака похожи на зефирки…»

— Кхм… — прочищаю горло. — В одном далёком королевстве… где звёзды… эээ… очень яркие… и облака… ну, вроде зефирок… жил-был кот. В сапогах.

Мила морщит носик, оглядев меня как строгая учительница непутевого ученика.

— Не так! Ты пропускаешь волшебство!

— Волшебство? — переспрашиваю, не понимая вообще ничего. Придумали свои правила, а мне играй не зная что к чему. — Сейчас…

Перелистываю страницу, делаю глубокий вдох и начинаю заново, стараясь придать голосу нужную сказочную интонацию:

— В одном далёком-предалёком королевстве, где звёзды сияли так ярко, что ночью можно было читать книги без лампы, а облака плыли по небу, словно пушистые зефирки разных цветов, жил-был удивительный кот. И не просто кот, а кот в сапогах!

— Вот! — довольно кивает Мила. — Теперь правильно. Читай дальше!

Читаю, стараясь не сбиваться. Но уже на следующем абзаце спотыкаюсь:

— «Кот был очень… эээ… находчивый и смелый, и он решил отправиться в путешествие, чтобы найти… гм… волшебный кристалл, который исполнял любые желания…

Боже…

Понапридумывают, а мне страдай.

— Папа! — возмущённо прерывает Мила. — Не кристалл, а волшебный амулет! И он не исполнял любые желания, а только самые добрые!

— Точно, — киваю, лихорадочно пытаясь вспомнить текст. — Волшебный амулет, который исполнял только самые добрые желания. Так вот, кот надел свои сапоги…

— Красные! — подсказывает Мила.

— Да, красные сапоги, — послушно добавляю. — И отправился в путь. По дороге он встретил… эээ…

— Великана! — подсказывает дальше всезнайка мелкая. — Огромного-преогромного великана, который храпел так громко, что деревья качались!

— Да-да, — подхватываю. — Огромного великана. И храпел он так громко, что… гм… даже облака пугались и разбегались в стороны!

Мила хихикает:

— Ты смешно придумываешь! Но мне нравится. Читай ещё!

Продолжаю, уже смелее импровизируя. Когда дохожу до сцены, где кот перехитряет великана, Мила так увлечена, что приподнимается на локтях.

— И тогда кот сказал великану: «О, могущественный великан, я вижу, ты такой сильный, что мог бы поднять… эээ… целую гору!»

— А великан ответил: «Да, я такой сильный!» — подхватывает малышка. — И он пошёл к горе, а кот тем временем пробрался в замок и нашёл амулет!

— Именно так! — киваю. — И кот вернулся домой, где его ждали друзья, и устроили праздник с пирогами и… эээ…

— Мармеладом! — радостно заканчивает Мила.

— С мармеладом, — соглашаюсь. — И все были счастливы. Конец.

Закрываю книгу и смотрю на Милу. Она лежит, улыбается, но глаза уже слипаются.

— Это была самая лучшая сказка, — шепчет она сонно. — Ты читал почти как мама.

— Почти? — приподнимаю бровь.

— Ну… мама ещё добавляла волшебные звуки, — Мила зевает. — Жужжание фей, шёпот ветра… Но ты тоже хорошо.

— Научусь, — обещаю, хотя даже не знаю как этому научится. — В следующий раз добавлю жужжание и шёпот.

— Угу… — Мила уже почти спит. — Папа?

— Да?

— Спасибо, что ты наконец пришел..

— И тебе спасибо, — тихо отвечаю ей, поцеловав в лобик.

Она засыпает, дыхание становится ровным и тихим. Я осторожно поправляю одеяло, убираю книгу на тумбочку и остаюсь сидеть рядом.

Она такая маленькая, такая беззащитная… и такая родная.

Пять лет я не видел, как она засыпает. Не слышал её сонного бормотания.

Не чувствовал, как маленькое сердечко бьётся рядом…

Не могу оторвать от нее взгляда. Смотрю на её длинные ресницы, на пухлые губы, на прядь волос, упавшую на щёку.

Красивая.

Рука сама тянется к её волосам — осторожно, чтобы не разбудить, провожу пальцами по светлым прядям. Мила чуть шевелит губами во сне, что‑то бормочет.

Наверное, продолжает сказку про кота в сапогах.

Сижу так минут двадцать, может, полчаса. Не слежу за временем. Забыла о делах даже.

Как я мог столько лет жить без этого? Без её смеха, вопросов, объятий…

Как Таня справлялась одна? Воспитывала, успокаивала, читала сказки. И всё без моей помощи.

Что я вообще знаю о воспитании детей? Я даже сказку нормально прочитать не смог без подсказок!

Никакой из меня отец!

Но тут Мила во сне чуть улыбается, и все тревоги отступают.

Осторожно встаю, наклоняюсь и очень легко, почти невесомо, целую её в лоб.

— Спи крепко, моя маленькая принцесса, — шепчу. — Твой папа теперь рядом. И он больше никуда не исчезнет.

Оставляю дверь чуть приоткрытой и выхожу в коридор.

Что еще я могу сделать для этого ребенка?

Может правда позвонить невестке и спросить совета? Она больше во всем этом понимает. Я же больше по развлечениям. Знаю, что детям нравятся хлопья, игровые комнаты и сладости. Но Эльза постоянно ругалась, если этого много давали ее детям.

Надо бы узнать, что правильного давать ребенку.

Но… так не хочется никому рассказывать о Миле.

Я боюсь. Очень боюсь потерять Милу… Спугнуть свое маленькое солнышко, которое только вышло… Хочется оставить его только себе.

Глава 4

Около недели мы с Милой живем вместе. Днем она с моей домоправительницей, а я работаю. После мы уходим гулять.

За эти дни мы пытались найти Миле няню, но молодые девушки меня не устраивают. Я считаю, что ребенка-девочку должны воспитывать прилично одетая и выглящая женщина. Без всех этих коротких юбок и губ больше чем у уток, которых мы с Милой кормим.

Была одна няня, которая понравилась нам с Милой по всем параметрам, но она не успевает за Милой. Дочь у меня активная, шустрая и энергичная. Здесь нужна такая же няня.

Поэтому днем, пока Мила еще не такой ураган и может просто порисовать — с ней сидят, а я работаю. А затем принимаю на себя весь этот безумный хаос.

— Папа, а мама нас услышит? — Мила тянет меня за руку, пока мы идём по длинному больничному коридору.

Сегодня Таню перевели в палату. Она еще не пришла в себя, но к ней теперь можно.

— Думаю, да, — отвечаю малышке, стараясь говорить уверенно. — Даже если она спит, она всё равно чувствует, что мы рядом.

— Тогда я ей всё-всё расскажу! — торжественно объявляет Мила. — Про уток, про качели, про шалаш, который мы начали строить…

— И про бутерброды с джемом, — добавляю с улыбкой, хотя очень взволнован. Я не видел Таню давно. Даже не представляю себе, как она сейчас выглядит.

— Конечно! — кивает Мила. — И про парк, где мы были вчера расскажу.

Мы подходим к палате. Я на секунду замираю перед дверью, собираясь с духом.

Внутри — Таня. Та самая Таня, с которой мы столько спорили, которую я не понимал, с которой развелся, не зная, что у нас будет дочь. А теперь она лежит без сознания, и рядом с ней наша дочь, которая любит её всем своим маленьким сердцем.

Вхожу первым, Мила семенит следом. Она сразу бежит к кровати и забирается на стул рядом.

— Мама! — громко и радостно восклицает она. — Мы пришли! Смотри, это папа! Он теперь живёт с нами, представляешь? Ну, почти с нами… Он живёт в своём большом доме, но мы туда переехали, так что это почти одно и то же!

Остаюсь у двери, наблюдая за ними.

Сердце сжимается.

Таня бледная, подключена к каким‑то приборам. Совсем не изменилась. Все такая же красивая, но болезненная. А рядом с ней этот вихрь энергии в виде моей дочери.

— Вчера мы кормили уток! — продолжает Мила. — Они такие смешные, мама. Крякают и толкаются! Я бросила им крошки, и одна утка чуть не укусила меня за палец, но не успела, потому что я быстро отдёрнула руку. Папа сказал, что утки просто хотели познакомиться поближе.

— Так и было, — подтверждаю, подходя ближе.

Мила поворачивается ко мне:

— Правда? А я думала, она просто хотела мой бутерброд.

— Возможно, и это тоже, — смеюсь, глядя как она прижимает свой пальчик.

Она снова обращается к Тане.

— А потом мы играли в догонялки! И много раз играли. Один раз папа сначала бегал медленно, чтобы я его поймала, но потом разогнался — и ух! Я еле успела увернуться за деревом. А потом я каталась на качелях — высоко‑высоко, почти до облаков! Папа сказал, что до облаков нельзя, но до верхушек деревьев — можно. И мы ели круассаны с клубничным вареньем! Часть варенья попала на подбородок, но я всё равно была очень счастлива.

Слушаю её болтовню и чувствую, как в груди что‑то теплеет.

— Ещё мы построили шалаш! — продолжает Мила. — Ну, почти построили. Мы поставили две палки и накинули на них одеяло, но ветер его сдул. Но папа сказал, что завтра мы сделаем настоящий, крепкий, и тогда ты сможешь прийти и посмотреть! А ещё мы повесили мой рисунок на холодильник — там мы все вместе, и ты улыбаешься, и папа улыбается, и я тоже! Папа сказал, что это самый лучший рисунок на свете. И он правда самый лучший!

Невольно улыбаюсь. Мила говорит так искренне, так по‑детски непосредственно. Будто её слова могут разбудить маму, просто потому что они такие светлые.

— Мама, — вдруг понижает голос Мила. — Ты выздоравливай скорее, ладно? Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься. Я научу тебя строить шалаш, а папа будет делать бутерброды. И мы все вместе пойдём кормить уток. И кататься на качелях. И есть мороженое. Много‑много мороженого!

Она замолкает, берёт Таню за руку. Крошечная ладошка на бледной коже ощущается как удар ножом по моему сердцу. Две беззащитные девочки, которых я должен защитить.

— Я тебя очень люблю, — шепчет малышка, наклонившись к Тане. — И папа тоже. Правда, папа?

Сглатываю комок в горле.

— Правда, — хрипло отвечаю я. — Очень любим.

Подхожу ближе, осторожно кладу руку на плечо Милы. Она поднимает на меня глаза. Такие же голубые, как у Тани. И в этот момент я отчётливо понимаю, что я больше не тот человек, что был раньше. Я не могу просто обеспечивать, контролировать, диктовать условия. Я должен быть рядом. Защищать. Любить.

Быть отцом. Не по факту рождения, а по сути.

— Знаешь что? — присаживаюсь на корточки рядом с Милой. — Давай каждый день будем приходить сюда и рассказывать маме, что у нас нового. А когда она проснётся, у неё будет целая коллекция наших историй.

— Ура! — Мила хлопает в ладоши. — И я буду рисовать картинки к каждой истории! Чтобы мама точно всё представила.

— Отличная идея, — киваю. — А я буду помогать.

— Мама, завтра я расскажу тебе про облака, — Она поворачивается к Тане и громко объявляет. — Какие они бывают и на что похожи. А папа поможет нарисовать их!

Смотрю на них. На мою дочь, полную жизни и надежды, и на женщину, которая подарила мне это чудо… и чувствую, как во мне просыпается сила, которой никогда не было.

— Пойдём, солнышко, — мягко говорю, обращаясь к дочери. — Пусть мама отдохнёт. А мы завтра вернёмся с новыми историями.

— Хорошо, — Мила целует Таню в щёку. — Спокойной ночи, мамочка. Мы завтра придём!

Мы выходим из палаты. В коридоре Мила берёт меня за руку.

— Папа, а ты правда будешь помогать мне рисовать облака? — спрашивает, одарив меня улыбкой.

— Конечно, — улыбаюсь ей в ответ. — Хотя мои облака, наверное, будут похожи на шнур от телефона.

— Папа, ты чего? У телефона нет шнура! Они без шнура… — серьёзно отвечает Мила. — Иначе бы все люди уже запутались со шнурами…

— Ага, — киваю, ухмыльнувшись.

Вот она разница поколении.

Мы с Милой выходим из палаты, но я не спешу вести её к выходу. Мне нужно ещё раз поговорить с врачом.

Отправляю малышку за один из детских столов к другим детишкам, а сам взглядом ищу медика.

— Доктор, — останавливаю врача, который идёт по коридору с папкой в руках. Именно с ним я говорил в тот день, когда Таня попала в больницу. — Можно пару минут?

— Конечно, Яков Евгениевич, — он останавливается, смотрит на меня внимательно. — Что вас беспокоит?

— Состояние Тани, — коротко произношу. — Есть ли прогресс? Когда она может прийти в себя?

Доктор вздыхает, поправляет очки.

— Пока динамика осторожная, — начинает он, но без тени улыбки. — Мы видим некоторые положительные изменения в показателях, но говорить о скором пробуждении рано. К сожалению, в таких случаях нельзя давать стопроцентных гарантий.

— То есть… — у меня перехватывает дыхание. — Она может не прийти в себя?

— Теоретически — да, — мягко отвечает врач. — Но мы делаем всё возможное. Современная медицина творит чудеса, особенно когда рядом близкие люди. Ваше присутствие, поддержка — это тоже часть лечения.

Киваю, но внутри всё сжимается.

Страх накрывает с головой.

Не придёт в себя…

Эта мысль страшит. Не на шутку.

Но поддаться эмоциям не дает маленький ураганчик, который уже наигрался за три минуты.

Мила тянет меня за рукав

— Папа, а мы пойдём кормить уток? Или сначала построим шалаш?

— Да, солнышко, конечно, — машинально отвечаю, но мысли где‑то далеко.

Если с Таней что-то случится, что будет с Милой?

Ладно с опекой дела решу за пару минут, а вот ее состояние?

А мое?

Второй раз ее терять я не намерен.

Да и хочу ее лично придушить за то, что она оставила мою дочь без отца.

— Ты какой‑то грустный, — Мила заглядывает мне в глаза. — Утки подождут, если ты устал.

— Нет‑нет, я в порядке, — выдавливаю улыбку. — Просто задумался. Пойдём строить шалаш, а потом и уток покормим, если дождь не начнется.

По дороге домой я молчу, а Мила болтает без умолку.

— Папа, а давай в шалаше сделаем окошко? Из прозрачного пакета! И дверь из веток, связанных верёвкой. А ещё можно повесить колокольчик, чтобы он звенел, когда кто‑то входит. И…

— Отличная идея, — киваю я. — Окошко, дверь, колокольчик… всё будет.

Но в голове крутится только одно.

Что, если Таня не очнётся?

Что мне тогда делать?

Не закроется ли Мила?

Не потеряю ли я ее?

Не потеряли ли я себя, если с ними что-то случится?

***

Вечером, уложив Милу спать, я выхожу в сад. Сажусь на скамейку, смотрю на звёзды и наконец позволяю себе осознать весь масштаб страха.

Пять лет я не знал о её существовании, — думаю я. — А теперь, когда она рядом, когда я начал чувствовать, что значит быть отцом… я могу потерять и её, и Таню. Одного за другим. Как тогда жить?

Вспоминаю, как Мила сегодня разговаривала с Таней. Так искренне, так по‑детски уверенно, что мама её слышит.

Мы с папой очень ждём, когда ты проснёшься… — говорила она.

И в этот момент что‑то во мне щёлкает.

Нет.

Я не сдамся.

Что бы ни случилось, я буду рядом с Милой. Буду строить шалаши, кормить уток, читать сказки с неправильными голосами, учить её всему, что знаю. Буду любить её так, чтобы ей хватило на всю жизнь. Даже если Таня не сможет.

Оставлю службу.

Попрошу брата вернуть мне работу в семейном бизнесе.

Все будет хорошо.

Поднимаюсь со скамейки и иду к дому. В окне детской горит ночник. Мила сама попросила его в магазине. Не смог отказать ей.

Я вообще не могу ей отказать никогда.

А что если однажды она попросит, чтобы я сделал так, чтобы Таня пришла в себя? А я не смогу…

Тихо открываю дверь. Мила спит, раскинувшись на кровати, одна рука свисает, вторая обнимает плюшевого зайца. На губах лёгкая улыбка.

Осторожно поправляю одеяло, наклоняюсь и шепчу:

— Обещаю, солнышко. Что бы ни случилось, я буду рядом. Буду заботиться о тебе, защищать, любить. Ты никогда не останешься одна.

Она во сне чуть шевелит губами, будто отвечает: «Я знаю».

Я справлюсь.

Я не один. Рядом — Мила. И надежда. И любовь. Этого достаточно, чтобы идти вперёд!

***

Долго лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию Милы в соседней комнате. После недели, проведённой вместе, я уже научился различать оттенки её сна.

Вот она перевернулась, вот вздохнула чуть глубже, а вот и тихое бормотание — наверное, продолжает во сне кормить уток или строить шалаш.

Поднявшись, я тихо иду к её двери и осторожно приоткрываю.

Мила сидит на кровати, сложив ручки перед собой. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелились. В первые секунды боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент.

— Пожалуйста, — шепчет Мила тихим, дрожащим голосом, который даже меня пробирает. — Пусть мама придёт в себя… Пусть она вернётся к нам. И у нас будет настоящая семья. Как у других деток. Пожалуйста, Боженька!

У меня перехватывает дыхание.

Стою прислонившись к дверному косяку, и не могу пошевелиться. В груди что‑то сжимает так сильно, что трудно дышать. Её слова ударили в самое сердце.

Мила открывает глаза и тут же замечает меня. На мгновение в её взгляде мелькнуло смущение, но она тут же улыбнулась — той самой улыбкой, что была копией Таниной.

— Папа?

Подхожу к ней и опускаюсь на край кровати, аккуратно притянув малышку к себе.

— Мама обязательно придёт в себя, принцесса, — подбадриваю ее, хотя признаться честно совсем не знаю, что нужно говорить в таким случаях. — Она просто должна услышать, как ты за неё молишься.

— Правда? — её глаза наполняются надеждой. — Тогда я буду молиться каждый день!

— Так и надо, — глажу ее по голове, даже боясь себе представить, что мое обещание может не сбыться.

Мила прижимается ко мне и обнимает. Недолго звучит тишина. Как никогда пугающая меня тишина.

— Папа? — тихо зовет меня дочь.

— Да?

— А ты ведь тоже хочешь, чтобы мама проснулась? — спрашивает, заглянув мне в глаза.

Сглатываю комок в горле.

— Очень хочу, — шепчу. — Больше всего на свете.

Следующие несколько дней я ловлю себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звонку телефона. Жду вестей из больницы.

Мы с Милой продолжаем ходить к Тане. Принцесса рассказывает маме о наших прогулках, о шалаше, который мы начали строить, о том, как кормили уток. Её голос звенит в тишине палаты, наполняя её теплом и жизнью.

На третий день, когда мы, как обычно, приходим в больницу после утренней прогулки, медсестра, встречающая нас у входа, вдруг улыбается.

— Яков Евгеньевич, — тихо говорит она. — Ваша жена пришла в себя пару часов назад. Сейчас с ней доктор.

Замираю, не веря своим ушам.

Внутри всё переворачивается. От страха, что это какая‑то ошибка, до безумной, почти невозможной радости.

— Почему мне не сообщили?! Сразу же?!

— Мы проводили тесты… Проверяли работу мозга и…

Но мы с Милой уже не слышим.

Подхватываю дочь на руки и несусь в сторону палаты Тани.

Глава 5

Татьяна

Сознание возвращается ко мне рывками. Будто кто‑то включает и выключает свет. Сначала я чувствую боль. Она пронизывает всё тело. Ноет голова, ломит рёбра, руки будто налиты свинцом. Каждый вдох даётся с трудом, отдаваясь колющей болью где‑то в груди.

Пытаюсь открыть глаза, но ресницы словно склеены.

Наконец получается приоткрыть их на долю секунды. Белый потолок, какие‑то провода, писк приборов… Больница.

Что произошло?

Мысли ворочаются тяжело, словно камни.

Пытаюсь собрать их в кучу, выстроить в ряд… Но в голове туман. Липкий и вязкий туман, который не даёт сосредоточиться.

Что было до этого?

Почему я здесь?

Почему так больно?

Авария.

Воспоминание вспыхивает внезапно. Ярко. Как вспышка молнии, и я снова там,