Перед дождем

- Глеб, - сказала она. - У тебя есть что-то, что ты мне не говоришь.

У меня внутри всё остановилось.

- Есть, - сказал я.

- Не говори когда, - сказала она. - Скажи хотя бы: это про нас?

Я подумал. Это было про нас. Это было про нас с самого начала, просто я один знал про это, а она нет.

- Это про нас, - сказал я.

- Тогда я подожду, - сказала она. - Только недолго. Это не терпение. Это срок годности.

- Глеб, - сказала она.

- Да?

- Ты пахнешь, - сказала она. - Не так, как пахнут люди. По-другому.

У меня внутри всё встало.

- Как? - спросил я.

- Не знаю, - сказала она. - Знакомо. Как будто я тебя уже нюхала. Давно.

Она сказала это задумчиво, как говорят во сне, и замолчала, и через минуту дыхание у неё стало ровным, и я понял, что она уснула. Я лежал и не двигался, и думал о том, что нос у неё лучше моего, и что она знала, и что не знала, и что время у правды кончается быстрее, чем я думал. Потом я встал, аккуратно, чтобы её не разбудить, и взял плед, и накрыл её, и сел у окна.

За окном была ночь, и в ночи светилась фабрика, и я смотрел на неё и думал о том, что сделал сегодня всё правильно и всё не вовремя. Потом я подошёл к столу и открыл верхний ящик, и достал блоттер, и положил его на подоконник, рядом с собой, и он лежал там, жёлтый, с её почерком, "море перед дождём, попытка семнадцать", и я смотрел на него и думал, что после защиты отдам ей и его, и расскажу всё, и что это будет честно, и что честно - это не награда, а плата.

В три часа ночи я написал в ежедневнике одну строку: "Тринадцатого. Сказать всё. До". И лёг рядом с ней, и уснул, и снился мне дождь, и на этот раз он был тёплый.

Глава 11. Попытка семнадцатая

Пятого мая у нас был первый выходной за месяц, и мы решили, что не будем работать, и решение это держалось ровно до десяти утра, пока я не поймала себя на том, что считаю в уме пропорции подложки, и не сказала вслух:

- Нет.

Глеб сидел напротив меня в кафе на Петроградской стороне и смотрел на меня с тем выражением, которое у него появлялось, когда он видел, как я разговариваю сама с собой.

- Что нет? - спросил он.

- Подложка, - сказала я. - Я не могу перестать про неё думать. Это непрофессионально.

- Это профессионально, - сказал он. - Непрофессионально - это когда можешь.

Мы сидели в кафе, и за окном шёл дождь, и это был тот самый дождь, который в этом городе идёт не сверху, а отовсюду, и мы пили чай, потому что кофе в этом кафе варили для других людей, и я думала о том, что у нас с ним появилась привычка, и привычка эта была опасная: привычка быть вместе не по делу.

- Пойдём гулять, - сказал он.

- Дождь.

- У меня зонт, - сказал он.

Я посмотрела на него. Он сказал это просто, как говорят про зонт, но слово легло на меня странно, как ложится нота, которую уже где-то слышал. У него зонт. У всех есть зонт. Мы оделись и вышли, и он раскрыл зонт, большой, чёрный, и мы пошли под ним вдвоём, и я шла и думала о том, что идти под одним зонтом - это тоже формула: два человека, одно сухое место, и кто-то один всегда мокнет за двоих.

Мы шли по набережной, и город был серый и мокрый, и пах так, как пахнет в мае: водой, камнем и чем-то зелёным, что пробивается сквозь камень, и я нюхала его всю дорогу, потому что не могу иначе, и потому что город - это тоже работа. Глеб шёл рядом и молчал, и молчание у него было правильное, не то, которое нужно заполнять, и я думала о том, что вот бы так всегда: идти и молчать, и не держать в голове ни защиты, ни легенды, ни серых папок.

Мы свернули с набережной в переулки, и город в выходной пах иначе, чем в рабочий день: без машин, без кухни из окон, и запах у него становился честнее, как у человека, который снял пиджак. Мы зашли в букинистический, и он стоял у полки и листал старую книгу про мыловарение, и я видела, что он читает её не глазами, а носом: нюхал страницы, как нюхают пробу. Это был единственный человек в моей жизни, который понимал, зачем нюхать страницы, и я стояла между полками и думала о том, что люди, которые понимают такое молча, встречаются раз в несколько лет, и что мой человек с пирса, которого я не могла забыть пять лет, был из этой же породы, и что это совпадение пугало меня больше всех несовпадений.

- Знаешь, что я понял? - сказал он.

- Что?

- Я три года не гулял без дела, - сказал он. - Ходил на встречи, на объекты, на осмотры. А просто гулял - не помню когда.

- Это лечится, - сказала я.

- Чем?

- Выходными, - сказала я. - Это как отпуск для носа: если не делать, перестаёшь различать запахи.

- У носов бывает отпуск?

- У всех бывает, - сказала я. - Даже у фабрикантов.

Мы вышли из магазина под зонт, и дождь ждал нас там, где мы его оставили.

- Глеб, - сказала я.

- Да?

- Я хочу тебе кое-что рассказать.

Он не ответил сразу. Он шёл и держал зонт, и ждал, и это было правильно.

- Пять лет назад, - сказала я, - я встретила одного человека. В Сочи. Под дождём. Мы гуляли час, и я не знаю, как его зовут.

Я сказала это и замолчала, и ждала, что он скажет, и не дождавшись, продолжила.

- Он спросил меня, чем пахнет море перед дождём. Я тогда только закончила учиться. Я отдала ему блоттер со своей записью, а он отдал мне флакон. Утром он исчез. Я пять лет храню этот флакон и ни разу его не открыла.

Мы шли, и дождь шёл, и зонт держал нас обоих, и я ждала его реакции так, как ждут результата пробы. Он молчал долго. Потом сказал:

- Почему ты рассказываешь это мне?

- Потому что ты спросил меня про море перед дождём, - сказала я. - В первый день. И потому что я хочу знать, что ты скажешь.

Он остановился. Мы стояли посреди набережной, под зонтом, и дождь шёл вокруг нас стеной, и он смотрел на меня, и я видела его лицо очень близко, и на лице у него было то самое, что я видела в первый день: сдвиг, который он не успел убрать.

- Что ты хочешь, чтобы я сказал? - спросил он.

- Правду, - сказала я. - Любую.

Он молчал. Я видела, как он выбирает слова, и знала, что у него есть слова, и что он их не говорит, и что между его словами и моим вопросом лежит то же, что лежит между нами всё это время: недоговорённость, выдержанная, как выдерживают партию, которую боятся испортить.

- Я скажу тебе про это после защиты, - сказал он. - Вместе со всем остальным.

Я кивнула. Я не стала давить, потому что научилась у него одной вещи: у правды есть выдержка, и раньше времени она не открывается. Но внутри у меня всё уже стояло по своим местам, и место это было неприятное: фраза про море, зонтик, флакон, блоттер, почерк, тройной тариф. Всё ложилось на одну формулу, и формула эта была про него, и я не хотела, чтобы она сходилась.

Вечером я пришла домой и первым делом достала косметичку. Флакон лежал там, где лежал пять лет: между кистями и блокнотом, тёмный, с притёртой пробкой. Я села с ним за стол, и поставила перед собой, и смотрела на него, и думала о том, что сегодня я рассказала про него человеку, который, возможно, был его частью, и что открывать флакон нужно именно сегодня, потому что завтра будет поздно, а вчера было рано.

Я открыла его. Пробка поддалась не сразу, как поддаются пробки, которые долго держат, и я поднесла флакон к лицу, и вдохнула, и замерла.

Мёд. Кедр. И немного железа.

Я вдохнула ещё раз, потому что носу нужен перерыв, чтобы поверить, и вдохнула третий. Мёд и кедр лежали густо и тепло, и железо стояло на дне, как стоит на дне то, что не растворяется. Я знала этот запах. Я слышала его один раз в жизни, и было это не в Сочи, и не в памяти, а на фабрике, в архиве, у полки девяностых, и я тогда сказала: хорошее было мыло. Я сказала это и ещё сказала, что нюхала его где-то давно. Я не знала где. Теперь знала.

Я сидела и проверяла себя, как проверяю формулу: хочу ли я этого, или оно правда. Хотеть этого я не хотела. Правда была правдой. Мёд и кедр архивного мыла и мёд и кедр флакона были не похожи - они были одинаковы, как одинаковы две ноты из одной партии, и даже железо на дне совпадало, то самое железо, которое бывает только у старого кедра, когда он долго лежал в металле. Я закрыла глаза и увидела архивную полку, и полка была из девяностых, и это значило, что запаху во флаконе было больше лет, чем его владельцу в его нынешней жизни. Это значило, что флакон был семейный. Человек не отдаёт чужому семейное, если только не хочет, чтобы чужой стал своим.

Флакон, который отдал мне человек без имени пять лет назад, пах его фабрикой. Не просто фабрикой: её первой партией, её началом, тем самым, что стоит в архиве за стеклом. Я сидела над открытым флаконом и думала ровными мыслями, потому что когда внутри что-то встаёт на место, мысли становятся ровными, как у человека, который считает. Человек без имени на пирсе имел флакон с запахом фабрики Северова. Человек без имени на пирсе заказал мне первый аромат тройным тарифом. Человек, который заказал мне первый аромат, сидел со мной в одном кабинете и молчал шесть недель. Фабрика Северова начала работу с мыла, мёда и кедра. Всё ложилось. Всё сходилось. Формула была одна, и имя у неё было одно, и имя это я не хотела называть вслух, потому что назвать - значит признать, а признавать мне было страшно.

Я закрыла флакон и поставила его на стол, и сидела с ним до ночи, и никуда не звонила, и не писала ему, и думала о том, что у меня в руках теперь не подозрение, а знание, и что знание это неполное, потому что в нём не хватает одной строки: зачем. Зачем он отдал мне флакон. Зачем заказал аромат. Зачем молчал. Зачем держал зонт так, чтобы мокнуть за двоих.

В одиннадцать пришла Рита с вином, потому что Рита всегда приходит с вином, когда чувствует, что у меня что-то встало на место, и мы сели на кухне, и я рассказала ей про набережную, и про флакон, и про мёд и кедр, и Рита слушала и не перебивала, и только один раз спросила:

- Ты уверена, что это его фабрика?

- Уверена, - сказала я. - Я этот запах ни с чем не спутаю.

- Тогда у меня для тебя новость, - сказала Рита. - Плохая.

- Плохие новости давай завтра.

- Завтра может быть поздно, - сказала Рита. - Мне сегодня звонил Костя из отраслевого журнала. Он пишет материал про тендер. Он спросил меня, правда ли, что Северов запрашивал ваше портфолио ещё в ноябре, до того как сеть объявила список участников.

Я смотрела на Риту.

- В ноябре, - сказала я.

- В ноябре, - сказала Рита. - За полгода до тендера. Алиса, список участников сеть рассылала в марте. Он смотрел вас раньше, чем вас посмотрела сеть.

Я сидела с бокалом и думала. Портфолио. Ноябрь. Полгода назад. Он собирал меня по крупицам за полгода до того, как мы встретились, и встреча наша после этого выглядела уже не встречей, а местом, к которому шли. Я не знала, злиться мне или нет, и это было хуже всего: я не знала.

- Слушай, - сказала я. - Мой первый аромат он заказывал через Павла. Ты помнишь тот заказ?

- Помню, - сказала Рита. - Тройной тариф, зима, прощание. Ты потом месяц ходила как не своя.

- Я потом год была не своя, - сказала я. - Это была лучшая работа моей жизни. И её заказал человек, который теперь делает со мной тендер. Ты понимаешь, что это может значить?

- Я понимаю, что это может значить всё, что угодно, - сказала Рита. - От любви до расчёта. И я понимаю, что ты не узнаешь, пока не спросишь. А спрашивать ты не умеешь.

- Я умею ждать, - сказала я.

- Ждать ты умеешь, - сказала Рита. - Только выдержка у людей короче, чем у вина.

- Спи, - сказала Рита. - Утром будешь знать больше.

Утром я знала не больше. Я знала столько же, просто к знанию добавился день, и в этот день была дегустация, и мне нужно было ехать на фабрику и делать вид, что всё в порядке, и я поехала, и всё было в порядке, и ничего не было в порядке.

Глава 12. Отложить на потом

В пятницу мы доводили формулу, и доводить формулу - это как доводить до ума человека: всё уже почти хорошо, и именно поэтому всё нехорошо. Верхние ноты мы посадили за две недели до этого, сердце держалось с той самой партии листа, и осталась подложка, та самая, про которую Алиса не могла перестать думать на выходных. Подложка у нас стояла на кедре и амбре, и она уходила в кожу слишком быстро, и сеть хотела, чтобы запах жил на белье три дня, и три дня мы ей дать не могли, и это был последний камень в нашей формуле.

- Мускус, - сказала Алиса.

- Мускус съест кедр, - сказал я.

- Мускус съест кедр, если его класть по вашей технологии, - сказала она. - А по моей технологии мускус кедру не соперник, а подкладка. Дайте мне колбу.

Я дал ей колбу. Мы стояли у стола в лаборатории номер два, и она собирала пробу, и я смотрел на её руки и думал о том, что у рук тоже есть почерк: у её рук почерк был тот же, что у её формул, уверенный, без помарок. - Как ты это делаешь? - спросил я. - У тебя мускус не съедает кедр.

- Я кладу его последним, - сказала она. - И на холод. У вас мускус идёт в горячую базу и варится с ней, и он выходит на первый план. Я ставлю его на холодную каплю, и он садится вниз, и кедр остаётся сверху. Это не технология. Это уважение к порядку нот.

Я записал её способ в блокнот. Я записывал её способы всю весну, потому что у неё в руках было то, чего не было в наших регламентах: порядок, который начинается не с чана, а с человека.

Она прогнала пробу и подняла блоттер, и я поднял свой, и мы стояли и нюхали каждый своё, и я видел по её лицу, как формула сходится, потому что лицо у неё в такие моменты было такое, как у человека, который смотрит на что-то издалека и видит, что оно стоит.

- Сидит, - сказала она.

- Сидит, - сказал я.

- Три дня, - сказала она.

- Три дня, - сказал я.

Марина забрала пробу на выдержку, и мы остались в лаборатории одни, и это было то самое состояние, которое бывает после хорошей работы: усталость пополам с пустотой, и в этой пустоте всегда оказывалось место для неё.

- Вечером ко мне? - спросила Алиса.

- Вечером к тебе, - сказал я.

Вечером у неё было тихо. Ателье она закрыла, Риту отпустила, и мы сидели в комнате за мастерской, на том самом диване, и пили чай, потому что вино было не про этот вечер, и за окном был май, и в открытую форточку пахло городом и немного её кубом. Она сидела, подобрав ноги, в большом свитере, и рассказывала мне про клиентку, которая заказала запах своей свадьбы.

- Она хотела запах первого дня, - сказала Алиса. - Мы сделали. Она пришла на вторую примерку и сказала: не то.

- Почему?

- Потому что за месяц до свадьбы они поссорились, и первый день стал пахнуть иначе, - сказала Алиса. - Я ей сказала: мы не пересобираем запахи под настроение, мы пересобираем под правду. Она спросила, какая у неё правда. Я сказала: приходите после свадьбы, тогда и скажем.

- Придёт?

- Придёт, - сказала Алиса. - Они все приходят. Запах - это единственное, что нельзя купить заранее.

Я слушал и думал о том, что вот так выглядит дом: не стены, а то, что в стенах рассказывают.

- Глеб, - сказала она.

- Да?

- Спасибо.

- За что?

- За то, что ты здесь, - сказала она. - Я знаю, что это звучит глупо. Я не умею такое говорить.

- Ты не глупо говоришь, - сказал я. - Ты редко. Это разные вещи.

Она засмеялась и пересела ко мне ближе, и я обнял её, и она положила голову мне на плечо, и мы сидели так, и я чувствовал, как у неё на запястье пахнет наша подложка, та самая, с мускусом, и думал о том, что она носит на себе нашу формулу, как носят кольцо, и что некоторые вещи лучше узнавать по запаху, чем по словам. И ещё я думал о том, что у меня в кармане лежит ежедневник, а в ежедневнике строка про тринадцатое мая, и что строка эта становится всё короче. Я собирался сказать ей всё. Я собирался сказать ей всё после защиты, и я понимал уже, что после - это поздно, и не менял решения, и это было то самое, за что потом платят.

- Знаешь, о чём я думаю? - сказала она.

- О подложке.

- О подложке я думаю всегда, - сказала она. - Я думаю о том, что когда всё это закончится, нам нужно будет понять, что делать дальше. С нами.

- Да, - сказал я.

- Ты не хочешь об этом говорить.

- Я хочу, - сказал я. - Я собираюсь.

Она подалась ко мне и поцеловала меня, тихо и без спешки, как целуют не для того, чтобы продолжить, а для того, чтобы запомнить. Я положил ладонь ей на затылок и подержал так, и чувствовал, как у неё под пальцами бьётся жилка на шее, ровно и спокойно, и думал о том, что поцелуи тоже бывают разные: бывают верхние, которые встречают, а бывают подложечные, которые остаются, и этот был второй.

- Когда? - спросила она.

У меня в телефоне зазвонил Литвинов, и я посмотрел на экран, и экран светился его именем, и Алиса посмотрела на экран, и на меня, и отодвинулась, потому что такие звонки не бывают личными.

- Слушаю, - сказал я.

- Глеб, по срокам, - сказал Литвинов. - Защита тринадцатого, это через пять дней. Совет собирается в два. Вы с Крамер готовы?

- Готовы, - сказал я.

- Легенда?

- Будет, - сказал я.

- И Глеб, - сказал Литвинов. - Один совет, по-человечески. Не тяните с тем, что у вас там недоговорено. Совет это чувствует. Настоящее и фальшивое на защите видно сразу.

Он положил трубку, и я сидел с телефоном в руке и думал о том, что Литвинов второй раз за месяц говорит мне про фальшивое, и что город у нас маленький, и все в нём, кажется, видят то, чего не вижу я. Алиса смотрела на меня и ждала, и ждать она умела лучше всех, кого я знал.

- Три дня, - сказала она.

- Три дня, - сказал я.

- Хорошо, - сказала она.

Она не стала спрашивать. Она вообще всё это время не спрашивала, и я говорил себе, что это уважение, и только сейчас, на её диване, в её свитере, я понял, что это было не уважение, а её собственная выдержка: она ждала, когда я сам, как выдерживают пробу, которую нельзя тревожить. И я понял ещё одну вещь, которую понял слишком поздно: выдержка кончается. У всего кончается. У подложки, у вина, у людей.

Мы досидели вечер тихо. Она уснула у меня на плече под пледом, и я сидел и не двигался, потому что двигать её было нельзя, и думал о том, что скажу ей в понедельник. Я всё продумал: сначала пирс, потом заказ, потом молчание, и про каждый пункт у меня были слова, и слова были честные, и порядок был правильный. Я не продумал только одно: что между моим понедельником и её правдой может встать что-то третье.

В девять утра в субботу мне позвонила Марина и сказала, что выдержка идёт по плану, и мы проговорили про партию минут десять, и я уже хотел класть трубку, когда в дверь позвонили, и я сказал Марине подождать и открыл, и на пороге стояла Рита.

- Добрый день, - сказала Рита.

- Добрый, - сказал я. - Что-то случилось?

- Зависит от того, что вы считаете случившимся, - сказала Рита.

Она стояла в дверях и смотрела на меня так, как смотрят на человека, которому принесли плохие новости и ещё не решили, жалеть его или нет. Я понял, что разговор будет про Алису, и понял это по тому, как она назвала меня на "вы", потому что Рита перешла со мной на "ты" ещё на прошлой неделе.

- Заходите, - сказал я.

Она вошла и села на стул у двери, как садятся люди, которые не собираются задерживаться.

- Алиса знает про ноябрь, - сказала Рита.

- Какой ноябрь? - спросил я, и я уже знал, какой ноябрь.

- Не прикидывайтесь, - сказала Рита. - Вы запрашивали портфолио ателье в ноябре. До списка сети. До всего. Костя из журнала докопался и написал ей. Она знает. Она не спрашивает вас, потому что у неё дурацкое правило не спрашивать, но она знает, и она думает, и когда она думает, она додумывает, и додумывает она всегда в худшую сторону, потому что жизнь её этому научила.

Я стоял посреди своей кухни и понимал, что Рита права по всем пунктам. Я запрашивал портфолио в ноябре: сеть прислала предварительный список ателье всем потенциальным производственным партнёрам, и я читал его, и читал её работы, и это была стандартная практика, и стандартной она была ровно до того момента, пока я не узнал в работах одну, очень старую, очень мою.

- Я могу объяснить, - сказал я.

- Объясните ей, - сказала Рита. - Не мне. Ей. И не после защиты, а раньше, потому что защита - это её работа, и она не должна выходить на неё с головой, в которой вы.

- Я скажу ей в понедельник утром, - сказал я. - До защиты. Я обещаю.

- Обещания я слышала, - сказала Рита. - Посмотрю.

Рита встала и пошла к двери, и у двери остановилась.

- Знаете, что странно? - сказала она. - Я пришла к вам злая. А ухожу не злая. Вы на неё смотрите так, как она смотрит на формулы. Я такое выражение видела один раз в жизни. Не подведите.

Она ушла. Я закрыл дверь и сел, и сидел, и думал о том, что понедельник - это послезавтра, и о том, что два дня можно прожить молча, если молчание выдержанное, и о том, что Рита пришла ко мне за неё, и это значило, что у Алисы есть человек, который ходит за неё в бой, и что это хорошо, и что в понедельник я должен быть готов, и что готов я не был.

Вечером я открыл ежедневник и записал: понедельник, утро, до выезда на защиту - всё. Пирс, флакон, заказ, ноябрь. Своими словами. Без оправданий. Я перечитал запись и не вычеркнул её, и это было правильно, и только одно я тогда не записал, потому что не знал: что у Алисы на столе уже стоит открытый флакон, и что выдержка её правды кончилась раньше моей.