Перед дождем

Роман Кубов

Перед дождем

Пролог

Я стояла на пирсе и считала в уме, сколько минут мне нужно, чтобы дойти до гостиницы не бегом, когда начался дождь, и в этом была какая-то высшая справедливость: вечер был испорчен окончательно, и портиться - так всем сразу. Это был пирс в Сочи, сентябрь, несезон, и набережная пахла мокрой хвоей и жареной кукурузой одновременно. Получалось восемь. Бегом - четыре, но бегом под дождём бегают только те, кому есть куда, а мне было некуда: завтра самолёт, послезавтра практика, через месяц выпуск, и всё это было правильно, и ничего из этого не хотелось.

Зонт раскрылся рядом со мной так спокойно, будто его держали не для меня, а для дождя, которому тоже нужен был собеседник.

- Один зонт на двоих - это честный обмен, - сказал голос. - Мне некуда идти, вам, судя по лицу, тоже.

Я повернула голову. Мужчину рядом со мной я запомнила потом не лицом: дождь был стеной, свет фонарей - жидкий, жёлтый, а я была из тех людей, которые в дождь смотрят под ноги. Я запомнила голос - низкий, ровный, с той медлительностью, с которой говорят люди, привыкшие, что их дослушивают. И руки: он держал зонт чуть наклонив, чтобы вода шла мимо нас обоих, и держал его так уверенно, будто всю жизнь только и делал, что делил с кем-то один зонт.

- Мне есть куда, - сказала я. - Мне туда восемь минут.

- Значит, у вас есть восемь минут, - сказал он. - Это больше, чем у большинства людей в сентябре.

Я не знаю, почему я осталась. Я могу объяснить это усталостью, могу - дождём, могу - тем, что в последний вечер перед отъездом человек становится немного не собой. Но я думаю, что я осталась потому, что голос этот спросил меня про то, про что меня не спрашивал никто, кроме меня самой.

- Чем пахнет море перед дождём? - спросил он.

Я тогда заканчивала учиться на парфюмера, и слово "запах" было для меня рабочим инструментом, как для хирурга скальпель, и я устала от людей, которые спрашивали меня, правда ли, что у меня "дар". Этот человек спросил не про дар. Он спросил про море.

- Металлом, - сказала я. - И немного огурцом. И ещё тем запахом, который бывает, когда в комнате долго было душно и кто-то открыл окно. Только в размере моря.

- В размере моря, - повторил он, как пробуют на вес чужую вещь. - У вас есть с собой чем записать?

- У меня всегда есть чем записать, - сказала я.

Я достала из сумки блокнот и блоттер - бумажную полоску для проб, на которой пишут названия формул, и он смотрел на блоттер так, как смотрят на предмет, который видели раньше, но в другом сне. Я написала: "море перед дождём, попытка семнадцать". Почему семнадцатая - я сама не знала; просто все хорошие вещи у меня в жизни случались после шестнадцати неудачных.

- Держите, - сказала я. - Это не духи. Это направление.

Он взял блоттер двумя пальцами, аккуратно, как берут то, что может оказаться важным, и я подумала, что вот так же берут пробирки с чем-то редким. Потом он полез в карман куртки и достал маленький флакон тёмного стекла, без этикетки, с притёртой пробкой.

- А это мне отдали много лет назад, - сказал он. - Это то, что я хочу забыть. Может, у тебя получится разложить это на ноты.

- Вы мне его дарите?

- Я его вам доверяю, - сказал он. - Это разные вещи.

Дождь шёл и шёл, и мы стояли под одним зонтом и говорили про запахи, и я рассказывала ему про верхние ноты, которые живут пятнадцать минут, и про те, что живут сутки, и про те, что держатся годами, если их не смывать, и он слушал так, как умеют слушать только люди, которые сами умеют молчать. Я не спросила, как его зовут. Он не спросил, как зовут меня. Это не было игрой в тайну: это было тем редким вечером, когда двое людей соглашаются быть друг для друга только голосом, и этого достаточно.

Когда дождь стал меньше, я сказала, что мне пора, и он сказал "да" так, как говорят люди, не умеющие просить остаться. Он проводил меня до угла набережной, и зонт он держал всё так же, чуть наклонив, и к углу я высохла, а он остался мокрым с той стороны, с которой должен был остаться мокрым, потому что зонт был один, и честный обмен - это когда кто-то один мокнет за двоих.

- Спасибо, - сказала я.

- За что? - спросил он.

- За вопрос про море, - сказала я. - Его у меня давно никто не спрашивал.

Он кивнул. В свете фонаря я на секунду увидела его лицо - усталое, немолодое для его возраста, с той спокойной складкой у рта, которая бывает у людей, привыкших доводить дело до конца, и подумала, что если мы когда-нибудь встретимся при другом свете, я, наверное, его узнаю. Наверное. Дождь размывает не только город, но и лица.

Утром я улетала. Я проснулась рано и первым делом посмотрела на тумбочку: флакон стоял там, где я его оставила, тёмный, без этикетки, с притёртой пробкой. Я взяла его и повертела в руках, и подумала, что можно открыть его прямо сейчас, в номере, в котором пахнет гостиничным мылом, а можно увезти с собой и открывать тогда, когда я буду знать, зачем мне это нужно. Я убрала флакон в косметичку, между кистями и блокнотом, и он поехал со мной на север, и лежал в ящике моего стола пять лет, и я ни разу его не открыла. Не потому, что забыла про него. А потому, что есть вещи, которые открывают только тогда, когда готовы услышать, что внутри.

Через три месяца мне пришёл первый в жизни настоящий заказ: аромат прощания, через посредника, с тройным тарифом и с пометкой в письме, которую я запомнила на всю жизнь: имя автора не спрашивать. Я сделала тот аромат за одну зиму и открыла на него своё ателье, и с тех пор ко мне приходят люди и просят сделать им запах их свадьбы, их детства, их дома, и я делаю, и у меня хорошо получается. Но каждый сентябрь, когда воздух начинает пахнуть металлом и огурцом, я достаю из ящика маленький тёмный флакон и смотрю на него и думаю об одном человеке без имени, который умел держать зонт так, чтобы мокнуть за двоих.

Я думала, что это просто история одного вечера. Я не знала, что у запахов память длиннее, чем у людей, и что у моего вечера есть продолжение, и оно уже пахнет - очень слабо, очень издалека, верхними нотами, которых хватает всего на пятнадцать минут.

Глава 1. Первая нота

Клиентка опаздывала на двадцать минут, и я провела это время так, как провожу все пустые промежутки: разложила на столе блоттеры и стала нюхать их по порядку, как читают книгу по странице. Третья сверху пахла бергамотом и обидой: бергамот у меня в тот день не слушался, я добавила его на каплю больше, чем нужно, и теперь формула сидела на бумаге надутая. Я отложила её в стопку переделать и услышала, как открылась дверь ателье.

- Я не опоздала, - сказала клиентка с порога. - Я пришла вовремя, просто время пришло позже.

- Отличная формулировка, - сказала я. - Садитесь. Рассказывайте.

Она хотела запах для дочери на совершеннолетие. Такие заказы я люблю больше всех: в них всегда есть история, а история - это половина формулы. Мы проговорили сорок минут: про дочь, про сад у бабушки, про то, что девочка красится тайком и мечтает о море, хотя живёт в городе, где море бывает только на картинках. Я записала в блокнот: инжир, солёная вода, немного тёплого дерева, и ни одной розы, потому что розы девочки в восемнадцать лет не любят, даже если говорят, что любят. Клиентка ушла довольная, оставив предоплату и запах дождя от пальто, и я открыла окно, чтобы проветрить комнату, и в этот момент увидела Риту.

Рита шла к ателье быстрым шагом администратора, у которого новость не помещается в теле. У Риты было пальто не по погоде и телефон в руке, как у гонца.

- Письмо, - сказала Рита вместо приветствия. - Настоящее. С печатью и с курьером.

- Курьером?

- Живым, Алиса. Он стоял у двери и сказал: под роспись. Я расписалась так, будто мне вручали государственную тайну.

Письмо было от гостиничной сети "Пять широт". Сеть эта открывала в Петербурге флагманский отель и устраивала закрытый тендер на фирменный аромат: лобби, номера, спа, всё в одном запахе. Бюджет был такой, что я прочитала его дважды. Условия были такие, что я прочитала их трижды.

- Там написано что-то плохое? - спросила Рита.

- Там написано, что ателье участвует в тандеме с промышленным партнёром, - сказала я. - Они выбрали партнёра сами. Фабрика "Северов".

- Северов? - сказала Рита. - Это же те, которые...

- Которые делают сырьё для половины нишевых домов в стране, - сказала я. - Да. И которые, по слухам, съедают маленьких.

- По твоим слухам, - поправила Рита.

- По моим, - согласилась я. - У них первая встреча завтра, в десять, у них на фабрике. Написано: присутствие авторов обязательно. Рита, я не хочу в тандем. Тандем - это когда твой запах разбавляют.

- А без тандема не будет тендера, - сказала Рита. - Алиса, это флагман. Это тридцать шесть месяцев контракта. Это твоё имя на флаконе в лобби, где каждый второй постоялец потом пойдёт и купит его домой.

- Это моё имя на флаконе, который будут делать не мои руки.

- Твои руки будут делать формулу, - сказала Рита. - Их руки будут делать партию. Так и написано: авторство интеллектуальное - ваше, производство - их.

Я посмотрела на письмо ещё раз. Внизу стояла подпись исполнительного директора и приписка от руки: "Ждём ваших условий, но не ваших сомнений". Приписка была дерзкая, и она мне понравилась, потому что дерзость - это тоже нота, и без неё любой запах плоский.

- Ладно, - сказала я. - Завтра в десять. Но я иду туда продавать им себя, а не продаваться.

Утром я надела то, что называю своей рабочей бронёй: тёмное платье, пиджак, косу заплела туго, и браслет-резинку на запястье сменила на новую, потому что старая растянулась, а в новые дела я всегда вхожу с новой резинкой. Рита сказала, что это суеверие. Я сказала, что у парфюмеров вместо суеверий - гигиена. Фабрика "Северов" стояла в Московском районе, за старой промзоной, и была из тех зданий, которые строили на века и потом научились любить: красный кирпич, чистые окна, вывеска без позолоты. У входа стоял запах, который я узнала раньше, чем увидела табличку: эфирные масла, спирт, дерево, немного металла. Так пахнет место, где делают запахи серьёзно.

Нас встретили в переговорной на втором этаже: стол, окна во двор, графин с водой, и человек в сером пиджаке, который встал, когда мы вошли.

- Аркадий Литвинов, сеть "Пять широт", директор по развитию, - сказал он и пожал руку Рите, а потом мне, коротко и без давления. - Рад, что вы приняли приглашение.

- Алиса Крамер, ателье "Верхняя нота", - сказала я. - Это Рита Осипова, мой администратор. Мы читали условия. У нас есть вопросы.

- Сначала третий участник, - сказал Литвинов. - Он здесь хозяин, и он не любит, когда начинают без него.

Дверь открылась, и в переговорную вошёл мужчина, и я запомнила эту секунду так, как парфюмер запоминает запах: целиком, без права на пересказ. Он был не высокий и не низкий, в рубашке с закатанными до локтя рукавами, и первое, что я про него поняла, было про руки: руки человека, который умеет держать вещи так, чтобы они не падали. Он поздоровался с Литвиновым, потом повернулся к нам, и на его лице что-то сдвинулось, очень коротко, как сдвигается стрелка прибора, когда в комнату входит новый запах, и сдвиг этот он убрал быстрее, чем я успела его понять.

- Глеб Северов, - сказал он. - Владелец фабрики. Садитесь, пожалуйста.

Голос у него был тихий и ровный, и я подумала, что с таким голосом люди либо продают что-то очень дорогое, либо очень хорошо молчат. Мы сели. Он сел напротив, положил перед собой папку и стал разглаживать её край большим пальцем, и я поймала себя на том, что смотрю на этот палец, и отвела глаза.

- Условия простые, - сказал Литвинов. - Шесть недель. Вы вместе создаёте формулу, фабрика обеспечивает производство и стабилизацию, ателье - авторство и контроль качества. Защита перед советом сети через шесть недель, решение в тот же день. Конфиденциальность полная: до результата никто из вас не объявляет об участии, и внутри команды тоже без подробностей.

- Почему полная? - спросила я.

- Потому что запах - это новость, - сказал Литвинов. - А новости в этой отрасли утекают быстрее спирта.

- У меня встречный вопрос, - сказала я. - Почему тандем обязателен? Я могу сделать этот аромат одна.

- Можете, - сказал Литвинов. - И продать его в тридцати экземплярах. Нам нужны тысячи литров к сентябрю. Автор без фабрики - это нос без лёгких. Фабрика без автора - это лёгкие без носа. Вы друг другу нужны.

Я посмотрела на Северова. Он смотрел на меня так, как смотрят на собеседника, которого уже дослушали до конца и которому ещё не начали отвечать.

- У ателье есть условие, - сказала я. - Формула моя до последней ноты. Фабрика не меняет сырьё без моего согласия и не трогает пропорции ради удешевления.

- Согласен, - сказал Северов.

Так быстро, что я не поверила.

- И ещё одно, - сказала я. - Все решения по аромату - за мной. Производство может говорить "нельзя", но не может говорить "лучше".

- Это называется технологическая совместимость, - сказал Северов. - Мы обсуждаем технологию, вы решаете запах. Это стандартная практика, и я её поддерживаю.

Он сказал это ровно, без нажима, и я почувствовала, что злиться стало не на что, и это разозлило меня сильнее. Рита под столом тронула меня локтем. Я знала этот локоть: он означал "не кусай руку, которая даёт тридцать шесть месяцев".

- И последнее, - сказал Литвинов. - Рабочее пространство общее. Я попрошу вас приезжать на фабрику минимум трижды в неделю, у вас будет своя лаборатория и допуск ко всем архивам. Глеб, покажешь?

- Конечно, - сказал Северов.

Он встал и повёл нас по коридору, и я шла за ним и нюхала воздух, потому что не могу иначе: коридор пах чистотой и лёгкой сладостью сырья, и где-то далеко, за двумя дверями, стояла нота, которую я знала. Я остановилась. Я не могла не остановиться: нота была знакомая, очень знакомая, и лежала она в воздухе так, как лежат вещи, которые видел во сне.

- Что-то не так? - спросил Северов.

- Нет, - сказала я. - Просто у вас пахнет.

- У нас всегда пахнет, - сказал он. - Это фабрика.

- Нет, - сказала я. - У вас пахнет конкретным.

Он посмотрел на меня, и я увидела, что он понял, о чём я, и понял раньше, чем я смогла объяснить. Мы стояли посреди коридора, и он молчал, и молчание это длилось столько, сколько длится нота сердца в хорошем аромате: недолго, но так, что замечаешь.

- Архив образцов за той дверью, - сказал он наконец. - Двадцать лет коллекции. Там есть чему удивляться. Пойдёмте, лаборатория дальше.

Лабораторию он показал сам: два стола, вытяжка, весы, шкафы с сырьём, и всё было разложено так, как раскладываю я, и это было неприятно, потому что в чужом порядке всегда узнаёшь свой. Он объяснял допуски и регламент, и я слушала, и кивала, и записывала, и всё это время у меня в голове крутилась одна фраза, не моя, не его, просто фраза, которая пришла откуда-то снизу, из той части памяти, где живут запахи, а не слова. Он говорил про график отгрузок, про то, что сырьё заказывается за десять дней, про то, что лаборатория запирается на ключ и ключ будет у меня, и вдруг остановился на середине фразы и сказал, как говорят люди, которые думают вслух и забыли, что они не одни:

- Интересно, чем пахнет море перед дождём.

Он сказал это не мне. Он сказал это воздуху, как говорят с окном, и я почувствовала, как у меня на запястье браслет-резинка вдруг стал тесным, и я не поняла почему. Фраза была обычная. Фразы про море говорят все. Но голос, которым она была сказана, и пауза перед ней, и то, как он после неё моргнул, будто сам себе удивился, легло на меня сверху, как ложится запах, когда его не ждёшь: сразу и целиком.

- Металлом, - сказала я. - И немного огурцом.

Он повернулся ко мне. Медленно. Так медленно, как поворачиваются люди, которым нужно время, чтобы собрать лицо.

- Что? - сказал он.

- Море перед дождём, - сказала я. - Оно пахнет металлом. И немного огурцом. Вы спросили.

- Я спросил? - сказал он.

- Вы спросили, - сказала я.

Мы стояли друг напротив друга в пустой лаборатории, которая пахла спиртом и деревом, и между нами лежала одна фраза про море, и я подумала, что это, наверное, просто совпадение. Фразы про море говорят все. Голоса у людей бывают похожие. И зонты у всех одинаковые. Я попрощалась первой, потому что у меня было правило уходить из помещений, в которых воздух начинает значить больше, чем слова. У двери я обернулась: он стоял у стола и разглаживал край папки большим пальцем, и делал это так, как делают люди, которым нужно занять руки, чтобы лицо успело договорить.

В машине Рита спросила, как всё прошло, и я сказала: нормально, и стала смотреть в окно, и Петербург ехал мимо мокрый и апрельский, и я думала: совпадения - это тоже ноты, и что у этой ноты пока нет имени.

Глава 2. Голос под дождём

Ночью мне снился дождь, и это был плохой знак: дождь снится мне только перед важными решениями, как некоторым людям снятся экзамены. Я проснулся в шесть, как просыпаюсь всегда, и первое, что я сделал, - открыл рабочий файл с графиком тендера и посмотрел на него так, как смотрят на деталь, которая не сходится. Шесть недель. Тридцать шесть рабочих дней. Формула, стабилизация, три контрольные партии, защита. Всё было разложено по дням, и каждый день был правильным, и весь график был неправильный, потому что в нём стояло её имя.

Алиса Крамер. Я прочитал его вчера в письме сети и перечитал трижды, и на третий раз понял, что читаю не имя, а проверяю себя: вдруг показалось. Не показалось. Вечером я поднял из архива её портфолио - то самое, которое мы запрашивали у "Пяти широт" до тендера, ещё не зная, с кем нас сведут, - и сидел с ним до одиннадцати, и читал его как человек, который знает ответ и всё равно сверяет. Ателье "Верхняя нота", восемь лет работы, первый заказ - аромат прощания, сделанный в зиму через посредника, и дальше - заказы, заказы, заказы, и среди них ни одного проходного, потому что проходных она не брала. Я закрыл портфолио и подумал, что люди, которые не берут проходного, обычно платят за это одиночеством, и что я знаю это не понаслышке.

В восемь я был на фабрике. Фабрика встречает меня так, как встречают хозяина, который приходит раньше всех: тихо, с запахом вчерашнего спирта в коридорах и со звуком вентиляции, которая за ночь выучила все пустые комнаты. Я обошёл цех, проверил журналы - привычка, от которой отец не смог меня отучить, - и в девять позвонил Литвинов.

- Глеб, доброе утро, - сказал он. - Как прошла встреча?

- Продуктивно, - сказал я.

- Крамер согласилась?

- Согласилась.

- И как она вам?

Я представил, как вчера она стояла посреди коридора и нюхала воздух, и как потом сказала про море, и как ушла, не оглянувшись.

- Профессионал, - сказал я. - Работать будет тяжело. Это хорошо.

- Тяжело - это хорошо, - сказал Литвинов. - Легко у нас только в бухгалтерии. Держите меня в курсе. И Глеб: сроки. Сентябрь не подвинется, и совет не подвинется. Если в тандеме что-то пойдёт не так, скажите сразу.

- Скажу, - сказал я.

Я положил трубку и подумал, что врать Литвинову не хочу, а правду сказать не могу, и что это старая, знакомая развилка, на которой я уже стоял однажды и выбрал не ту дорогу.

В десять было совещание с командой: мой технолог Марина и начальник производства Игорь. Марине тридцать восемь, и она работает на фабрике дольше, чем я ей плачу, и знает про производство больше, чем я когда-либо буду знать; Игорь старше, медленнее и надёжнее любой машины, которую мы покупали. Я разложил перед ними график.

- Тендер, - сказал я. - Флагман сети "Пять широт". Автор - ателье "Верхняя нота", Алиса Крамер. С сегодняшнего дня у неё полный допуск: лаборатория номер два, архив образцов, склады сырья. Вопросы?

- Лаборатория номер два - наша лучшая, - сказала Марина.

- Знаю.

- Там стоит хроматограф, который мы бережём для себя.

- Знаю, - сказал я. - Пусть работает. Если формула не сойдётся на нашем сырье, виноваты будем мы, а не она.

Марина посмотрела на меня. У Марины взгляд человека, который двадцать лет смотрит на формулы и научился смотреть на людей так же.

- Глеб Викторович, - сказала она. - А вы в порядке?

- Я в порядке, - сказал я. - Почему ты спрашиваешь?

- Вы сказали "пусть работает" про хроматограф, - сказала Марина. - Про прошлый тендер вы сказали про него "пусть стоит".

- В этот раз пусть работает, - сказал я.

Игорь спросил про объёмы и сроки поставки сырья, и мы проговорили час, и час этот был обычный.

- Фиалковый лист, - сказал Игорь. - Поставщик подтверждает партию на среду. Две бочки, как просили.

- Бери три, - сказал я.

- По графику две.

- По графику две, - сказал я. - По запасу три. Пусть третья стоит на складе: если формула потребует перезапуска, ждать поставку мы не будем.

Игорь записал, и я увидел, как Марина смотрит на меня, и понял, что она считает то же, что и я: запас под чужую формулу мы не держали никогда. В обычном этом не было ничего обычного, потому что я сидел и думал о том, как буду работать с человеком шесть недель и не скажу ему главного. Совещание закончилось, Марина задержалась у двери.

- Она молодая? - спросила Марина.

- Двадцать восемь.

- И вы отдаёте ей лучшую лабораторию.

- Я отдаю её работе, - сказал я. - Она - работа.

Марина кивнула и ушла, и я остался в переговорной один, и сидел, и разглаживал край блокнота, и думал: у лжи есть одна профессиональная особенность, которую знают все, кто с ней работает: ложь - это спирт, она испаряется. Правда - это смола, она остаётся. Я всю жизнь предпочитал смолу. Сегодня утром я впервые выбрал спирт, и выбрал его сознательно, и назвал это решением.

Решение было такое. Пять лет назад в Сочи, в сентябре, на пирсе, под дождём, я час держал зонт над женщиной, которую видел впервые и видел в последний раз, и она была единственной, кому я отдал флакон, который носил с собой семь лет. Я не знал её имени. Я не знал, что она парфюмер, - я понял это потом, когда заказ вернулся ко мне в виде запаха, и понял это так, как понимают по запаху: сразу. Когда три месяца назад сеть прислала нам список ателье на тендер, я прочитал её имя и сидел с ним до вечера, и не позвонил, и не написал, и не снялся с тендера, потому что сняться - значит признать, что это личное, а личным я это не считал. Личным оно стало вчера, когда она вошла в переговорную.

Молчать или сказать - вопрос был не про неё. Вопрос был про то, что случится с работой, когда правда войдёт в неё. Тендер - это тридцать шесть дней, и каждый день из них нужен был ей и мне для дела, и я сказал себе: дело сначала. Дело - это аромат для отеля, который откроется в сентябре. Дело - это её ателье, которое получит контракт. Дело - это моя фабрика, которая получит загрузку. А всё остальное - потом. Потом, после защиты, когда между нами будет стоять готовая работа и её можно будет поставить между нами, как ставят флакон на стол: вот, смотри, это мы сделали вместе, а теперь я расскажу тебе, что было на пирсе.

Я понимал, что в этой схеме есть одна деталь, которая мне не подчиняется: она. Она могла вспомнить сама. Она вчера вспомнила - я видел это по её лицу, когда она сказала про огурец. Я не знаю, что она вспомнила и вспомнила ли что-нибудь, кроме фразы; я знаю, что у парфюмеров память длиннее, чем у людей, и что я отдал ей тогда не только блоттер, но и запах, и что запахи не забываются, они ждут. Я решил, что если она спросит прямо - я скажу. Это было честно. Честно ровно настолько, чтобы потом нельзя было сказать, что я лгал. И нечестно ровно настолько, чтобы потом нельзя было сказать, что я сказал.

Вечером, перед уходом, я зашёл в свой кабинет и открыл верхний ящик стола. Ящик этот у меня из тех, которые люди держат запертыми не от других, а от себя: там лежат вещи, которым не положено лежать на фабрике. Сверху лежали старые пропуска, пара писем, коробка от часов. Под ними - блоттер, бумажная полоска, пожелтевшая по краям, с записью, сделанной чужой рукой в Сочи: "море перед дождём, попытка семнадцать". Семнадцатая попытка. Я тогда не понял, почему семнадцатая, и не спросил, потому что на пирсе не спрашивают имён. Понял потом: всё хорошее у людей случается после шестнадцати неудачных. Я узнал это из её интервью, которое прочитал три месяца назад, и с тех пор цифра эта ходила за мной, как ходят запахи, которые не можешь назвать.

Я достал блоттер, положил его на стол, рядом с графиком тендера, и они лежали рядом: прошлое и настоящее, одна бумажка и один файл. Потом я убрал блоттер обратно в ящик и запер ящик, и ключ положил в карман, и поехал домой, и по дороге думал: шесть недель - это всего лишь шесть недель, и что люди умеют молчать и дольше, и что формула, которую мы будем делать, - это просто формула.