Писано по воде

Деньги мне нравятся, потому что мне они никогда не приносили страданий – маленькие неприятности не в счет, их не сравнить с иногда выпадающим на долю людей настоящим горем, – так что я не знаю о вреде денег, я знаю лишь об их преимуществах.

Когда я еще жила с родителями, не было нужды беспокоиться ни об одежде, ни о еде. Плата за учебу, расходы на лечение и на развлечения – все это было само собой разумеющимся. При этом карманных денег у меня никогда не водилось. Родители опасались, что мы с братом[9] купим себе какую-нибудь вкусную гадость, так что красные новогодние конвертики с деньгами мы должны были положить под подушки, а по окончании праздника вернуть отцу. И у нас ни разу не возникало мысли как-либо этому воспротивиться. Вплоть до шестнадцати-семнадцати лет я ни разу сама не ходила за покупками – не возникало привычки, а потому и желания к этому.

Выходила я из кино и, точно потерявшийся ребенок, который ждет родителей в полицейском участке, стояла у дороги, дожидаясь, пока меня не отыщет наш водитель и не повезет домой. (Сама я ни за что бы его не нашла, потому что все никак не могла запомнить номер нашей машины.) Это единственное ощущение роскошной жизни, сохранившееся в моих воспоминаниях.

Впервые я заработала деньги еще в средней школе. Тогда я нарисовала шарж и подала его в англоязычную Shanghai Evening Post & Mercury[10]. За рисунок мне редакция прислала пять юаней, на которые я сразу же приобрела маленькую насыщенно-красную помаду. Мать очень расстроилась, что я не оставила себе ту банкноту на память, но я не такая сентиментальная особа, как матушка. Для меня деньги – просто деньги, на которые можно покупать все, что хочешь.

Существуют вещицы, которые, на мой взгляд, обязательно должны быть у меня, потому что из всех людей именно мне они доставят больше всего радости. Начну придумывать себе какой-нибудь наряд и, пока не настанет пора покупать материал под него, успеваю передумать все раза три. И в этом горьком процессе обдумывания есть свое удовольствие. Если бы денег было слишком много, то сомневаться не было бы нужды; если же их совсем нет, то тем более не о чем и думать. Охватывающая меня смесь горести и радости – чувство, присущее мелкой буржуазии. Каждый раз, когда мне на глаза попадается слово «мещане», я сразу же думаю о себе, смущенно представляю, будто мне его ткут на груди красными шелковыми нитками.

Вот уже год, как я заделалась мещанкой, которая сама себя кормит. У Су Цин[11] есть такое наблюдение по поводу работающих женщин: «Оглядываю все вещи у себя в квартире. Здесь все до последнего гвоздика я купила сама. Но есть ли в том какая-то радость, о которой стоит поведать миру?» Мудрые слова, которые вспоминаешь не раз и ощущаешь заключенное в них уныние.

Слышала я еще заявление от одной дамы: «С семнадцати лет я обеспечивала себя сама. В этом году мне тридцать один год, и я никогда не брала деньги у мужчин». Сказано это было с гордо выпяченной грудью. Нет ли в этих словах, сказанных с предполагаемым самодовольством, некоторого чувства обиды?

Я же пока получаю удовольствие от возможности самой устраивать свои дела. Возможно, это объясняется тем, что для меня это все в новинку. Я не могу забыть, как клянчила у отца деньги, чтобы оплатить занятия на фортепиано[12]: я стояла у курительной кушетки, и стояла там долго-предолго без ответа. Потом я стала жить с матерью. Просить у матери деньги было для меня поначалу делом интимным и задушевным, потому что мать я любила самой что ни на есть романтичной любовью, от всего сердца. Она женщина красивая и ранимая, и у меня было довольно мало возможностей с ней общаться, ведь, когда мне было четыре года, мать поехала за границу, потом несколько раз возвращалась и уезжала снова. В детстве мать казалась мне отстраненной и таинственной. Пару раз она брала меня с собой по делам, и, когда мы пересекали улицу, мать брала меня за руку, и касания эти отдавались во мне непривычным волнением. Но потом, даже когда мать оказалась в нужде, я все равно каждые два-три дня подходила к ней с протянутой рукой и мольбой о деньгах. Мучения, которые я испытывала от ее вспыльчивого характера и собственной неблагодарности, мелкими обидами подорвали мою любовь к ней, пока от той ничего не осталось.

В любви к другому человеку готовность попросить расстаться с мелочью – серьезное испытание чувства на глубину.

Самой себя содержать непросто, но мне нравится моя работа. «Учиться искусствам гражданским и военным следует, пока твои таланты не оценят при императорских домах», – сказано в одной древней пьесе. Литераторы прошлого были на довольствии у правящего класса, в наши же дни ситуация несколько поменялась. Я очень рада тому, что моими поильцами и кормильцами выступают не «императорские дома», а широкие массы читателей журналов. Пусть драгоценная публика не сочтет за лесть, но широкая общественность – самый любимый работодатель, который не будет многократно менять мнение, угрожая «непредсказуемостью кары небесной». Публика не будет задирать перед тобой нос, а искренне поддержит тебя. Об одном-единственном твоем добром деле будут вспоминать лет пять-десять. К тому же общественность – отвлеченная абстракция. А если уж и необходимо иметь начальника, то я предпочту начальника умозрительного.

И хоть денег я зарабатываю не то что бы много, но успела отложить заначки на черный день. В прошлом году подруга предсказала: ткань креп-жоржет, что плохо продается в последние годы, вскоре снова войдет в моду. В Шанхае наших дней с женской одеждой не особо поэкспериментируешь, так что все в обязательном порядке вдохновляются воспоминаниями последних пяти лет. Вот и я себе прикупила за несколько сотен юаней креп-жоржет на платья. Полежала ткань у меня какое-то время, и тут я в городе начала подмечать наряды из креп-жоржета. Сразу отправила отрезы в комиссионную лавку, хотя сама немного надеюсь, что не продастся и можно будет использовать ткань себе на обновки.

Вот так и живу я в сплошных противоречиях. Иду за продуктами, а сама будто рисую себе романтический образ попавшей в беду знатной особы. Недавно старичок-зеленщик, завешивая овощи и складывая их ко мне в котомку, придерживал ее ручки у себя во рту. Шла я с этими обслюнявленными ручками и как-то ничего необычного и не почувствовала от этого. Осознав, какая во мне произошла перемена по сравнению с тем, что было раньше, я про себя порадовалась: уверенный шаг к прогрессу. И даже не поймешь, как и почему это произошло.

Одежда

Мечтания Чжан Хэньшуя[13] мало отличаются от устремлений рядового человека. Чжану нравится, когда женщина облачена в аккуратную голубую накидку, из-под которой проглядывает платье-ципао из красного шелка[14] – легкая нотка игривости за непорочностью и чистотой. В его романы я бы не попала по цензу. Впрочем, и нет у меня такого намерения.

Мать моя любила шить одежду, и потому отец постоянно недовольно бурчал себе под нос: «Не человек, а вешалка!» Одно из моих самых ранних воспоминаний: мать сидит у зеркала и прикалывает к зеленому жакету брошку из жадеита. Я стою рядом и, задрав голову, со страшной завистью наблюдаю за приготовлениями. Мне тогда прямо не терпелось стать взрослой. Я приговаривала: «В восемь лет я себе сделаю пробор, в десять надену туфельки на каблучках, а в шестнадцать буду кушать кулечки-цзунцзы и клецки-танъюань[15], буду есть все, что трудно усваивается». И чем больше я спешила, тем длиннее казались мне дни. В детстве каждый день медленный и теплый, будто ты ходишь в тапочках на ватной подкладке, внутренняя розовая бархатная стелька которых прогрета солнцем.

Порой же, наоборот, я расстраивалась от того, как быстро бежит время. Сама не заметила, как выросла на пару голов – и новенькое платье заграничного фасона из парчи нежно-зеленого лукового оттенка уже не налезало, а я ведь даже ни разу его не надела. Сердце кровью обливалось, когда о нем вспоминала потом, – казалось, это самое большое сожаление в моей жизни.

Был период, когда я жила под надзором мачехи и донашивала ее обноски. Никогда не забуду тоненький ватный халатик багрового цвета, оттенка рубленой говядины. Носила я его целыми днями и выглядела так, будто все мое тело было покрыто ознобышами. Зима прошла, а рубцы так и остались на месте – и отвратительно, и позорно. Во многом из-за чувства стыда по поводу моей внешности средняя школа была для меня временем безрадостным, я тогда мало с кем дружила.

По окончании школы я поселилась с матерью. Матушка рассудила весьма справедливо: если хочешь поскорее выйти замуж, то не надо сидеть за книгами, лучше уж вместо оплаты обучения потратить деньги на наряды; если продолжать учиться, то денег на то, чтобы принарядиться, не останется вовсе. Но я все-таки поехала учиться в Гонконгский университет. Там мне дали целых две стипендии. Часть денег я отложила для матери, а на остальные решила дать себе разгуляться и заказала платья, какие хотела. Одежда на заказ и сейчас остается моей большой страстью

В подборе цветов китайцы позаимствовали на Западе два принципа: «контраст» и «гармония». Если объяснять на пальцах, то контраст – это когда к красному добавляешь зеленый, а гармония – когда зеленый сочетаешь с зеленым. Мало кто понимает, что два разных оттенка зеленого вступают в крайне неприятное и очевидное противостояние друг с другом. Чем меньше они различаются, тем более раздражающим будет восприниматься их сочетание. А вот контраст красного и зеленого – это даже отрадный вызов. И все же слишком явный контраст этих ярких цветов напоминает рождественскую елку. Сложно такую комбинацию назвать проявлением изысканного вкуса. Прежде китайцы уделяли особое внимание резким контрастам. Есть такая детская песенка: «Красный с зеленым – взор не устает, красный с фиолетовым – один помет»[16]. В романе «Цветы сливы в золотой вазе»[17] Сун Хуэйлянь появляется в ярко-красной курточке и пурпурной юбке, что приходится не по вкусу герою Симэнь Цину. Отыскали ей потом в сундуке отрез голубого шелка, чтобы она смастерила новую юбку.

Современные китайцы часто заявляют, что наши предки ничего не смыслили в цветовых сочетаниях. Но все дело в том, что контрасты у них были не абсолютные, а менее очевидные. Так, ярко-синий дополняли яблочно-зеленым, нежно-желтый оттенок сосновых шишечек в пору цветения – ярко-красным, цвет зеленого лука – персиково-розовым. А мы, современные люди, все это уже предали забвению.

Сложные, но приятные комбинации цветов, которыми славились китайцы в прошлом, сейчас можно увидеть только в японских тканях. Вот почему мне нравится ходить за покупками в район Хункоу[18]. Только обидно, что все выставленные на продажу ткани свернуты в рулоны, точно старинные свитки с живописью, и нельзя ими полюбоваться. Только и остается, что просить честного лавочника разворачивать для меня рулон за рулоном. Вот так придешь, разворотишь весь магазинчик, а в итоге ничего и не купишь – один конфуз.

Очень сложно устроены японские кимоно. Орнаменты, которые привольно раскидываются на ткани, зачастую просто тонут под слоями одежды. Зато китайские ципао с их простыми линиями сразу производят на человека приятное впечатление.

Каждый отрез японской узорчатой ткани – целая картина. После покупок я нередко подолгу любуюсь материалом, прежде чем передать его портному. Вот на буром фоне небольшой храм где-то в Бирме, скрывшийся под пологом листьев пальмы в сезон тропических ливней; вот затянувшийся к началу лета зеленой вуалью прудик – на поверхности трепещет ряска, а у берегов склонилась подрубленная сирень белого и фиолетового цвета. (Такое впечатление, будто я перенеслась в строфы из «Скорбной оды о заречье Янцзы»[19].) А вот полотно на мотив «Цветы под дождем»: на белом фоне мрачно вздымаются пурпурные цветы, окропляемые обильными каплями дождя.

У меня в памяти хранятся все ткани, которые я видела, но так и не купила. Темный шелк цвета оливы, на котором лежала глубокая тень, словно бы материал целиком вобрал в себя грозу. Еще один шелковистый японский материал оттенка пресной озерной воды: ткань эта вся сияла узорами, напоминающими деревья и водную рябь; ровными интервалами над водой поднимались пары цветов сливы величиной с чайные чашечки. Полотно это было исполнено превосходно, будто серебряными нитями по железному панно. Я словно попала в заморскую средневековую церковь и рассматривала витражи, чьи красочные вставки заключены в солидную железную кайму.

По всему городу обнаруживаются разнообразные цвета, которым сразу не подберешь названия. Вроде бы синий, а вроде бы и нет; серый, а кажется, и не серый; будто желтый, а будто и нет. Те цвета, которые подходят лишь для фона, называют нейтральными, а еще защитными, благородными и сложными. Из таких составных цветов можно выбрать на редкость красивые и милые оттенки. Они сияют на человеке, будто того осветило солнце из другой вселенной. И все же я постоянно думаю, что мне по-прежнему чего-то не хватает даже в таких цветах. Так же было у Ван Гога: рисуя подсолнечники под знойным солнцем юга Франции, он сетовал, что его краски недостаточно насыщенны, и накладывал еще больше цвета на холст, пока слои пигментов не подымались высоко над ним. Так масляная картина превращалась в своеобразный барельеф.

Для людей, лишенных ораторского дара, одежда – форма высказывания. Каждый из нас словно носит на себе целый театр в миниатюре. Вот и живем мы все в самодельном театре. Чем мы с вами не «люди в футлярах»? (Чеховский «Человек в футляре» не вылезал из пальто и из-под зонта. Герой полностью закрылся. У него для всего был футляр. Даже у его часиков имелся отдельный футлярчик.)

Театрализация жизни – явление пагубное. Мы, люди, выросшие в городской среде, сначала видим море на картинках, и только потом нам открывается море настоящее; сначала читаем мы о любви в романах, и только потом к нам приходит любовь настоящая. Мы чаще всего познаем жизнь опосредованно, через покров театрализованных мистификаций. И тем сложнее оказывается прочертить границу, отделяющую жизнь от спектакля жизни.

Как-то вечером в свете луны вышла я с подругой по учебе прогуляться по коридорам школьного общежития. Мне было двенадцать, подруга была меня старше на пару лет. И заявила она мне: «Я к тебе очень хорошо отношусь, только не знаю, какая ты». Светила луна, а я от рождения человек литературы, человек сочиняющий – и потому торжественно прошептала: «А какая я… Я такая, что у меня, кроме матери, только ты и есть». Девочка сильно расчувствовалась от этого, как, впрочем, и я сама.

Есть еще одно, более раннее событие, которое мне причиняет беспокойство. Мне было пять лет. Мать была не в Китае. Наложница отца[20] была куртизанкой постарше его. Звали ее достопочтенной Восьмеркой. Ее бледное лицо, овал которого напоминал семечко тыквы, прикрывала длинная челка. Восьмерочка для меня заказала новомодные бархатные жакет и длинную юбку лилового оттенка и, преподнеся их мне, заявила: «Смотри, как я о тебе забочусь! Твоя матушка шила одежду из старых обносков и чего попало. Кто еще укутает тебя в бархате? Скажи, кто тебе больше нравится: я или мать?» Я и ответила: «Ты». И что меня в этом коробит, так это то, что в тот момент я ничуточки не солгала.

Еда

В детстве мне часто снилось, как я кушаю по ломтику вафли-юньпяньгао[21]. Кушаю, кушаю – а сладость, и без того тоненькая, превращается в шероховатую бумажку. И оттого охватывало меня невыносимое разочарование.

Я любила молочные пузыри. Когда мне давали молоко, я специально сначала проглатывала белые жемчужинки, собиравшиеся у краев чашки.

В романе «Сон в красном тереме»[22] есть такой эпизод: матушка Цзя спрашивает у Сюэ Баочай, какие постановки она любит смотреть и что любит кушать. Баочай знает, что вопрошающая дама обожает зрелищные южные драмы да сладкие и разваренные блюда. И потому называет именно те вещи, которые милы матушке Цзя. Вот и я, как люди преклонного возраста, люблю кушать сладкое и разваренное и совсем не люблю кушанья легкие и освежающие, вроде солений, редиса в соевом соусе и «лягушачьих полосок»[23]. Не люблю я и всякие семечки, а также кушанья, требующие некоторой сноровки от едока, вроде рыбы и креветок, я – убежденная мясоедка.

Есть в Шанхае прекрасное местечко под названием «Говяжья деревня». Там царит белоснежная чистота, на стенах, выложенных керамической плиткой, висят складывающиеся в букву «Т» бумажные ленты темно-персикового цвета с надписями: «Мясо на бульон ×× юаней, филе ×× юаней». Большие белые шары-светильники под потолком прикрыты чехлом противовоздушной обороны из черной материи с ярко-красной подкладкой, которая сразу бросается в глаза. Сотрудники в белых халатах все как на подбор румяные, упитанные и смешливые. Одной ногой они упираются о скамеечки, стоят и читают бульварные газетки. Там имеются огромные баклажаны, душистый лук и прямо просящиеся на убой свиньи. В дверях задержалась тележка, на которой доставили двух аккуратненьких свинок, им еще только предстоит быть разделанными, но на мордочках уже видны пятна крови, а брюшки уже распахнуты настежь, демонстрируя ярко-красное нутро. Даже не знаю отчего, но такое зрелище совсем не вызывает во мне досады. Все ровно так, как положено, разумнее и быть не может. Хотелось бы мне устроиться на работу в «Говяжью деревню». Ведала бы я кассой – только и делала бы, что принимала деньги. В магазине стоит такая свежесть, что ощущаешь себя как в санатории. Впрочем, стоит ли слишком много думать о таких бытовых вещах?

Благородные джентльмены

Сижу я в трамвае, поднимаю голову и смотрю на людей, стоящих передо мной. Внешность у них вроде бы солидная и незаурядная, но мало у кого в ноздрях чисто. Вот откуда мы имеем крылатое выражение: «Не бывает людей, которые способны перед подчиненными показывать себя героями».

Младший брат

Мой младший брат уродился, в отличие от меня, очень симпатичным. С самого детства все домочадцы досадовали, что такой маленький ротик, большие глаза и длинные ресницы растрачены понапрасну на мальчишескую физиономию. Старшие любили спрашивать братца: «Одолжишь мне реснички? Завтра же верну». Но тот всегда наотрез отказывался. Как-то раз все расхваливали чью-то тетушку как большую красавицу, а братец возьми и спроси: «Но она же не такая красивая, как я?» Его часто высмеивали за тщеславие.

Брат завидовал моему умению рисовать. Когда никого не было рядом, он рвал мои рисунки в клочья или замарывал их черными полосками. И я могу понять, какое давление он ощущал на себе: я старше его на год, умела говорить, была покрепче здоровьем, могла есть то, что ему есть не разрешали, и делать то, что он не мог.

Во время игр я всегда брала на себя инициативу. Мы с братом изображали из себя двух отважных, закаленных в боях генералов из «Клана Цзинь». Меня мы провозгласили Юэхуном, его – Синхуном[24]; я сражалась драгоценным мечом, а он – двумя медными молотами; и вокруг нас еще была целая рать вымышленных соратников и последователей. Спектакль наш начинался всегда под вечер. Матушка Цзинь бренчала на кухне, нарезая овощи, чтобы наше войско вдоволь наелось перед боем. Затем под покровом серебристого лунного света мы переходили вершины и нападали на варваров по ту сторону горного хребта. По пути мы умудрялись прикончить пару тигров и похитить у них «тигриное яйцо» – узорчатый плед, свернутый кульком размером с плетеную корзину. При вскрытии оказывалось, что яичко было точь-в-точь как вареное, только желток был абсолютно круглым. Братец нередко не слушался моих распоряжений, и потому у нас разгорались споры. Он «и отдавать, и принимать приказы не мог»[25]. И все же он был столь милым и прелестным, что иногда я давала ему придумывать свои собственные сюжеты: «Убегает путник от тигра, бежит, как скорый ветер, запыхается, несется вперед, оставляя позади себя только звериный рев…» Не успевал братец договорить, а я уже чуть ли не по полу валялась, заливаясь смехом, и чмокала братишку в щеку, будто он – забавная игрушка.

Когда мы обзавелись мачехой, я много времени проводила в школе-интернате и с трудом могла вырваться домой, а потому совсем не знала, как жизнь складывается у брата. Один раз во время каникул повидалась я с ним и даже немного испугалась. Братишка вытянулся и исхудал. Облачен он был в не слишком опрятную голубую рубаху. И понабрал себе в библиотеке много книжек в картинках[26]. Я в то время читала по учебе «Северный и южный полюсы» Му Шиина[27] и «Гибель» Ба Цзиня[28], и мне казалось, что необходимо заняться литературным вкусом братца. Но тот быстро ускакал от меня прочь. Дома все принялись наперебой рассказывать мне обо всех его прегрешениях: он прогуливал школу, перечил взрослым, был совершенно безвольным. Я больше кого-либо рассердилась на этот счет и вместе со всеми начала его осуждать столь же ожесточенно. На это меня, впрочем, науськали окружающие, перевернувшие все вверх ногами.

Потом за столом отец из-за какого-то пустяка отвесил брату пощечину. Меня это сильно потрясло. Я прикрыла лицо пиалой с рисом. Из глаз сами собой хлынули слезы. Мачеха рассмеялась: «А ты-то чего плачешь? К тебе же это никакого отношения не имеет! Посмотрите только: парню без разницы, а она ревет!» Бросив чашку, я кинулась в уборную за стенкой, закрылась на замок и, беззвучно всхлипывая, встала перед зеркалом. Стала разглядывать дергающееся лицо и льющие ручьем слезы. Будто кадр из фильма. И прошептала сквозь стиснутые зубы: «Отомщу. Настанет день, и я отомщу».

Окно уборной выходило на балкон. Вдруг послышался хлопок. Резиновый мячик ударился о стекло и отпрыгнул обратно. Брат играл с ним на террасе. Он уже и забыл о произошедшем, ведь давно к такому привык. И я больше не стала плакать. Только ощущала трескучий мороз скорби.

Май 1944 года,журнал «Небо и Земля»

Мои труды

Я пишу художественные произведения и эссе, но теории особого внимания не уделяю. И вот в последнее время неожиданно обнаружились у меня некоторые мысли на этот счет, их далее и представлю.

Я предполагаю, что теория литературы следует за литературными произведениями, а не наоборот. Так было прежде, так обстоит дело сейчас, и, боюсь, так будет и в дальнейшем. И если автор и может как-то повышать свою сознательность, то теорию приходится черпать из собственных трудов. Благодаря этому получаешь возможность прицениваться к собственным работам, и это, разумеется, идет на пользу в будущем. Однако при таких изысканиях важно держать в памяти, что в процессе развития литературы само произведение и теория выступают наподобие пристяжных лошадей в упряжке, каждая из которых то вырывается вперед, то отстает, и только вместе они двигаются вперед. Теория литературы – вовсе не возница, который сидит себе высоко в повозке и плеткой погоняет литературное творчество.

Кажется, что в наше время литературные произведения так же убоги, как и теория. Я заметила, что писатели испокон веков уделяли особое внимание резким изменениям в человеческой жизни, но пренебрегали ее безмятежными страницами. А ведь только на фоне спокойствия возможны грандиозные перемены. И еще литераторы по большей части делают акцент на борьбе и забывают о гармонии. А ведь люди в конечном счете борются именно за то, чтобы достичь гармонии.

В этом акценте на подъеме и динамичности в некоторой степени ощущается настрой на сверхлюдей. Сверхчеловеку отведено на земле определенное время, он рождается в определенную эпоху. А спокойная и безмятежная жизнь подразумевает постоянство, и хоть эта стабильность и оказывается нередко небезопасной и регулярно по прошествии определенного времени нарушается, все же она долговечна и существует во все эпохи. Это божественное начало в человеке и, можно даже сказать, женственная сторона его натуры.

В истории литературы крайне мало произведений, которые воспевали бы спокойную и тихую жизнь, и куда больше трудов, делающих упор на резкие колебания человеческого бытия. Хорошие же произведения отличаются тем, что они описывают взлеты и падения человеческой фортуны на фоне всеобщего спокойствия. В отсутствие такой основы любые движения человека суть пена на воде. Многие сильные работы умеют только будоражить, но не вдохновлять. И провал этот объясняется незнанием того, как представить идиллический фон.

Человека волнует борьба, потому что это явление мощное и в то же время мучительное. Борющийся за что-то человек утрачивает гармонию в жизни и стремится установить ее заново. Но борьба во имя борьбы скоро приедается, она вряд ли послужит основой для хорошего произведения.

Мне кажется, что во многих работах мощные элементы превосходят красивые. Сила приносит радость, а красота – печаль, и эти два начала не могут существовать обособленно друг от друга. «С тобой мы клятвой связаны быть едины в смерти или жизни. Возьмемся же за руки и вместе встретим старость»[29]. Эти строфы окутаны скорбью. И все же они жизнеутверждающие. Я не люблю величавое геройство. Мне милее пафос трагедий, но даже больше – уныние. В героизме много силы, но нет красоты, героям будто не хватает человечности. А трагичный пафос, напротив, напоминает сочетание красного и зеленого, получается сильный контраст. Конечно, он очень впечатляет, но оставляет не такое долгое и глубокое послевкусие, как полная безутешность. Уныние сопоставимо с сочетанием нежно-зеленого цвета лука и красного цвета персика, это более мягкий, асимметричный контраст.