Ремарк навсегда

Открыв глаза, я уставился на стену, выкрашенную в белый цвет, с вкраплениями пыли в эмалевой поверхности. Пылинки были разной формы, но преобладали прямоугольные очертания. Словно перелетные птицы, частицы то собирались в огромные облака, то рассеивались по белому атласу светлого неба. Встав и подойдя к стене, я попытался стряхнуть частицы, но рука будто провалилась в небо или туман.

Мягкая теплая река чего-то светлого несла аморфные вкрапления вдоль берегов, ограниченных плинтусами. Внезапно угол зрения сместился вправо, и то, что сверху казалось геометрическими фигурами, оказалось плывущими в туманной массе крестами — разных форм и размеров, медленно тянувшимися вдоль траншейных стен.

Оглушающая тишина. Лишь изредка кресты, сталкиваясь в рукавах тумана, жалобно и обрывисто скрипели, словно давно не смазанные суставы машины. Проплывавшие кресты старались обходить меня, но при замедлении шага им не всегда это удавалось. Удара не было — лишь теплая струя водянистого пара расходилась по коже, не причиняя вреда.

Не было страха, лишь какое-то далекое отчаяние нахлынуло из времен великой войны. Бессмысленной, но так необходимой… кому-то. Огонь, медленно распространявшийся по всему горизонту, не обжигая плывущие кресты, поглощал их с таким же безмятежным видом, как глоток рома, что проникает теплом в душу.

— Умер я, что ли? — бормотал один из крестов.

Люди, река людей, тяжко тянулись.

Это открытие немного отвлекло от мыслей, но не показалось мне чем-то экстраординарным.

Слившаяся плоть с могильным постаментом, отпечатки гримас, как посмертная маска, знакомили нас друг с другом. Калечащая правда бытия: сотворив себя при жизни, увековечив в граните после смерти. Жуткое явление наших прижизненных побед.

На другом берегу траншеи заметил что-то плохо просматриваемое, но постоянно смещающееся. Колеблющаяся тень всплывала и пыталась привлечь мое внимание. Изредка обрывки фраз доносились до меня, но расслышать отчетливо не получалось. Сделав шаг в сторону тени, я попытался дальше лавировать среди могильных постаментов, и это мне с легкостью удавалось. Ни я, ни кто-то или что-то не желали прерывать течение тумана. Пристально вглядываясь в призывающие тени, я никак не мог отчетливо уловить очертания. Но, к моему облегчению, мне понемногу удавалось научиться проскальзывать в тумане между моими молчаливыми товарищами. Внезапный порыв ветра от очертаний цели наконец-то смог донести обрывок фразы:

— …аз. Газ…

Судорожная автоматическая попытка найти противогаз лишь довершила мнение, что ждать от этого места чего-либо, кроме могильного молчания, было одной большой ошибкой. Краем глаза я заметил некоторое смятение среди товарищей по несчастью. С другой стороны, кому, как не им, знать все «прелести» смерти, и новая встреча с удушающей отравой лишь отдаляла их от последнего пути.

Приближающийся рокот сковывал нас страхом и отчаянием. Словно гигантские лапы из лесной чащи, показались монструозные, поломанные прозрачные пальцы. Не было видно контуров массы, лишь потусторонний, невидимый гул, раздвигающий кроны, ломал надежду в наших потерянных сердцах.

Тот, кто звал меня, бросился в нашу сторону, но никто не собирался так просто отпускать добычу. Бликующая на фоне огненного зарева полупрозрачная масса, замахнувшись, вмяла во влажную землю первую жертву. Истошный крик, прерывающийся клокочущим хрипом и треском сломанных костей, был подобен приближающемуся урагану.

Вконец наигравшись и буквально ввинтив несчастного в грязь, пальцы медленно стали приближаться к нам. На наше счастье, обволакивающий нас туман обладал каким-то отталкивающим эффектом. Будто обжигаемый нашим оберегом, газ разбивался о преграду, но за одной разбитой конечностью следовала другая и другая. Дикое животное пыталось расколоть и раскромсать наше убежище.

Со всех сторон — неистовая буря, превращающая видимый свет в единичные лоскуты причудливых форм.

Аморфные очертания лап и когтей, нескончаемый рев буквально выматывали нас всех. Казалось, что это не сон, а просто новая жизнь. Условно такая же, какая и была прежде, — со своими страхами и переживаниями, эмоциями и страданиями, надеждой и разбитыми желаниями. Все то, что было так метафорично, вдруг прояснилось и открыто вступило с нами в борьбу. Вот только не было возможности обуздать стихию.

Устав биться в таких же бесславных попытках, как и мы, чудовище отступило. Медленно начало отходить в немой и беспомощной злобе в свою обитель.

Успокоившись, наша процессия вернулась к привычному шагу. Но я не мог оставить того, кто был потерян там. Осторожно ступая к месту, где туман уже был разрежен, я вдруг почувствовал лютый холод, медленно просачивающийся через поврежденную оболочку. Словно учуяв такого дурака, как я, монстр, собравшийся было исчезнуть, преобразился. То ли в искаженную морду бешеной собаки с грязной, заразной слюной, то ли в крота с таким же искаженным от злости обличьем. Словно в прыжке, морда втиснулась в разорванный участок и медленно начала проникать в наше убежище.

Понимая, что до рассвета нам не дожить, мы стали пятиться в противоположную сторону. Не выдержав натиска происходящего, наши ряды, словно обезумевшие, начали пытаться запрыгнуть, вскарабкаться, спастись от удушливого газа. Другие же соратники, словно не замечая надвигающейся угрозы, спокойно проплывали мимо разворачивающейся катастрофы. Отравленные газом, не замечая никого, кроме нас, потрясенных, ползли к нам. Ради спасения.

Картина происходящего начала меняться.

Вместо тумана и крестов — запах. Знакомый до рвоты. Фосген, смешанный с ипритом и сырой землей. Я стоял не в траншее. Я стоял в воронке. А рядом — не пальцы, не лапы, а французская штыковая атака, идущая стеной.

Руки тянулись, как в той страшной мясорубке. Мы вспарывали французские редуты, как консервы с домашним гусиным паштетом. Гул, порожденный нами, сливался в злобный хохочущий вой.

Траншеи, траншеи, поворот за поворотом. Наша рота прорывалась и не сдавалась. Единый порыв, единство веры.

Нестройные ряды набросились на стену, царапаясь и выхватывая клочья земли; рванув вверх, упавших старались подхватить набегающие. Страх разросся до катастрофических пределов. Агонизирующие, но не сдавшиеся — единым организмом, плечом к плечу — начали укладываться вдоль стены, формируя подобие лестницы. Те, кто еще мог бежать и помогать окружающим, жертвовали ради нас всем, чем они жили. И мы, благодарные нашим боевым товарищам, рвались вверх.

Сон, издеваясь, рвал нас. Мы хотели жить.

Взлетев и перепрыгнув через траншею, мы начали вытягивать остальных. Газ, словно понимая, что всех нам не спасти, замедлился и начал разливаться полукругом, медленно поглощая поверженных. Эхо войны стучало в моих глазах. Не успев схватить товарища, я скатился с вершины. Дикий вой не оставлял меня в покое. Лес, играя, превращал крики в отголоски эха. И скрежет, этот скрежет… Скрежет грязного затвора, что не давал спать.

— Если это сон, то нужно его прекратить, — шептал я, карабкаясь обратно. — Ты у меня сейчас получишь то, что заслуживаешь.

Сонная вязкая мгла медленно и неумолимо затягивала моих товарищей.

— Остановись, из-за меня ты здесь!

Бездонные глаза, уставившиеся на меня, будто отложили пытку. Рваная улыбка оголила истоки, и рука потянулась ко мне.

— Давай, бери, гадина. Отпусти, не тронь. Любишь живых? Так возьми меня и подавись. Отступи! Дай им уйти.

Не оборачиваясь и закрыв глаза, я стал выжидать. Внезапно крики, лишь нараставшие с новой силой, исчезли. Холодная плоть обняла и подбросила меня вверх. Падение приняло меня на чем-то твердом; обжигающий металлический свет осветил мое изможденное лицо.

Лежал и думал: упал я с постели, меня нашли в темноте и освещают фонариком. Во тьме кому что не привидится.

Интересное слово — «освещать», можно по-разному, с разной интонацией преподнести его слушателю, и каждый может принять его с разным оттенком. Хотя кто я такой, чтобы думать о чувствах?

Открыв глаза, я оказался в совершенно другом месте: в царстве бледного металла и мертвого света, среди множества педантично установленных кушеток, В идеальной чистоте. Белые покрывала укутывали каждый стол и немного не доставали до пола. Ни единой души, кроме моей.

Медленно приподнявшись, огляделся. Внезапно взор заметил бледную, неукрытую фигуру. Знакомые черты лишь наводили на мысль, что я просто пьян. Я спустился в морг больницы и оказался рядом со своей возлюбленной. Неприятный холодок замер в животе — что-то было не так. Изящные руки, алые губы, немного выделявшиеся, но не ввалившиеся скулы, прикрытые живые глаза, бронзовый загар… Да она же жива!

Когда я приблизился, картина стала только пугающе-манящей.

— Кэти… Кэти… Это я.

Горло сжало, и уверенное произношение имени лишь приводило к эпизодическому удушью. Выдохнул. Дотронулся. Рука была прохладной и безжизненно свисала с последнего пристанища моей амазонки. Заправив сползшее покрывало, выдохнул снова. Обняв в последний раз Катарину, горько расплакался. Иначе не мог. Каждый из нас слаб перед своим одиноким сокровищем.

Руки, обнявшие мою голову, пригвоздили меня. Попытка вырваться из объятий: ноги, словно вкопанные, отказывались сгибаться. Сила буквально вдавливала меня в нее.

«И будь что будет! Надеюсь, это ты…»

— Кэти, мне тяжело дышать.

— Валли…

Резко открыл глаза. Я был в своей комнате. Задыхаясь от подушки, плотно вдавленной в мое лицо, я наконец-то слабым усилием смог перевернуться на спину.

Глава 4

Морозный воздух расправил мои легкие, кашель курильщика освободил меня для дальнейшей жизни. Боясь снова оказаться во сне, потихоньку начал расшевеливать затекшее тело. Протер заспанные глаза и с нескончаемым облегчением понял, что сон остался лишь сном. Медленно сел на край кровати. Мелкий, барабанящий дождь играючи затекал между створок приоткрытого окна. Порывы ветра доносили веселую армию барабанщика до середины комнаты. Тупо проанализировав ситуацию, понял, что хочу подышать. И, главное, не поскользнуться.

Странный день, странный вечер. Встал, прошелся по комнате. Посмотрел в открытую дверь балкона. Ничего нового. Ветер приносил с собой дыхание новой жизни.

Тихий стук в дверь отвлек от будоражащего, но уже степенно отступающего сна. Прохлада бодрила, и я постепенно становился собой. Стараясь обойти натекшую воду, перепрыгнул — и вспомнилось, как Кэти так же легко обходила препятствия.

Улыбнулся. Вспомнил объятия. Страшно жгучие, но верные.

В приоткрытой двери проступил контур фигуры русского.

— Вальтер, здравствуйте. Пытался постучаться, и вот смог. Вы простите, что… Возможно, я пойду.

— Постойте, проходите. Все нормально. Только приберусь.

— Я помогу. Не нужно… Как-то же нужно жить дальше.

Присев и наблюдая за уборочной линией от первой до последней капли, он продолжил:

— Мы внизу, с Антонио, ждем вас. Придете?

— Как вы думаете? — пропустив его вопрос, переспросил я. — Они ждут… нас?

Ухмыльнувшись и потерев щетину, он резко встал, направившись к балкону.

— Вы знаете, мне даже страшно. Все те, кого я знал, ждут меня там. Человек двести-триста будет. Вот смотрят они и думают: «Вот дурак. Чего творит?» Боюсь я этой встречи. Если, конечно, она будет.

— Возможно, не все, а лишь любящие?

— А если их, любящих, несколько? Дерутся за меня там, наверху? Вы не подумайте, что я такой брутальный. Я все знаю. Ничего нам не известно о том месте, где будет это пристанище. Но страшно мне за тех, кого мы знаем сейчас. Да, вы сейчас находитесь в плачевном состоянии, но время сгладит… Вы же понимаете, о чем я? Представьте себе, что вы не встретили бы мисс Хартманн. Что изменилось бы в вашей жизни? Да, да. Многое. Или даже так: что, если бы не было вовсе этой войны и проклятой болезни? К сожалению, у нас нет контрольной группы, чтобы это проверить. Время сжирает наши надежды, а наше бездействие лишь направляет нас в нужное для него русло. Может, это и есть великий план — и мы все уже в аду, где политики так искусно нас прожаривают? Пусть уж лучше нас никто там не ждет. Пусть их мучения не будут омрачены новой повесткой — ожиданием. Ибо тогда их смерть была бы напрасной, и новый виток ада поджидает нас там.

Его нечеловеческий взгляд в проеме балкона, его грозные крики, переходившие в тихий плач…

Я вспомнил, что и его возлюбленная недавно умерла.

— Знаете, почему до сих пор я еще жив? — продышавшись, заговорил он. — Просто беру пример с братьев наших меньших. Какая бы ни была тяжкая у них травма, а они все равно живут. Не бросаются с крыши, не жрут ядовитую гадость, под машины не бросаются. Это мы приобрели мышление и рассуждаем о смысле жизни, а они просто живут. Без цели.

— Вы правы, вы правы. — прошептал я.

— Вы не должны так говорить. Мы ждем вас внизу.

На выходе, стоя спиной ко мне, он добавил:

— Вальтер, мне очень плохо. Я хочу верить вашим чувствам, но жизнь раскатывает нас и создает новую армию существ, верящих в новые идеалы. Это просто огромная винтовая лестница, вот только куда она ведет?

Тишина после ухода собеседника с новой силой обострила мои чувства. Кому верить? Умылся, побрился. Взглянул на помятую кровать. Содрогнулся от пережитого и, прокручивая недавно сказанное, вспомнил об объятиях Кэти. Какие же они были крепкие и как необходимы мне! Прикрыл балкон. Посмотрел на ночное небо. Звезды, проплывающие надо мной, лишь лениво поблескивали в безбрежном океане космоса. Лишь одна безудержно мигала, привлекая внимание.

— Я знаю, Кэти. Тебя скоро не будет. Прости меня, мне придется жить дальше.

Отпечаток моей ладони на запотевшем окне медленно начал размываться от упрямо сбегающих капель воды. Линия за линией. Вот она — правда жизни.

Глава 5

После того как жизнь отобрала у меня мою возлюбленную — смерть или жизнь, называйте как угодно, — я просто начал это принимать. Всех погибших товарищей я так же принял, как и мою любимую. Я знаю каждую могилу моих родных и близких. А теперь знаю и еще одно такое место, куда буду приезжать и уважать человека, давшего мне новую жизнь, впечатления, эмоции и готового и дальше давать мне все это, но при этом так подло у меня отнятого.

Иногда мне кажется, что эта жизнь, данная мне, не моя. Что я, возможно, лишь выхватил ее у кого-то другого и где-то та, другая жизнь, которая была предназначена Богом или каким-то другим существом, мучается. Скорее всего, Богом… и мы должны верить в Него. Она проживается в другом месте, в другое время и другими людьми, но я вас уверяю: все происходит точно так же. И тот, кто смог выхватить свою жизнь, нынешнюю жизнь, — правильно сделал? Но не нам судить чужие помыслы.

— Да-да, ты прав, беспристрастный наблюдатель, — задумчиво проговорил я, смотря на стену. — Хорошо, да, конечно, сейчас я умоюсь, приду в себя и спущусь.

Бойня Великой войны… Теперь мне приходилось пройти через другое горнило. А все это — лишь слабая попытка жить, хватаясь за жизнь и не переставая надеяться.

— Не надо переживать уже по этому поводу, просто спускайся. Меня там ждут, — словно уговаривая себя, обращался я в пустоту.

Побродив по темной комнате, я сжал кулаки. Провел рукой по лицу — как же оно заросло. Прошел в ванную, включил свет. Умылся. Побрился. Помылся. Причесался. Когда-то мне было двадцать лет, и я верил в великие идеалы. Теперь в меня верят идеалы. Может быть, идеалом будет… отсутствие идеала? Ну, это хаос. А может, стать управляемым хаосом? Нет, мозгов у меня на это не хватит. Надо уезжать куда-то. Может быть, что-нибудь у нас и выгорит?

Выключил свет. Прошелся еще по комнате. Включил свет. Переоделся. Вышел на балкон. Освежающий ночной ветер стал ласкать кудрявые пряди волос, и слезы неслышно пробудились в уголках глаз.

Глава 6

Выйдя в безмолвный коридор, прислушался. Гул, исходивший с первого этажа, постепенно затухая на лестничных перекрытиях, обрисовывал мрачную картину жизни: преисподняя веселится, а небеса хоронятся. Покой, с которым мы стремимся не встречаться, только и ждет, чтобы принять нас.

Отдернув себя от угнетающих мыслей, я подошел к первому пролету. Внизу ярко светилась часть видимого лобби. Медленно спускаясь по ступенькам, уловил, что покрытие драпировано красной тканью, что так похоже на запечатленную фотографию из газетной вырезки. Учитывая, что перед выходом я начистил свои ботинки, я представлял себя кинозвездой, идущим по красной дорожке от белоснежного лимузина и под сотнями софитов к фешенебельному кинотеатру.

Я вспомнил и ту фотографию, где какой-то известный актер, только вышедший из машины, сразу же был атакован обезумевшей толпой фанатов. Но, не испугавшись, он лишь одной рукой прикрыл глаза от фотовспышек, а второй приветствовал собравшихся. Приталенный костюм, блестящие темные туфли, шляпа, улыбка, какой-то браслет на руке… Счастье, запечатленное на фотографии и так необходимое мне сейчас, медленно привносило смысл в мою жизнь. А вот и первая поклонница.

— Привет. Как дела?

Смущенная горничная ускорила свой и без того быстрый шаг.

— Вы простите меня. Хотел поддержать вас, и не подумайте…

Она уже скрылась за углом и лишь мельком взглянула на меня перед поворотом. Проскользнувшая улыбка исчезла вслед за своей владелицей, но я был счастлив.

Словно улей, первый этаж был сердцем отеля. Управляющий, стоявший за стойкой, быстро направлял гостей и персонал куда нужно. Больные и здоровые, отдыхающие и обреченные плыли по указывающему движению его руки в сторону ресторана. Никто сегодня не хотел быть одиноким.

Глава 8

Наблюдая за проходящими, поймал себя на мысли, что хочется немного одиночества — того, что читается на устах и в мыслях гостей.

Я так устал, что мне бы волю, Покончить с этою любовью. Уйти, немного прикорнуть, забыть Мой тот нелепый путь…

Не прекращая рождения стихосложения и наконец успокоившись, я увидел одиноко стоявшее кресло у окна, выходящего на основной двор. На низко расположенных ножках, с изящно отполированными подлокотниками цвета оливы, оно стало спасительным островком мирского спокойствия.

«Как же много задов оно повидало», — подумал я, неспешно присаживаясь. Спинка кресла с небольшим изгибом словно приняла мою спину, и я занял именно то положение, которое было нужно, чтобы наконец отдохнуть. Плотник, видно, создал не одно убранство для отдыха гостей. Определенно чувствовалась его незримая ответственность перед своим произведением и перед нами — теми, кто здесь побывал или побывает.

За окном не было ничего, кроме ветра, нещадно гонявшего откуда-то взявшийся бумажный пакет. Сотрясая стены порывами, он играючи закидывал мусор то вверх, то вниз, то снова вверх, то по кругу. Глаза устали следить за этим повторяющимся танцем за окном, и взгляд тяжело опустился на паркет.

— Добрый вечер, — внезапный гость, будто черт из табакерки, услужливо проворковал над моим ухом. — У вас все хорошо? Воды?

Управляющий терпеливо повторил вопрос.

— Нет, спасибо. Может, рому?

— О! Так вы знаток! Да, вы совершенно правы. Ром — напиток и свободы, и освобождения. Смотря в каких дозах принимать сей эликсир, — хитро дополнил собеседник.

Изощренным мановением руки он подозвал одиноко стоявшего кельнера, быстро что-то продиктовал ему — возможно, на швейцарском. Развернувшись ко мне, он вновь улыбнулся и взглянул в утопленное окно:

— А погода-то дрянь.

Эта фраза никак не вязалась с элегантно одетым, гладко выбритым франтом. На вид ему угадывалось около пятидесяти. Наблюдая за его работой со стороны, я видел: он был как хороший снайпер любое действие как цель, любой взмах руки как выстрел. И снова — «яблочко».

— Итак, наш дорогой гость. Я знаю, что у вас произошло. Соболезную. Ваше утреннее появление было тем еще проявлением злости. Это и грустно, и завораживает, — глухо произнес он. — Но в то же время ваше состояние — идеальный момент для нас, персонала отеля. Мы можем предоставить вам максимально легкое начало этой ночи. А вот и наше начало!

— Простите, но для управляющего вы слишком разговорчивы и бестактны, — возразил я.

— Отнюдь. Мои сутки закрылись буквально несколько минут назад, и, если вы не против, могу я вас поддержать в столь темный час искушения наших душ? — заглядывая мне в глаза, как мне показалось, с легким прищуром, проговорил он. — Витиевато говорите.

Но есть ли у меня выбор? Конечно, я мог бы быть и против, Но не прогоняйте вы меня.

— Так вы еще и поэт! За это срочно нужно выпить! Да, и дайте кубок для меня! — парировал управляющий.

Тяжелые приближающиеся шаги отвлекли меня от нового собеседника. Кельнер, выполнявший распоряжение начальника, с видом неискушенного носильщика тащил в нашу сторону дополнительное кресло для сиюминутного разговора. На грохот от двигаемого кресла послышался недовольный возглас из-за дверей ресторана. В попытке быстрее управиться работник остановился, взглянул на нас каким-то обреченным взглядом и… замер.

— Помочь? — деловито поинтересовался управляющий.

— Спасибо… — И, упершись плечом, кельнер наконец выполнил свою работу.

— Вот молодец! А ром? Ты же знаешь, что стоять и работать — это разные вещи! Это как наслаждаясь прекрасными видами Амазонки, нестись в разверзшуюся пасть черного каймана[5], не делая ничего, кроме как желать быть съеденным.

Наблюдая за этим диалогом, я и правда отвлекся. Назидательный тон управляющего и извиняющаяся фигура кельнера способствовали чему-то новому — тому, что я позабыл за время жизни в этом отеле, за время растворения в возлюбленной.

— А вот и ром! — довольно воскликнул мой собеседник. — За нас! — Салютовал он, передавая мне рюмку.

— Вы правы. Спасибо, что разрядили этот вечер, — прошептал я, опрокидывая шот. — Крепкий.

— Поймите, мы чувствуем наших посетителей и стараемся вернуть их в привычное русло жизни. Вам понравился наш спектакль?

Я недоверчиво на него взглянул.

— Почему «спектакль»?

— А давайте-ка еще по одной. Отлично, и теперь посмотрите на моего помощника.

Взгляд упал на улыбающегося человека, который, прикрывая довольную физиономию, махал мне. В один миг он резко встал по стойке «смирно», а затем, подобно миму, с надрывом потащил в нашу сторону невидимый шкаф, сотрясаясь от беззвучного хохота.

Внезапно отельер поднял руки, и стало тихо-тихо, непривычно спокойно. Собравшись с мыслями и торжественно выдохнув пары алкоголя, он улыбнулся.

— Что бы ни происходило в вашей жизни, Вальтер, мы всегда ждем вас в нашем отеле. Мы понимаем, что жизнь может поставить такие невыполнимые условия, что даже ее сестра, Смерть, с почтением посмотрит на нее. Мы полюбили и вас, и вашу ныне усопшую спутницу. Но сложно как-то усыпить вашу боль и страдания. Мы можем лишь помочь, и, быть может, эта малая толика поддержки вселит надежду в вашу душу. — С этими словами он кому-то взмахнул за моей спиной.

Приглушенные шаги, раздавшиеся позади, заставили меня с нескрываемым любопытством обернуться. Передо мной стоял весь персонал отеля. Камерная тишина изредка прерывалась порывом ветра, играючи ударявшимся в смотровое окно снаружи и уносившим звон сотрясающегося стекла во мглу. Отголоски эха перезвона чем-то напоминали мелодию Рождественского сочельника, так любимую мною в детстве.

Здесь и сейчас происходило что-то невероятное. Каждый подходивший обнимал меня, говорил слова утешения, плакал вместе со мной. Уходящего сменял следующий, который также пытался улыбаться в такт моему пульсу. Прошло какое-то время, и поток сострадающих сменился замыкающим. Вот такой неожиданный сюрприз от заведения. Замыкающим был управляющий. Столь холодный со стороны, он приоткрыл мне свою душу, позволил не сомневаться в себе и пытаться найти новый путь.

— Позвольте спросить: все это — только ради одного меня? Я не видел, чтобы так происходило здесь когда-либо. Правильнее сказать — никогда.

— Не будьте столь тщеславны относительно увиденного. Это урок нам всем о том, как мы одиноки.

С этими словами он поднял руки, и хлопок в ладоши заставил меня открыть глаза.